береги себя, хорошо?

День прошел, как и ожидал парень, скучно и рутинно. Лишь резкие боли при движении предплечий разбавляли его однообразность. Заживало на Кейджи далеко не как на собаке, а это значит, что резкие вспышки нужно будет терпеть минимум полтора месяца. Кожу обжигало огнем, который добирался до костей, выжигая все, что возможно на своем пути. Кейджи читал на форумах, что нужно отвлекаться от мыслей, что нужно дышать свежим воздухом, читать, заниматься, бегать, делать еще какие-то непонятные махинации. Но люди, которые это все пишут, сами были в таких ситуациях? Видимо нет. Акааши любил только рисовать и время от времени читать. Учеба в университете давалась ему сложно, но он всегда, не подавая виду, старательно все запоминал и записывал. Как будто, знания о готическом стиле и его признаках спасут или хотя бы помогут ему в жизни, тем не менее, беспорядочные конспекты всегда украшали его стол. Акааши сидел за столом ближе к десяти часам вечера и аккуратно выводил графитные линии в альбоме. Карандаш мягко скользил по грубой бумаге, оставляя за собой четкий след. Карандаш вел руку, заставляя делать ее хаотичные плавные движения. В голове парня была черная дыра, что давала волю движению руки над альбомным листом. Он просидел в своеобразном трансе довольно долго и, вздрогнув от громкого звука на улице, благополучно вышел из него. На бумаге красовались линии, которые плавно составляли слегка кривое ведро и размытый портрет парня. Того самого соседа сверху. Акааши рассматривал листок бумаги, словно старинный артефакт, поминутно воспроизводя в памяти образ Бокуто. Этот человек заставил его впервые за долгое время улыбнуться искренне, а не той самой поддельной, лживой улыбкой. И заставил на долю секунды смотреть на мир прямо, а не через стеклянную витрину.

если вас настигли мысли о самоповреждении, то поговорите с кем-нибудь

Брюнет так и лег в постель, укутываясь в одеяло и думая о том странном человеке с янтарными глазами.

***

— Акааши, лови! — крикнул радостный голос вдали, пока брюнет собирал одуванчики в поле, аккуратно складывая их в левую руку, где уже красовался желтый венок. В следующее мгновение волейбольный мяч отскочил прямо от румяного лица. Резкая боль окутала голову, а сам парень упал на мягкую траву, жмуря глаза. — Акааши! — приближался голос, меняясь с радостного на беспокойный. — Прости, пожалуйста, я не хотел! Нежная рука перекрыла вид на голубое небо, отодвигая челку назад. — Я тебя сильно ударил? — обеспокоенно спросил мягкий голос. Нежная рука ухватила холодную руку, помогая подняться. Лучезарный мальчишка напротив обеспокоенно глядел прямо в глаза. — Точно все хорошо? Ты одуванчики обронил, — протянул желтые цветы юноша напротив. Его взгляд зацепился за желтый венок, который лежал рядом с одуванчиками. Он медленно поднял его с земли и надел на взъерошенную голову парня напротив. — Ты очень красивый с этим венком. Кейджи очнулся в холодном поту, прижимая правую руку к груди. Сердце выпрыгивало из грудной клетки, задавая пульс под сто тридцать раз в минуту. Юноша ухватился за волосы, пока из его глаз рекой лились слезы. Он ненавидел, что Вселенная вечно напоминает ему о прошлом и давно прошедшем, ненавидел вспоминать и тем более, вновь ощущать те моменты. Те моменты, когда ему было хорошо. Может быть, это есть эгоизм к самому себе, когда ты завидуешь, что когда-то был счастлив. Акааши всегда хотел стереть память или отрубить собственную голову. Всегда хотел просто забыть все, что когда-то было. Холодная вода отрезвила и успокоила бешеное биение сердца. Акааши ненавидел видеть такие сны. Подсознанию не прикажешь и не закажешь сон, как в кино. Но он не понимал, почему даже оно напоминает ему о тех днях и той жизни. Горький привкус кофе проникал в горло, обжигая язык, пока юноша в черном кардигане стоял у окна. Те же деревья, та же улица, те же люди и чувства, жаль, мысли одни и те же. Громкий звон оглушил стены квартиры, заставляя Акааши вздрогнуть в неведении и непонимании. Никто не приходил к нему так внезапно и без предупреждения. Кейджи поставил горячую кружку на стол и тихими шагами направился к двери. Счастливое и приветливое лицо встретило его сразу, как он открыл двери. Там стоял тот самый сосед, про которого из-за размышлений о сне, он успешно забыл. Да и не мог он подумать, что Бокуто придет к нему сегодня и так рано. Котаро стоял, переваливаясь с ноги на ногу и держа руки за спиной. — Бокуто-сан? — хриплым голосом начал парень. — Акааши! Доброе утро. Я к тебе в честь вчерашнего знакомства решил кое-что принести. Извини, за то, что так рано, — замялся парень. В следующее мгновение Котаро вытянул руки вперед, держа перед собой зеленую чашку, накрытую белым полотенцем. Бокуто протянул таинственную чашку парню напротив. Кейджи в недоумении поднял за край полотенце, и его взору представились кусочки черничного пирога, аккуратно наваленные друг на друга. От них пахло свежей выпечкой и корицей, запах которых заполнил всю прихожую. — Я конечно не пекарь от Бога, но я старался, — радостно произнес Бокуто. — Спасибо большое, Бокуто-сан, — искренне улыбался Кейджи, вдыхая приятный запах. — Мне как-то неловко, давайте позавтракаем вместе? — неожиданно для себя протараторил брюнет. А Бокуто, в свою очередь, вспоминая вчерашний опыт и то, что его всю ночь терзала мысль: «Ты должен был остаться у него еще», с неимоверной радостью согласился. Два парня зашли в дом. В душе Акааши, кажись, проснулось чувство, которое до этого дремало глубоким сном. Он чувствует и наслаждается обычным запахом. Бокуто завороженно осматривал кухню, всматриваясь в каждую деталь, будто боясь что-то пропустить. Кухня казалась ему обычной, как миллионы других, но с уникальной деталью в виде листочков, которые находились даже здесь. В планы Бокуто со вчерашнего дня вошло одно очень важное дело, которое он выделил в своем черном ежедневнике: «Узнать у Акааши, почему он носит кардиганы в летний день и разбрасывает листочки по столу» Брюнет поставил ароматную выпечку на стол, пару секунд завороженно стоя над ней. — Присаживайтесь, — послышалось от брюнета. — Чай, кофе? — Давай кофе, — проговорил Котаро. — С молоком и сахаром? — Акааши начал копошиться в ящиках. — Да. Через несколько минут на деревянном столе стояли две темно-серые кружки с кофе. В одной был сладкий капучино с пенкой, когда в другой терпкий вкус американо. — Ты пьешь без молока и сахара? — удивленно уставился Бокуто. — Да, а что? — замявшись, ответил Акааши, который уже взял в руку кусок черничного пирога. — Не знаю, просто очень редко таких людей встречал. — А вы почему любите сладкий кофе? — Акааши откусил кусочек пирога, наслаждаясь сладким вкусом черники и рассыпчатым тестом, которое таяло во рту. — Говорят, что сахар — дофамин, и от него мне иногда становится и правда счастливее, — с улыбкой ответил Бокуто. Дофамин. Кейджи уже видел такое слово на форумах и сайтах. Говорят, это гормон счастья. У него иногда мелькала мысль о том, что его мозг, возможно, атрофировал область, которая должна воспринимать его. Брюнет, задумавшись, жевал кусок пирога, отчетливо чувствуя его сладкий и приятный вкус. — Очень вкусно, Бокуто-сан, — искренне проговорил брюнет. — Спасибо большое, — смущаясь, говорил Котаро. — У тебя все тут так красиво, я бы даже сказал эстетично. — Мне не особо нравится слово «эстетично», извините, но спасибо. — Расскажи о себе, — заинтересованно спросил Котаро. Акааши впал в мозговой штурм. Ему не приходилось представляться дальше фамилии, имени и возраста, и такой вопрос поставил его в тупик. Кейджи пытался составить свой образ в голове по отражению, привычкам, чувствам, но с ужасом понял, что он сам ничего не знает о себе. Взгляд заинтересованных янтарных глаз был направлен на него, заставляя выдавить хоть что-то. — Ну, мне 21, как я вам уже говорил. Учусь в университете, на факультете архитектуры. Люблю черный кофе, читать и рисовать, — спокойно выговаривал брюнет. По выражению Бокуто можно было догадаться, что он ждет продолжения монолога, но Акааши выдавил все, что было возможно, не вдаваясь в подробности о других вещах. — Это все? — кивок со стороны Акааши. — Теперь вы. — Ну, мне 22, я люблю глупые итальянские комедии, изредка готовить и людей. Еще кошек очень люблю. И сов. Я думаю, что это по-настоящему интересное животное. Я бросил учебу в университете, но увлекаюсь психологией. Очень люблю гулять и раньше играл в волейбол. Кейджи восхищался тем, что Бокуто может так много о себе рассказать. А по сути, то все были обычные простые вещи, которые приносили парню радость. И никакой сахар ему не был нужен. Но внимание брюнета привлекло «психология» и, напрочь позабыв обо всем, он спросил Котаро: — Бокуто-сан, а с точки зрения психологии, можно самому стереть воспоминания? — свой собственный голос звучал слишком громко для восприятия. — Знаешь, я сам думал об этом, — с энтузиазмом начал Котаро. — Ученые считают, что можно, но это очень сложно. Воспоминания состоят из событий, чувств или предметов. Рано или поздно что-то тебе все равно напомнит о чем-то, что-то попадется на глаза, и ты все вспомнишь, как бы сильно не старался забыть. Все, что мы делаем, строится на воспоминаниях. Кофе давно остыл, а голову Кейджи окутал вихрь размышлений. Он давно уже достроил дом на фундаменте воспоминаний, который запирал юношу в себе и который нельзя разрушить. — Единственный способ избавиться от воспоминаний — это заменить их, — послышалось со стороны Бокуто. — Если ты помнишь что-то плохое, то его надо заменить чем-то хорошим. — А если эти воспоминания хорошие? — задумчиво выдал брюнет. — Я не вижу смысла их заменять, думаю, их просто нужно отпустить. Тишина воцарилась между ними, давя на стены кухни и на голову Акааши. — Тебя что-то беспокоит, Акааши? — обеспокоенно отозвался Бокуто. — Нет, все хорошо, — глоток черного холодного кофе осушил рот брюнета. Парни проболтали о повседневных вещах до полудня, до момента, когда Бокуто понял, что в 12:30 уже должен быть в парке на встрече с «непонятным типом», как он выразился. Черно-белая макушка удалилась за порог квартиры, счастливо махая рукой на прощанье. Через некоторое мгновение, ее обладатель на долю секунды развернулся, подбегая обратно к Акааши. - Я совсем забыл, дай мне свой номер, пожалуйста. Кейджи пользовался телефоном крайне редко, заходя лишь изредка в социальные сети. Обычно, телефон глухо пылился на диване, не подавая каких-либо признаков жизни. На него приходили лишь сообщения о пополнении баланса раз в полгода и предупреждения об оплате коммунальных услуг. Звонок брюнет слышал последний раз около трех месяцев назад, когда ему по ошибке позвонила какая-то девушка. Акааши заметно опешил, вспоминая, где сейчас находится тихий, как сам он, телефон. Он подошел к заваленному столу, начиная отодвигать все листочки в разные стороны. Черный экран показался под недавним скетчем, на котором красовался Бокуто с его лучезарной улыбкой. «Иронично» - подумал Кейджи, включая телефон. Десять процентов. Как он и ожидал. - Лучше введите свой номер, Бокуто-сан, - проговорил брюнет, передавая гаджет в теплые руки Котаро. Звук поочередного нажатия клавиш начал разноситься по квартире. Бокуто быстро вбивал ряд из чисел с привычной улыбкой на лице. Котаро протянул брюнету телефон, в котором впервые за долгое время что-то изменилось. Теперь в списке контактов виднелось «Бокуто» в верхней строчке. - Спасибо большое, Акааши, - проговорил гость, выходя за дверь квартиры. - Вам спасибо. Черничный пирог стоял на столе кухни, а Акааши копошился в ящиках в поиске аптечки. Белые бинты местами окрасились в бледно-красные оттенки, побуждая содрать их и сменить. Множество глубоких порезов раскрылись от движений рукой в течении последних двух дней и причиняли дискомфорт. Хотя, о комфорте в такой ситуации не могло быть и речи. Пока Кейджи как можно аккуратней менял мотки ткани, в его голову взбрело слово «эстетично», которое сказал Бокуто. Акааши не считал себя эстетом. Романтизировать что-то: было по его мнению самой ужасной привычкой. В век романтизации насилия, порезов и самоповреждения, граница между здравым и приукрашенным напрочь стерлась. Люди забыли о том, что булимия — это бесконечные боли в желудке, а не худое тело. Селфхарм — это ненависть к себе и боль до мозга костей, а не красивые шрамы на запястье, а быть одним — это не тишина квартиры и неприступность, а тяжелая гиря на душе. И никакой эстетики здесь нет. От вида порезов тошнит, но он привык просто молчать.

пока его молчание затягивало петлю на его шее

Акааши думал о Бокуто, о черничном пироге и об остывшем кофе.