Сияние

Кимерис проводил его взглядом, дожидаясь, когда приёмный сын выйдет за дверь. Затем повернул голову к жене и Киллу. Мэхиген поцеловала ребёнка в лоб, гладя по густым волосам. — Пойдём, тебе в самом деле пора ложиться, — сказала герцогиня, взяв сына за руку. Оба прошли мимо герцога. Уложив Киллиана, Мэхиген ласково коснулась его щеки губами и вышла, направляясь к Оноре. Конечно, она понимала, что Килл обидел его, и что неправильно было так нежить его на глазах младшенького. Герцогиня хотела попросить прощения за это. Оноре и без того робок и чувствителен, меньше всего на свете она желала обидеть его. Мэхиген подошла к комнате Оноре и постучала. — Оноре, милый, это мама, — сказала она, шагнув внутрь. Войдя, Мэхиген увидела лежавшего на краю кровати мальчика, вздрагивавшего и сжимавшего руками одеяло. Герцогиня подошла к нему и посмотрела в лицо. По его пухлым щёчкам скатывались слёзы, глазки опухли и немного покраснели, нижняя губка немного подрагивала. Сердце женщины сжалось от невыразимой печали и боли от его слёз. Мэхиген села рядом, затем легла и обняла сына. Оноре всхлипнул, после чего повернулся к ней лицом и уткнулся в мать, содрогаясь и плача. Герцогиня поцеловала его в мягкие волосы и прижимая к себе. — Мальчик мой, Оноре, сладенький, не плачь, — тихо говорила она сыну. — Расскажи, что случилось в замке? Мальчик вновь всхлипнул, затем втянул воздух, пытаясь хоть немного успокоиться и выговорить хоть одно слово. — Один мальчик спросил моё имя и чей я. Я ответил, и он засмеялся, сказав, что у Килла нет и никогда не было брата. Я сказал, что правда твой сын, он снова не поверил. Потом меня ударили, а потом я увидел Килла. Он ничего не сделал. Он только сказал… — Оноре замолчал, поджав губы. Мэхиген нежнее обняла его, целуя и вытирая слёзы. — Что он сказал, дорогой? — Сказал… «Не трогай его. Он мерзкий приёмыш, которого мама оставила из жалости». После этого Оноре сильнее заплакал, отстраняясь от матери. — Это ведь правда, — всхлипнул ребёнок. — Я всегда буду для тебя чужим. — Оноре, — Мэхиген приподнялась на кровати, взяв его заплаканное личико ладонями и смотря в голубые глазки, — я люблю тебя. Ты мой сын. И никто в целом свете не отнимет тебя у меня. Эти слова пробудили в сердце мальчика новое трепетное чувство. Не зная, как это объяснить, он лишь сильнее расчувствовался, позволив себя обнять и прильнув к груди приёмной матери. Он не понимал, что то, что он чувствует — та любовь, которой проникается ребёнок к матери в моменты подобных откровений. Да, он в самом деле приёмыш. Тут уж ничего не поделаешь. Но за моменты ласок Мэхиген он получал столько любви, сколько не испытывал ни от кого за всю свою недолгую жизнь. Она одна вызывала в нём то трепетное чувство, взывавшее к тому, чтобы никогда её не огорчать. Конечно, папу он тоже любил. Хоть он и не гнушался тем, чтобы отругать его как следует, если он что-то натворит. Но он ругался не больше, чем на Киллиана, а это не могло не успокаивать. Оноре не знал, и винил себя в том, что привязан к Кимерису не так, как к Мэхиген. Разве мог сирота знать о том, что зачастую дети больше любят маму? — Я тебя тоже люблю, — тихо сказал он. — Очень-очень люблю. — Я верю, мальчик мой, — ответила ему мать, целуя и лаская. — Я тебе кое-что скажу, только пожалуйста запомни это, хорошо? — Хорошо. — Тебе не суждено править, и быть может тебя не раз будут оскорблять дворяне, этого я отрицать не могу. Не слушай их. В одном твоём мизинце больше благородства и доброты, чем во многих лордах и пэрах Франции… да вообще всего мира. Ты так чувствителен, и тебе будет сложно, но я прошу тебя, не слушай их. Льва не должно волновать мнение овец, мой дорогой. Оноре внимал каждому слову, смотря матери в глаза. Он кивал, запоминая сказанное. — Обещаешь не слушать их, мой мальчик? — Обещаю. — Спасибо, дорогой, — Мэхиген поцеловала его, укачивая в своих объятиях. — Мне очень жаль, что твой первый бал был таким. Ребёнок помолчал, чувствуя, как понемногу успокаивается. Затем он несмело заметил: — Но зато я увидел императора. Мэхиген чуть изумлённо посмотрела на него. Затем улыбнулась. — Да, ты прав. Не все дворяне видели его в твоём возрасте. — Правда? — Конечно. Ты — исключение. — А почему его не все видели? — Потому что император очень часто уезжает в военные походы. У него ведь много дел. Он снова помолчал. — Он выглядел хорошим. — Он в самом деле хороший человек. Самолюбив конечно, — чуть усмехнулась герцогиня, — но он добрый. — Тогда зачем ему войны? Мэхиген замолчала. На подобный вопрос она и сама не знала ответа. Зачем Наполеону войны? Одно дело — расширение границ, и второе — бесконечный ужас и резня. Впрочем, сложно представить себе расширение границ без резни. Но должен же им быть конец, разве нет? И зачем ему самому уезжать? Его могут убить, ранить, похитить, отравить… что будет с Францией, когда его не станет? И что будет с ней, с Мэхиген? — Мама? — повторил Оноре, выдернув женщину из размышлений о старом друге. — Мамочка? — Я… я думаю, у него свои мысли по этому поводу, радость моя, — ответила она малость растерянно, продолжая ласково улыбаться. — Быть может, как-нибудь спросишь его об этом сам. Теперь же давай переоденемся, тебе нужно поспать. Оноре кивнул, встав с кровати и расстёгивая свой костюм. Когда он стоял перед Мэхиген с обнажённым торсом, взгляд герцогини упал на его поясницу, где красовался шрамчик. Женщина приобняла сына, гладя по нему. — Оноре, я всё хотела спросить, откуда он у тебя? — сказала она. — Кто? — не понял ребёнок. — Шрам. Вот тут, — она положила ладонь на него. — У меня шрам? — изумлённо выдал Оноре. — Ты не знал? — Нет… наверное, он остался после приюта. — Что же там с тобой случилось? — Вообще много чего… я думаю, он мог остаться от розг. — Он не похож на шрам от розг, — Мэхиген погладила Оноре по спине. — Больше напоминает след от острого предмета. Ты не мог сильно пораниться? — Я не помню, — стыдливо признался мальчик. — Ничего, — она поцеловала его в лоб. Переодевшись, Оноре залез на кровать. Мэхиген укрыла его одеялом, и хотела выйти, но сын взял её руку и тихо попросил: — Мама, почитаешь мне? Пожалуйста. — Ты ведь уже прекрасно читаешь сам. — Я… я просто… я не могу, — промямлил мальчик. — Ты снова не видишь? — заботливо спросила герцогиня. Оноре кивнул. Женщина взяла с его полки одну из книг и села на край кровати, гладя ребёнка по волосам и открывая её. Ей было странно, ведь доктор ещё месяц назад говорил, что мальчику лучше, и уже нет необходимости носить очки. Похоже, Оноре снова нужно будет с ними походить. Вскоре ребёнок задремал, немного надув губки и посапывая. Нежно поцеловав его, Мэхиген вышла из комнаты и направилась в их с мужем спальню. Там она застала недовольного Кимериса за письменным столом с бумагой в руке. Женщина подошла к нему, обняв за выпиравший сильнее обычного в последнее время живот. — Что-то случилось? — спросила она. — Случилось, — словно оскорблённый содержанием письма ответил герцог. — Просветишь меня? — Император объявил войну России. Клянусь тебе, добром это не кончится.