Все было совсем не так

      Пока ушедший от дел Ноно и достающий звонками из Японии Емицу («бывший Внешний советник Емицу», — удовлетворенно тренькает интуиция) всеми силами пытались испортить добросоюзнические отношения Вонголы и Мильфиоре, активизировался, казалось, давно уничтоженный враг.       Эстранео.       Эта семья — словно плевок в душу Рокудо Мукуро: Туман мечется и грозит уничтожить все на своем пути к заветной цели. Проблема в том, что у него есть все резоны паниковать: даже те опыты, о которых было известно, бесчеловечны, за гранью разумного.       Что могут отколоть сумасшедшие ученые спустя десять с лишним лет, предсказать не возьмутся даже провидицы Джильо Неро.       Тсунаеши ужесточает контроль на всех постах и спускает Мукуро с поводка: пусть порезвится. Если кто и умеет ловить рыбку в мутной воде чужими руками, так это Туманы. Туман же, чьи цели, пусть и временно, совпадают с твоими — незаменимый союзник.       «И ведь так окопались, что даже у Вендиче нет зацепок», — напряженно размышляет Тсуна после переговоров с Бермудой. Значит, либо они совсем где-то далеко, либо, наоборот, прямо у Вонголы под носом.       Интуиция предупреждающе тренькает — очередные кроты в Семье семей? Будто и не было шести месяцев тотальных проверок и регулярных зачисток. Значит, опять связываться с Лар, Хром, Такеши…       «Хм, может, попросить Реборна тряхнуть стариной за отдельное вознаграждение?»       Рабоче-кровожадный ход мыслей прерывает визит Бьякурана и Юни.       — Что стряслось? — у Тсуны хронический недосып последнюю неделю, раскалывающая сознание интуиция и ощущение, что, по меньшей мере, половина своих фигур выступает за другого игрока.       — Эстранео в сговоре с Девятым поколением, вот что стряслось, — ворчит Бьякуран, плюхаясь на диван, и трясет закрытой пачкой зефирок. — Твое руководство Вонголой оказалось настолько эффективным, что старперы в Альянсе рискнули заключить сделку с дьяволом, только чтобы подвинуть тебя с трона. Там у каждого, конечно, свои интересы, но сильная Вонгола не нужна никому из них.       — Даже Ноно с Емицу? — интуиция обреченно поддакивает, мол, «и эти туда же».       Власть за спиной трона лучше отсутствия какой-либо власти.       Юни фыркает и смешно морщит курносый нос:       — Им нужна сильная Вонгола на их условиях. Желательно, целиком и полностью лояльная и подконтрольная предыдущему руководству.       — А я, как всегда, не вписываюсь в чужие представления о прекрасном, — фыркнула Тсуна, подтягивая к груди колени. — Чту заветы Примо, усекаю коррупцию, разбираюсь с перебежчиками.       — Как сказал где-то когда-то несравненный я, Вонгола — колосс на глиняных ногах, — глубокомысленно заявляет Бьякуран, все же вскрывая пачку зефирок и задумчиво закидывая в рот первую сахарную сладость. — Страшнее то, чем Эстранео смогли купить вонгольцев.       — Ешимунэ, — шепчет в озарении Тсуна. — Они вернут им Ешимунэ: клон, параллельные миры, воскрешение… Вариантов масса, но это будет Ешимунэ.       В конце концов, Емицу Савада никогда особо не хотел, чтобы у него рождалась дочь.       Юни только переглядывается с Бьякураном и решительно кивает:       — Значит, быть войне.       Для них, трех частей единой Три-ни-сетте, в этой войне есть только одна сторона: их собственная. Вонгола не знает и не понимает, что любой, выступивший против одной из них, автоматически становится врагом для двух других.       И то, что детище Примо обернулось против преемницы его Воли, ничего не значит ни для хранителя Маре, ни для провидицы Джильо Неро.       Тсунаеши Савада — их, а значит…       — …быть войне, — соглашается Тсуна и напоминает себе поговорить с учителем и шаманами о завещании.       Интуиция недвусмысленно говорит, что в этой войне ей не выжить, но обезопасить остальные элементы их трио она успеет.

***

      — Юни-Юни, сколько мне осталось? — насмешливо напевает Тсуна.       Реборн привычно прячет за шляпой гнев и устало облокачивается на стену: что вы, негласные консильери Вонголы не подслушивают у дверей своего начальства, просто… так, само собой иногда случается.       Реборн не говорит, а Тсуна и подавно, но их игра в кошки-мышки явно зашла куда-то не туда, превращая медленный и — что скрывать — приятный процесс настройки и гармонизации элементов в нечто более личное, сокровенное.       Реборну кажется, что где-то там над ним смеется вселенная: ты так хотел ощутить Гармонию Небес? Получи и распишись, только будь готов, что твое Cielo захотят уничтожить свои же люди.       И разорвать бы эту тонкую, непрочную нить обоюдной связи, вот только сам аркобалено не готов сдаться: укрепляет, сплетает в канаты, гремит цепями, стремясь удержать свое гречишное Небо. И, чувствуя малейшие отклики с той стороны, лишь удваивает усилия.       У Тсуны всех истинных хранителей — лишь он да безымянный Туман, гуляющий сейчас где-то в районе северной Франции. На его вопросы девушка лишь неопределенно мотает головой и мимоходом сообщает:       — Я знала, что в этом прогнившем мафиозном мире не доживу и до 21 года, Реборн. Если что Вонгола и умеет, так это отпускать вперед ногами. Думаешь, зря я так скрывалась от всех вас тогда, в Намимори? Зря не допускала нашей связи? Этим, — она мотает головой, явно имея в виду хранителей Ешимунэ, — ничего не сделается, даже отката от обрыва связи не прилетит. Но вот ты, мое Солнце… Тебе будет больно.       Никогда Реборн еще так не ненавидел и не любил кого-то одновременно.       — Уже сдалась, Никчемная Тсуна? — ударить, поцеловать, схватить в охапку, отпустить, заклеймить, что с тобой сделать, сумасшедшие мои Небеса?       В глазах Тсунаеши — гречишный мед, почти черный, сливающийся со зрачками:       — Никогда, сумасбродный киллер-репетитор Реборн.       И вот опять: «Юни-Юни, сколько мне осталось?»       Полгода, год, месяц — какая разница, если этого так мало, ничтожно мало перед расставанием с драгоценными Небесами. Реборн — сильнейший из аркобалено, но даже ему не удержать эти Небеса в одиночку. Да и как остановить ту, что готова сама удалиться со сцены?       — Знаешь, дядя Реборн, — Юни подкрадывается практически незаметно к облокотившемуся на запертую дверь аркобалено. — Даже если у Тсуны ничего не выйдет с уничтожением Эстранео, дедушка Шахматоголовый не откажется помочь основе равновесия. Только придется снова ждать.       А самое страшное, что Реборн и вправду готов довериться ненавистному шаману и ждать — только бы жили его Небеса.

***

      — Тсу-на-е-ши, ну где же ты, сестричка, — слышится совсем рядом знакомый голос.       — С детства ненавидела эту привычку Ешимунэ подкрадываться и пришептывать, — фыркает Тсуна в отвращении, поправляя невидимые складки на идеально красном платье       Сегодня в программе вечера — опера только для своих, мафиозных кругов: все члены Альянса, включая Ноно и сотоварищи приглашены на «Норму». Весь блеск и ужас высшего света мафиозного мира присутствует здесь: роскошь дам, блеск бриллиантов, галантность кавалеров и брызги шампанского.       Все, как и полагается в качественной постановке, если не брать во внимание ловушки производства Мукуро-Хром и скрытно расставленных по стратегическим точкам снайперов.       «Если играть, то по крупному», — думает Тсунаеши и готовится дать лучшее выступление за всю свою недолгую, но яркую карьеру донны Вонголы.       — Никогда не одобрял эту его привычку пялиться на тебя, tesoro, — ворчит Реборн, аккуратно касаясь выпавшего из прически локона.       Как сладко и как больно знать такого Реборна, быть рядом, но не позволять себе не то что лишнего касания — посторонней мысли. Потому что жадное Солнце так и тянет к себе, шепчет сладкие обещания, манит-манит…       Вот только Тсуна знает наперед все те варианты, к которым ведет ее сегодняшний вечер (спасибо вам, Юни, Ария), и, чтобы пережить его с минимальными для всех любимых людей потерями (простите, мастер, шахматы давались Тсуне лучше го), придется поставить гамбит в лице одной маленькой Тсунаеши.       Кольцо, таящее в себе Волю Примо, холодеет на пальце: поздно возражать, дедушка. Примо ведь мог отказаться от прямых потомков крови или вовсе принять Занзаса: от навязанного брака Тсуна бы скрылась у друзей. От того, что раньше было ее родным братом, и его союзников, наоборот, приходится скрывать семью ее сердца.       Только бы Реборн чего не учудил.       — Снова думаешь обо мне, tesoro? — эта ухмылочка бесит Тсуну с 15 лет, когда мелкий еще аркобалено ввалился к ним в дом с шокирующим заявлением.       — Дни и ночи напролет, — ласковое касание губ к запястью выбивает из головы ненужные мысли и заставляет сосредоточиться.       Пламя вызвать не получится сегодня ни у кого: здание надежно экранировано специально на случай столкновений Пламенных — во избежание. Даже у Туманов работают только предварительно заготовленные и заботливо расставленные ловушки, а значит…       Придется играть в нелюбимую Тсунаеши «ловлю на живца».       Ешимунэ (или то, что им было — все-таки зомби, какая мерзость) ведется: несет какую-то чепуху, скалится, жадно раздевает глазами так, что отвращением искажаются лица дражайших папеньки с дедулей.       Может, теперь им станет понятно, почему «Тсуночка» всячески избегала любого контакта с любимым братишкой? Ненависть, приправленная похотью, страшит Тсуну даже сейчас.       Лучше бы и правда умереть, чем вот это все.       Дальнейшее запоминается урывками: перестрелка в амфитеатре, захват оставшихся Эстранео, голодный блеск в глазах Мукуро, потасовка с Ешимунэ.       Реборн стреляет в Еши, в Тсуну стреляет… нет, не Гокудера — пришедшая с ним под руку малышка Хару.       Тсуна ухмыляется, глядя, как ее «выносит» Ураган десятого поколения: Хаято болезненно реагирует не то что на предателей — даже на намеки неверности в «стройных мафиозных рядах». Узнать, что твоя девушка готова пойти против босса ради какого-то зомби…       Хару не жилец, а там одна ниточка потянет другую….       Впрочем, Тсуне не до этого, по большому счету: она сейчас как бы немножечко умирает и, судя по чертыханиям Реборна и причитаниям Юни, делает это вполне успешно. Надо бы им напомнить про кольцо — «прости, дед, но пора бы уже смириться и перестать проявлять норов».       Наследникам Воли не нужна Вонгола, а Вонголе — истинное видение Примо. Ты как ширма, дед, красивая и очень удобная ширма, такая, из плотной непрозрачной ткани. Самое оно для фокусов, как в цирке-шапито, приехавшем в Намимори далеким летом пятнадцать лет назад…       — Ты знаешь, а ведь мы с тобой так даже и не поцеловались, — удивленно замечает Тсуна, старательно не обращая внимания на расползающееся на животе кровавое пятно. Больно до ужаса, до потери сознания, но Тсуна хочет умереть на своих условиях, а потому будет говорить. — Яблоки воровали, самбуку пили, даже танцевали как-то всю ночь на улицах Сан Джиминьяно…       — Бьякуран, забирай Юни, — рычит Реборн куда-то в сторону. Почему в глазах так ведет? От боли, видимо, — Живее и проваливайте.       — Кольцо, кольцо! — «пока, дед, ты был чертовским идеалистом, да и я недалеко ушла. Думала: поступай по совести, а там как выйдет. Вот оно и вышло».       Кольцо поддается с трудом, жжет руки, не хочет слезать, но Тсуна сдергивает эту проклятую штуковину, тыча окровавленными руками прямиком в белоснежные перчатки Бьякурана.       Спешите, глупцы: чем скорее Занзас станет Одиннадцатым, тем быстрее вас смогут защитить.       Тсуна чувствует гул чужого Пламени в воздухе: Кавахира наверняка уже в курсе, как и маленький Туман — уходить теперь не так страшно. Даже если план Кавахиры провалится и ее душа сольется, как и души ее предков, с Три-ни-Сетте…       Что же, она будет ждать Реборна на той стороне.       — Так вот, я подумала, Реборн, ты же мне даже перед смертью не скажешь, как тебя зовут, да? Не смотри так, не злись, ты и так чертовски красив, — Тсуна смеется и морщится от вкуса крови. — Ты такой красивый, а я лежу и умираю от кровопотери, потому что скорая не приедет.       А жизни в Тсунаеши теплится меньше, чем здравого смысла. Солнце Реборна жжет, испепеляет, оно ее не спасет. Да и Реборн не целитель, наверное, это тот день, когда он впервые пожалел об этом.       — Заткнись и побереги силы, tesoro, — голос Реборна теплый и обволакивающий, как лучи солнца ранним утром на виноградниках Тосканы. Тсуна думает, что, в целом, постановка удалась, только вот мама плакать будет, когда узнает.       Остается лишь верить, что дядюшка Кавахира сможет обмануть материнское сердце и сберечь уже пошатнувшийся после гибели первенца рассудок.       — Реборн, мне больно и очень страшно, — почему-то Тсуне хочется шептать, но она держится из последних сил, чтобы не скатиться в душещипательную мелодраму, как в любимых сериалах матери, а потому говорит четко и уверенно, как в тот самый первый день у трупа родного брата. Постметаирония. — Так что пока я еще не совсем умерла, давай пообещаем друг другу…       — Идиотка, не смей сдаваться, глупая Тсуна, — голос Реборна теряет спокойствие.       «Злится», — думается Тсуне, а значит, финал близко. Вот и в глазах темнеть начало. И говорить все больнее и труднее. А ведь они и правда ни разу не целовались, ну вот совсем. И почему-то это стало так важно сейчас, когда ничего не изменить?       — …пообещаем, что в следующей жизни начнем все с решения именно этого вопроса?       Тсуна не знает, что ждет ее там, по ту сторону опускающейся на глаза мглы, но хочется верить, что…       — ТСУНАЕШИ!       Все будет именно так и никак иначе. (а потом кто-то выключил свет, и стало все равно)