Сияние

— Киллиан, это Оноре. Оноре, это Киллиан, мой сын, — сказала Мэхиген. Дети уставились друг на друга. Оноре Киллиан приглянулся, хоть и вызвал странное чувство разочарования и обиды. Он счёл это той завистью, которую испытывал к детям, имеющим семью. Мальчик рассматривал ребёнка, пытаясь не пересекаться взглядами. У Киллиана были светло-каштановые волнистые волосы, серо-голубые глаза, смазанные черты детского личика, как и у лорда. Они довольно похожи, только глаза той же формы, что у матери. И такой же формы само лицо. Брюнет сглотнул подступивший к глотке от волнения комок, и через силу выдавил из себя: — П-привет. Он попытался быть доброжелательным и вежливым с сыном герцога. Киллиан же нахмурился, скользнув по нему беглым взглядом, и грубо оттолкнул от герцогини. — Уйди! Мама, зачем он тут? — раздражённо спросил герцог. — Он наш гость, нельзя так говорить, — ответила Мэхиген, гладя Оноре по голове. Брюнет с нараставшим чувством вины сидел, не смея поднять на Киллиана глаза. Зачем герцогиня привела его сюда? Зачем она так ласкова? Зачем маленький герцог так на него злится? Что он сделал? Он же не просил ни о чём. — Он выглядит нищим, — недовольно говорил Киллиан, смотря на Оноре. — Папа говорил, что нищим в замке не место. — Он имел в виду пьяниц. — Всё равно! Пусть он уйдёт. — Нет, — строго сказала графиня, повернувшись к Оноре лицом, и продолжив вытирать его измазанное кремом личико. Тут Киллиан возмущённо посмотрел на мать. Оноре испуганно посмотрел на него, затем на герцогиню. В лице его читалась мольба о защите. Мэхиген погладила его по макушке, немного улыбнувшись. — Что такое, дитя? Почему ты так смотришь? — Мама! — Киллиан ревниво отпихнул от неё брюнета и залез на колени. — Больно же, — чуть не плача от удушливого чувства вины и обиды произнёс Оноре дрожащим голосом. — Нельзя так делать, — нахмурилась герцогиня, спустив с себя Киллиана. — Разве отец говорил тебе, что можно так с гостями обращаться? Шатен в ступоре посмотрел на мать. Она только что предпочла ему какого-то нищего сироту? Он ревностно следил за тем, как мама подняла с пола этого Оноре, как усадила его на кровать, как ласково гладила по голове и щеке. Герцогиня посмотрела на ревнующего сына, и с присущей ей лаской подозвала его к себе. — Зачем ты так злишься, сынок? Разве он обидел тебя? — сказала она. — Почему ты так с ним обращаешься? — буркнул маленький герцог, сложив руки на груди и смотря в пол. — Он чужой. В сердце Оноре словно раскалённым железом выжглись эти слова. Чужой. Хоть он и понимал, что это правда, это больно ударило его, задев самую душу. Руки задрожали, а из глаз покатились непрошенные слёзы. Чужой. Он всегда будет чужим, и ничего кроме боли, голода и вечного одиночества не будет сопровождать его до самой смерти. — Он ребёнок, Килл. Такой же, как и ты, — отвечала Мэхиген, приобнимая Оноре, чьи слёзы она ещё не успела заметить. — Ему некуда идти. Если бы у тебя не было меня с отцом, тебе не было бы обидно от таких слов? Герцог молчал. Затем он посмотрел на Оноре, который пытался незаметно вытереть слёзы. Так он действительно сирота. Ладно, он бы мог принять то, что в их доме находится незнакомый ему нищий ребёнок, но как он смеет забирать его маму? Она его, и только. И всяким там сиротам он её трогать не разрешит. Тут у Оноре вырвался случайный всхлип. Мэхиген повернула голову к нему, и прижала к себе, обнимая и укачивая. — Чшш, почему мы плачем? — ласкала его она, гладя по затылку и спине. — Всё будет хорошо, Оноре, тише. — П-простите, — всхлипнул тот в тело герцогини, стараясь не смотреть Киллиану в лицо. — Килл, дорогой, тебе разве не пора ужинать? — обратилась она к сыну. — Отец наверняка уже тебя заждался. — Я хочу с тобой, — слегка растерянно сказал мальчик, смотря на плачущего сироту. — Ты иди, а я сейчас тебя догоню, — Мэхиген поцеловала его в лоб. Шатен поцеловал мать в ответ, и нехотя вышел. Он намеревался спросить у отца, откуда Оноре в их замке. И надеялся, что завтра этого сироты здесь уже не будет. Герцогиня, едва сын вышел, бережнее обняла Оноре и подняла его личико, взяв за щёчки и вытирая слёзы. — Тише-тише, маленький, не надо плакать, — нежно говорила она уме, стараясь успокоить. — Зачем я вам? — всхлипнул Оноре. — Какой ответ ты хочешь услышать? — Я… не знаю. — Давай мы с тобой успокоимся. И извини пожалуйста за Киллиана, мне жаль, что он так тебя обидел. — Я же правда чужой… — Чшш, — она поцеловала его в лоб. Оноре густо покраснел и растерялся. Его никогда не целовали. Он не знал, что на это ответить, и замер, беспомощно смотря на герцогиню, которая продолжала ласкать его и обнимать. — Ты, верно, устал. И уже вечер, тебе нужно поспать. Возразить ему не дали всхлип и зевок. Только сейчас мальчик вспомнил, что за всё это время он спал только в приюте, а в возке дремал, просыпаясь от каждого резкого звука. Мэхиген ласково улыбнулась, поглаживая его по бокам. Затем, подбросив, взяла на руки, резким движением сорвав с кровати покрывало. Оноре растерянно пялился ей в лицо. Сама герцогиня накормила его, поцеловала, и теперь укладывает спать. А вдруг, это всё сон? Вдруг, он сейчас проснётся в повозке компрачикосов, с повязкой на глазах и тряпицей во рту? Мэхиген спустила его с рук на пол, и достала из шкафа длинную ночную сорочку белого цвета. — Держи, — сказала она, протягивая ему её. — Ты очень худой, она первое время будет великовата, но потом станет в самый раз. Оноре с недопониманием взял из белых рук герцогини сорочку, рассуждая над её словами. Затем сглотнул, всхлипнув, и переспросил: — Первое время? Вы хотите сказать… — он осёкся. Ему не хватило духу задать вопрос, от которого всё его существо трепетало. — А что такое? Думаю, через месяц она станет тебе в пору. — Я не о том. Вы просто так сказали, будто… будто… Не может, не позволяет страх и застенчивость. Мэхиген вновь улыбнулась, гладя его по голове. — Я знаю, как я сказала, — ответила она на заданный не до конца вопрос. Затем тихо вздохнула. — Переоденься, дитя. Я отвернусь. Оноре робко кивнул и немного отошёл ей за спину, пока герцогиня взбивала и поправляла подушку. Сама же она была в раздумьях. И пока мальчик снимал с себя заношенную рваную рубаху, Мэхиген думала о том, как хотела бы его оставить. Он слишком робкий и хрупкий, чтобы вернуть его в ненавистный ей приют. Её тянуло к нему, жажда вырастить этого ребёнка обуяла душу герцогини. Такой худой, запуганный, забитый… такой беззащитный. Она не рискнула сию же секунду давать ему обещание, что оставит у себя, ведь в случае возражения мужа это бы значило разбить детское сердечко. И Киллиан… её сыну не понравился Оноре. Но может, он передумает, когда узнает его получше? Хотелось надеяться на это. Взбив подушку и поправив одеяло, Мэхиген вдруг ощутила, как её слегка дёрнули за подол платья. Она повернула голову, увидев переодетого в сорочку Оноре, привлекавшего её внимание и дававшего понять, что он закончил. Женщина погладила его по тёмным волосам. — Ложись, Оноре, — сказала она мягко. — Герцогиня… спасибо вам, — тихо-тихо сказал он. — Не стоит, дитя, — улыбнулась она нежно. — Стоит, — шёпотом возразил мальчик. Он робко заполз на кровать и посмотрел на герцогиню. — В чём дело? Тебе что-то нужно? — спросила она. — Я… я… я никогда не спал один, — он зарделся и опустил голову. — Простите. Мэхиген умилилась ему. Затем легла на кровать, повалив мальчика рядом с собой, укрыла одеялом, и чмокнула в красную горячую щёчку. — Всё будет хорошо, мальчик мой, — тихонько сказала она. Оноре растрогался чуть ли не до слёз. Он закрыл глаза и уткнулся в женщину лицом, пока та его обнимала. Ему просто не верилось. На какой-то момент ему даже почудилось, что у него появилась семья. Мальчик долго не мог устроиться так, чтобы слишком нагло не прижиматься к герцогине, после чего она подняла на нём одеяло до подбородка, погасив горящую на прикроватном столике свечу, и убрав его тёмные волосы с глаз. Затем Мэхиген тихонько чмокнула его в висок, и тихонько запела: — По улицам города мчался Вниз горных вершин ездок. По дорогам, ступеням из камня Он мчался на милой вздох. Ведь она — драгоценная тайна, Позор, и небесный дар. Ни цепей нет, ни замков, а только Её поцелуя жар. Из злата руки холодны, руки женские теплы. Из злата руки холодны руки женские теплы… Мягкий и ласковый голос заставил его успокоиться. И пока герцогиня пела для Оноре колыбельную, он постепенно провалился в сон. И засыпая, он уже видел картины с лугами, герцогиней, солнцем. И будучи увлечённым этими снами, он тихо пробубнил: — Мама… Мэхиген не смогла сдержать улыбки. Видя, что мальчик заснул, она вновь коснулась губами его румяной щёчки. Затем она тихонько встала, получше укрыла Оноре, и бесшумно выскользнула из комнаты. Проходя по коридору в сторону обеденного зала, герцогиня подбирала слова, чтобы рассказать мужу о своих намерениях. В отличие от большинства женщин схожего с ней положения в обществе, Мэхиген не была в супружеском рабстве. Она любила герцога, а он любил её. Никогда он не скупился на подарки для своей герцогини, никогда не изменял, и был щедр на ласки. В ответ Мэхиген была верна ему, всегда была на его стороне, никогда не обделяла своей нежностью. Она умело говорила с ним, когда какой-нибудь каприз должен был быть исполнен. Герцогиня придерживалась правила: «Дать мужчине почувствовать себя главным, а после просить чего угодно». Мэхиген вошла в залу, где за широким столом её ждали герцог Кимерис с сыном. Оба повернули к ней головы. — Что же ты так долго? Я заждался, — сказал Кимерис, отодвигая жене стул и целуя руку. — Прости меня, друг мой, мне не хотелось морить тебя голодом, — с нотками сожаления произнесла женщина, садясь. В зал подали еду. Пока Киллиан возился с кроликом, герцог счёл нужным посвятить герцогиню в дела, касавшиеся компрачикосов и оставленного у них сироты. — Мальчика, которого ты забрала сегодня, купили в приюте при соборе святой Софии. Кроме него были ещё двое, которых успели увезти. — Бедные дети, — по-странному холодно произнесла Мэхиген. — А компрачикосы? — Их казнят завтра. — Я тебя прошу, без лишней жестокости. Мне тяжко при мысли о том, как люди мучатся. — Они сами мучили других. С чего мне их жалеть? — Я не прошу сохранить им жизни. Я прошу о быстрой смерти. — Раз на то пошло, то все мы умираем. Что за радость — делать с ними это быстро? — Кимерис, — герцогиня взяла его бледную пухлую руку, поглаживая и заглядывая в серебристые глаза. — Пожалуйста. Мужчина помолчал, рассматривая малахитовые глаза жены. Затем недовольно вздохнул, закатив свои, и ответив: — Подумаю. — Спасибо, мой дорогой, — герцогиня поцеловала его щёку, вернувшись к еде. Кимерис изучающе на неё поглядывал. Нет, разумеется он не первый год её знает, ему не ново слышать её просьбы об устранении лишней жестокости, но всё же каждый раз он задаётся вопросом: зачем? Зачем жалеть тех, кто уродует детей? Зачем быть снисходительными к ворам и убийцам, которых ловят в его землях? Он воздаёт им то, что они заслужили своими деяниями. Герцог не верил в бога. Он был ярым сторонником рационализма и справедливости, и считал, что делает всё по чести. От этого он не понимал Мэхиген, которая время от времени просила его быть мягче. Кимерис иногда думал, что она дана ему для того, чтобы уравновешивать его жёсткость и суровость. В действительности же он не был слишком уж жестоким. Он был справедливым, только и всего. В сыне он стремился воспитать твёрдость, рациональность и хладнокровность, однако понимал, что излишество этих качеств может стать почвой для жестокости, которую так не переносит герцогиня. Лишь с ней он становился мягок и податлив, лишь она могла видеть его колебающимся, неуверенным, взволнованным и даже порой напуганным. Кимерис верил Мэхиген, а Мэхиген — ему. После ужина Киллиан был отведён матерью в свою комнату, где она укладывала его спать. — Мама, а Оноре завтра уйдёт? — спросил мальчик с надеждой. Герцогиня поджала краешек губ, гладя по лбу сына. — Куда ему идти, Киллиан? Он сирота, он один во всём мире. Разве тесно тебе станет, если он поживёт в единственной комнате? — Не станет, но я не хочу с ним жить. — Почему? — Он мне не нравится. Он нищий и трус. — Разве если бы он был богатым трусом, ты бы его оставил? После этих слов Киллиан замолчал. Он понимал, что не любит Оноре за то, что тот — сирота без роду и племени. За нищету. За слёзы. Уже в столь малом возрасте мальчик успел понять, что такие как Оноре — не ровня ему, сыну герцога. Ему и в голову не приходило, что он может быть благороднее и добрее тех, кто был равен Киллу. Он просто не думал об этом. Мэхиген укрыла сына одеялом и поцеловала в щёку. — Засыпай, сынок. Доброй ночи. — Доброй, мама, — зевнув, ответил мальчик, закрывая глаза.