Все было совсем не так

      — Ты возвращаешься, домой, Иетсуна, — «папочка» скалится, чужое Пламя склизким сиропом обжигает нервы. — Помни, никто не должен знать.       У Иетсуны отрощенные чужим Солнцем волосы до лопаток, скрытая чужим Туманом вязь шрамов на теле и прокатывающаяся незримо по телу волна поддержки от своего Облака. Иетсуна привычно играет в полнейшую покорность (спасибо японскому менталитету за привычку не перечить старшим, даже когда очень хочется вырвать им кадык) и позволяет Облакам скрыться в глубине своих Небес.       У них с Лар — безмолвный договор на двоих и неведомым образом сформированная связь. Пожалуй, с первым хранителем ей везет больше, чем с кем-либо: Облакам не нужна близость к Небу, претит чрезмерная близость и внимание. Им важно знать, что им есть куда вернуться, что их ждут — и Иетсуна готова дать им это и даже больше.       А что до остального… Иетсуна прикрывает глаза, собирая скромные пожитки: как и сказал Емицу, никто не должен знать, а уж тем более он и Ноно. Щелк       В Намимори ничего не поменялось, ничего, кроме отношений в их маленькой семье: в глазах матери усталость и беспокойство, а еще — настороженность. Ее не было дома почти девять лет, они практически незнакомцы, но Тсуне так хочется подсесть к маме под бок и просто посидеть. Просто помолчать под осторожными ласковыми касаниями почти забытых родных рук.       Тсунаеши же… Имото смотрит на нее как на предательницу. Неужели ее интуиция спит беспробудно, неужели неведомо как пробужденное, пусть и чахлое Пламя не намекает на то, что пришлось пережить самой Иетсуне, чтобы выбить почти десять лет спокойствия и мира для любимой сестры?       Иетсуна смотрит на Тсунаеши и чувствует чужую ненависть, зависть… и жажду обладания. Еши-чан — такое маленькое Небо и такое алчное: ему мало того, что есть, оно хочет спалить, сожрать, захватить. Было ли ошибкой не допустить Вонголу до сестры?       Иетсуна морщится и идет в продуктовый со списком от Наны: судя по сквозящей во взглядах сестры расчетливости — едва ли.       И все же Иестуне страшно.       А потом месяцы спустя в Намимори приезжает Реборн, и все снова катится в тартарары. Щелк       Реборн — черное Солнце, слепящий, раскаленный огонь, выжигающий сетчатку и выбивающий дух из легких. Едкое пламя, инферно, на который сходящая с ума от поползновений пламени Тсунаеши и собственных видений (что творится с ее интуицией, в дневниках Примо о таком не говорилось) летит со всей самоотверженностью мотылька-камикадзе.       — Никчемная Иетсуна, — бросает Реборн и уходит в комнату к Тсунаеши, где уютный светлячок чужого Небесного пламени и радостные споры недохранителей.       «Это не твой Ураган, не твои Дождь, Солнце, Гроза», — шепчет интуиция. Чужие, чужие, вон-вон-ВОН-ВОНОТСЮДАПРОЧЬ!       Реборн, этот старик в теле ребенка, действительно отличный репетитор-киллер: он не маньяк и не садист, что бы там не говорили остальные. Он умеет наблюдать, выискивать болевые точки, выжигать в людях ненужные слабости. За Иетсуной Реборн наблюдает с равнодушным интересом бывалого энтомолога — как-то ты трепещешь под стеклом, проткнутая иглой бабочка? Из Вонголы только один ход: вперед ногами… Дежавю? Жамевю?       Он тренирует ее выносливость и меткость, заставляет бегать до упаду и впихивать силком в себя еду (не мясо, никогда мясо, но мало ли источников протеина есть на свете?). Он лишь хмурится, видя сквозь иллюзии Тумана уродливые шрамы, и продолжает гонять Иетсуну по одной известной ему программе: этикет Пламенных, языки, юриспруденция, история…       Никакого сравнения с изуверствами Емицу и Девятого — Иетсуне кажется, что она могла бы влюбиться в это чудовище под маской ребенка, с его бакенбардами-завитушками, желтой ленточкой на шляпе и зеленым хамелеоном-трансформером.       Вот только такое недостижимое, идеальное Солнце всякий раз уворачивается с гримасой отвращения от ее тяжелого, почти гречишного Пламени (когда ты так успело потемнеть, мое Небо?) и уходит, скрывается, ускользает в сладкие душные сети Пламени имото.       У Иетсуны — мышцы и кости вместо тела, недовес в десяток килограммов, тугой пучок из отросших кос на затылке и темно-карие, почти черные глаза. Она почти не похожа на свою младшую сестренку, такую светлую и лучащуюся, такую лживую насквозь имото.       «Никто не должен знать», — твердит Тсуна, вторя своей интуиции, и не реагирует на испытующий взгляд Тсунаеши и пристальные взоры Реборна из-под федоры. У Иетсуны нет никого, кроме мамы и оставшейся в Италии Лал, а остальным она ничем и не обязана.       Иетсуна не верит никому, кроме своих Пламени и интуиции, поэтому, когда последняя говорит проиграть Мукуро, девочка максимально эффектно сливает бой. Так, чтобы с раскроенным черепом и брызгами крови во все стороны. Кажется, где-то матерится Реборн, набирая Шамала.       Тсуне откровенно плевать на настороженные взгляды и колкие слова аркобалено Солнца, равно как торжествующе-сочувствующие вздохи сестры. Она как гусеница в коконе чужих манипуляций — подождите, еще немного, и из куколки пробудится бабочка.       Иетсуна равнодушно выслушивает угрозы Емицу по телефону и привычно кривится под легкими касаниями чужих ядовитых Небес.       «Зачем ты здесь, Иетсуна? Без тебя всем нам было бы намного лучше»       Иетсуна слушает только свою интуицию, а потому поздно ночью, лежа в остывшей ванне, не морщась, вскрывает себе вены, отпуская наконец-то всю мощь своего Пламени. «Засни, чтобы проснуться, засни», — успокаивающе шепчет интуиция в унисон гречишным Небесам.       Савада Иетсуна засыпает вечным сном в собственной крови и пробуждается уже Тсуной — воспитанницей аркобалено Фонга, одним из трех Небес Равновесия и бывшей когда-то, в другой жизни, Дечимой Вонголы.       Савада Тсуна просыпается на рассвете с окровавленными бинтами на запястьях, гудящим током Небес в крови и мыслью о том, что найти выход из матрицы таким образом — явно не то, о чем они когда-то говорили с Кавахирой. А значит, надо скорее найти и вытрясти все из старого шамана.       Когда час спустя Реборн заглянет к своей ученице, в комнате уже не будет никого.