Все было совсем не так

      Проснуться в ванне, полной крови? Отвратительно. Кровь — субстанция липкая, едкая, от терпкого запаха железа горчит во рту и хочется блевать. Засохшая, она с трудом отстирывается, въедаясь и оседая где-то под кожей стылым ароматом совершенного греха.       Тсуна никогда бы не подумала, что будет рада очнуться в своей ванной в Намимори с перерезанными венами.       Когда-то, еще до Дечимы (в прошлой жизни, кто бы мог такое себе тогда представить?), они с Кавахирой рассуждали о душах и циклах перерождений. Сам факт того, что душа существует, не казался Тсуне странным: что синтоисты, что буддисты верили если не в посмертное существование, то в наличие иного, нематериального плана, отличного от обыденного и скрытого от человеческого глаза.       Ощущения от кольца Примо лишь подпитывали впитанную с молоком матери веру в духов умерших, старающихся направить и уберечь потомков от возможных бед.       Вот только Тсуна никогда не понимала уверенности буддистов в перерождение во исполнение неких абстрактных кармических обязательств. Ты живешь, ты умираешь, а если особо повезет (или не повезет, тут как посмотреть) — присоединяешься к сонму ушедших для присмотра за будущими поколениями.       Откровения Кавахиры поставили эти простые для девушки вещи с ног на голову.       То, что сама Тсуна почитала за духов предков, было не более чем отголоском пламенной Воли, импринтом чужой решимости, дальним эхом давно ушедшей на следующий круг перерождений души. И ладно бы только это, но нет: сами души уходили на перерождение в иной мир, становясь… самими собой.       —Аркобалено Тумана не знает, насколько он прав, рассуждая о бесконечной цепи перерождений, Тсу-чан, — хмыкнул тогда Кавахира, грея руки о чашку чая. В минуты покоя шаман становился оскольчатее, черты лица ненадолго заострялись, приоткрывая истинную кинжальную суть последнего из хранителей Равновесия. Он манил и отталкивал своей инакостью, непохожестью на остальных.       —И все же дело не в отработке кармического долга? — протянула Тсунаеши, понукаемая своей интуицией.       — Конечно нет, — фыркнул шаман и отставил чашку в сторону. — Малейшее колебание, невысказанное слово, отсеченная мысль ведут к созданию новой реальности. Если ты знакома с теорией мультиверсума, то должна представлять, какое количество параллельных вселенных существует из-за этого. Из тебя, кстати, порой выходит очень миловидный мальчик, Тсу-чан, — Тсуна поперхнулась.       Вот спасибо, но не надо!       — Проблема в том, — продолжил Кавахира, — что при всей своей «параллельности», эти реальности не одновременны. Время в них течет с разной скоростью относительно друг от друга, несмотря на единость Три-ни-сетте для каждого из миров. Одних шаманов было недостаточно для поддержания глобального баланса, поэтому система создала своего рода реперные точки — людей, которые перерождаются в самих себя или близкое к тому в каждом последующем мире.       — То есть, фактически через таких людей, как и через шаманов, мир стабилизирует сам себя? — странно и страшно думать о Три-ни-сетте как о суперкомпьютере, создающем раз за разом матрицу, в котором, не подозревая о том, существовали бы все вокруг. И как интересно!       — Более-менее. Тем более, что в подавляющем большинстве люди даже не помнят о предыдущих своих инкарнациях. К сожалению, это лишь мое бремя: шаманы — дети Системы, ее первые творения, обреченные на постоянное существование и память, отсеченные от глобального круга перерождений. Для кого-то это стало проклятием, и они поспешили скинуть с себя груз ответственности за мировой баланс, став в итоге просто еще одной реперной точкой.       — Быть богом трудно, дядюшка Кавахира, — древнее существо не приняло бы жалости, если бы Тсуна вдруг испытала ее к нему. Нет, было лишь осознание и понимание. И горечь от того, что сама Тсунаеши станет всего возможно лишь одной из этих опорных точек.       — Я был рожден для Равновесия, — хмыкнул Кавахира, — кто знает, что случится, когда Три-ни-сетте заработает без проклятия Аркобалено? Возможно, возвращая утраченную целостность, вселенная создаст нечто новое. Или вернет хорошо забытое старое…       Тсуна прокручивает в голове давний диалог, спуская кровавую воду в ванной и пряча за плотными бинтами прижженные Пламенем шрамы. Самоубийство… Интересно, почему же она в своем нынешнем воплощении решилась на такое? Интуиция подсказывает, что для пробуждения воспоминаний этой жизни ей надо всего лишь уснуть.       Засыпать страшно, потому что страшно не проснуться, осознать, что все это — мираж, иллюзия. Что предыдущая жизнь, полная танцев с тессенами, чаепитий с мастером, перепалками с шаманами, смехом Юни и Бьякурана, взглядов и касаний с Реборном… Что всего этого не было, что и сейчас Тсуны просто нет, просто все вокруг — одна огромная, полная Тумана иллюзия…       Тсуна приводит ванную в порядок и осторожно, по стенке, добирается до своей кровати. Как же странно и непривычно, спустя годы, вновь оказаться в Намимори, в своей тихой, погруженной во тьму комнате. Интуиция подбадривает: «Не бойся, тебе осталось всего чуть-чуть. Просто усни. Усни, чтобы вспомнить».       Пламя мерно гудит под кожей, когда Тсуна наконец проваливается в беспамятство.       И вспоминает.

***

      Ее зовут Савада Иетсуна, и ей два года, когда она впервые осознает себя.       Мама Нана приготовила торт: на нем много ягод и четыре свечки — по паре для Тсуны и ее сестры-близняшки. Тсунаеши… Как забавно: когда-то это было ее имя. Теперь оно принадлежит маленькой неуклюжей девочке со смешными хвостиками и теплыми янтарными глазами. Интересно, как выглядит сама Иетсуна?       — С праздником, Тсу-чан, Еши-чан, — мама улыбается ласково и слегка печально, — папа просил передать вам поздравления и подарки, девочки!       Они сидят с сестрой за столом и с восторгом смотрят на двух огромных мишек в руках у Наны — кажется, что игрушки почти что ростом с саму женщину, такие они огромные. Емицу снова весь в делах: строит угольные шахты на Байкале, регулирует трафик пингвинов в Антарктиде — или какую там лапшу он еще вешает маме на уши.       Тсуне все равно, пока им удается сохранить теплый и уютный мирок. Только на них троих. Щелк       Тсуне пять, и отец приводит в дом Ноно.       Старик Тимотео никогда не нравился ей в прошлой жизни: мерзкий старый паук. Идеализировать и как-то облагораживать мафию — дело бесполезное, но никто и никогда не смог бы вызвать у Тсуны такого отвращения, как это благообразный усатый дедок с обманчиво-добродушной улыбкой.       Тсуна ежится под его внимательным взглядом, прячется за юбкой матери, а потом и вовсе сбегает на улицу к сестре играть в мячик. Мячик, который улетел на дерево. Мячик, за которым сестра вот-вот решит вскарабкаться.       Тсуна действует на опережение, ведь она — нее-чан, а старшие сестры всегда должны помогать своим имото. Интуиция торопит, бьет набатом в голове — «нельзя дать Вонголе добраться до сестренки, нельзя позволить ее Пламени активироваться на глазах у мафиози, нельзя!»       Тсуна позволяет себе упасть с ветки с мячом в руках — оранжевое как сочный апельсин Небо мягко подхватывает ее, не давая упасть. Мама не видит происходящего во внутреннем дворике их дома, зато это отлично наблюдают Емицу и Тимотео. Тсуна сдерживается, чтобы не поежится от их взглядов.       Ей никогда не хотелось попасть в такой переплет, но интуиция ворчит, что так надо, что иначе она не отведет беду от маленького уютного домика в Намимори, что от предстоящих испытаний Тсунаеши сломается, тогда как Иетсуна… Иетсуне придется нелегко, но она выживет.       И когда мужчины объявляют, что Тсу-чан поедет погостить к папе, та слабо улыбается матери и надеется, что обиженная «пренебрежением», расстроенная предстоящей разлукой сестренка ее поймет. Когда-нибудь однажды, если ей все-таки доведется узнать о мафии, она поймет и, если не простит, то хотя бы не будет таить обиды на Иетсуну. Щелк       Годы сливаются в минуты и растягиваются в часы: Иетсуна чувствует себя мухой, застывающей в смоле — не пошевелиться, ни выбраться. Кошмар, от которого не проснуться.       С Ешимунэ никогда такого не было, думается Тсуне, его не забирали в Италию, не тренировали на пределе возможностей, ломая, подстраивая, перекраивая. Лепя из ребенка будущую наследницу под стать долгой кровавой истории Вонголы.       Тсуна больше не ест мяса — его аромат застревает в горле комом и напоминает о сожженых до костей руках. Емицу так хотел, чтобы она поскорее освоила работу с Пламенем. У Иетсуны — колючий ежик вместо длинных кос на голове, все тело в рубцах и шрамах и все больше и больше темнеющее Небо в глазах.       Ее Пламя отдает терпкой горечью — никакой беззаботной рыжины, только давящий мерный гул, топящая все вокруг глубина. Эти ощущения привычнее, знакомее, кажется, что еще чуть-чуть и она вспомнит, почему…       Иетсуна дергается и встает с неудобной кровати босиком на холодный пол. Ее ждет очередной день борьбы за выживание в логове CEDEF. Для них она не наследница («никто не должен знать о тебе, Тсу-чан, сделай это ради папочки»), она даже не рекрут вроде Базиля, а так, кусок мяса, тренировочный манекен для оттачивания техник.       Грубый камень, с трудом поддающийся обработке мастера. Обрубок, поделка, отказывающаяся преображаться в шедевр.       Иетсуна — губка, впитывающая уроки и наставления Орегано, открытая рана, кровоточащая на спаррингах с Лар, маленький грязный секрет — эксперимент Емицу и Ноно по выращиванию идеального ручного Десятого. Десятой. Только их негласная воля позволяет пока что хранить тайну.       «В мафии еще больше отморозков, чем когда-то думалось», — отстраненно замечает Тсуна, когда ее в тринадцать лет зажимает и лапает в углу какой-то мерзавец. Насилием ее не сломать, психика не та, но ощущать на себе потные мужские пальцы и чувствовать запах алкоголя на коже — мерзко.       Тсуна убивает этого урода быстро: для этого ей достаточно удачно подвернувшегося под руку карандаша и одного удара. Где-то там, за красной лампочкой камеры, наверняка довольно улыбаются два самых ненавистных ей человека — что же, ей ли не знать, как добыча может стать охотником.       Мужской труп сгорает в реве медового Пламени, а в глазах Иетсуны поселяется стылая тьма.