Все было совсем не так

      Всю жизнь Реборна преследовало ощущение, что он застрял в колесе Сансары. Если не брать в расчёт многочисленные никому не интересные разглагольствования Вайпера на эту тему — жадный коротышка с пустышкой, именующий себя Мармоном и работающий на Варию? Серьёзно? — в реинкарнации, карму и судьбу лучший киллер своего поколения не верил, иначе, по логике, лежать бы ему давно где-нибудь прикопанным в канаве, а не работать репетитором для наследников семей Альянса.       Однако Реборну, сколько он себя помнил, снились странные сны, и от этого его бо́льшую часть сознательной жизни преследовало лёгкое дежавю. Будто он и в самом деле уже успел каким-то невообразимым образом пережить все самые страшные и неприятные моменты. Он даже проклятию не удивился, по большому счёту! Впрочем, своей новоприобретённой коротышечности не удивился ещё и Фонг.       Фонг, эта китайская зараза. Ходили слухи, что от мастера рукопашного боя в страхе избавились свои же сокланники. Не любили в Триадах потомка Алауди, ой как не любили, слишком уж он был себе на уме. Однако увидев в числе Аркобалено этого раздражающего своим пофигизмом китайца, киллер совершенно не удивился, будто так всё и должно́ было быть.       Чего не должно́ было быть, так это столь древних глаз на сравнительно молодом лице. Словно их обладатель побывал в аду, прошёл все его круги и решил вернуться, чтобы испытать все непередаваемые ощущения по новой. Проклятию Фонг не удивился, впрочем, как и Реборн (привет, подступающее безумие) — могли ли у них быть разделённые на двоих сновидения? И почему только Солнце и Ураган, что могло объединять между собой два аттрибута?       Только Небо. Которого у них не было.        Фонг морщился, смотря на Луче. Реборну же было всё равно, словно давным-давно кто-то потоптался по его душе и выжег большинство светлых чувств. Возможно, в другом мире он мог бы считать себя хранителем той, что в нём не нуждалась и дальше откровенно пользовалась его условно лояльным отношением к ней. Возможно, когда хранителем пустышки Неба станет Ария, будет проще, но пока что Реборн не хотел иметь никаких дел с боссом Джильо Неро.       С прибытием в Намимори дежавю Реборна в разы усилились и начали приобретать несколько панический характер. Сон за сном, недовоспоминание за недовоспоминанием. Небольшая уютная лапшичная, рядом с которой Реборн просто физически не мог находиться, каким-то несуществующим седьмым или восьмым чувством ощущая исходящую от места опасность.        Пару раз связывавшаяся с Реборном вместо своего мастера И-Пин, которая должна была быть, думалось Реборну, на десяток лет младше. Киллер даже поднял своих информантов, в надежде отыскать хоть какую-то зацепку, но всё впустую: приют в китайской глубинке сгорел дотла вместе со всеми документами, а больше никто за девушку и правдивость её слов поручиться не мог бы, кроме Фонга с его подозрительно старыми глазами и смиренным отношением к проклятию.       И были близнецы Савада. Реборну казалось, их всегда было двое: мальчик и девочка (но здесь нет Савады Ешимунэ, нет, только Тсунаеши и Иетсуна, две пигалицы с недетским взглядом). Наследник и марионетка (марионетка и тёмная лошадка). Тсунаеши с её мягкой улыбкой и нежным пламенем (со змеями кос и бездонными Небесами), Иетсуна с её нечитаемым лицом и подозрительно бесшумной для гражданской походкой (с её гречишно-медовыми глазами и стальной решимостью).       Их было двое, их должно́ было быть двое (но одна, только одна она).       Наследница Иетсуна несла на себе вязь чужого Тумана (Реборн видит редкие шрамы на руках и малодушно закрывает глаза, просто потому, что он не хочет знать, нет), смотрела прямо и по большей части отмалчивалась, если только Реборн не задавал ей напрямую вопрос. Хотелось подойти и встряхнуть эту куклу, закричать ей в лицо — что закричать? Дела с потенциальной преемницей Нонно были нечисты, а учитывая, кем являлся отец будущей Дечимы («Сколько мне осталось?» — насмешливо вопрошает прочувственный женский голос), страшно было даже предположить, что могли сделать с якобы гражданской девочкой.       Решив положиться на свои странные ощущения и ревущее при виде Иетсуны пламя, Реборн отказывается от первоначального плана по воспитанию Дечимы: вместо Хаоса — спокойные каждодневные тренировки, занятия по юриспруденции и этикету, усиленное питание: как только в этих костях душа держится? Даже обманка Тумана не спасает! Он, как умеет, старается поддержать, оградить, уберечь, с непонятным самому себе ликованием ощущая, как постепенно разворачивается в воздухе терпкое, тёмное, как глаза Иетсуны, Небесное пламя.       «Никчёмная Иетсуна», — говорит он ей, уходя к Тсунаеши, и ни капельки не верит собственным словам. О, Тсунаеши, это отдельный предмет для разговора. Девочка-приманка с наигранным радушием, расчётом вместо доброты и сладким ядом вместо огня Небес. Когда один за другим потенциальные хранители Дечимы уходят к её сестре, Реборн только прикрывает полами шляпы лицо, сдерживая хищный оскал. Такие Атрибуты не нужны его Тсуне (чужая внешность, чужое Пламя — кто же из них двоих, кого ты выберешь, Аркобалено Реборн?).       Реборн проводит ночи на крыше, безуспешно ища ответ на свои многочисленные вопросы в глубине небес с их насмешливо мерцающими звёздами. Свалить бы подальше из этого чёртового Намимори с его загадками, неприкрытой ложью и подспудным ощущением опасности («давай сбежим на край света, Реборн?»).       О том, что именно сегодня всё пойдёт не так, Реборн начинает догадываться, не застав с утра Иетсуну в комнате. В небольшой по-спартански прибранной комнате на удивление одиноко: куда же так неожиданно могла сбежать его бестолковая ученица? В ванной комнате пахнет антисептиком и кровью, а на стенках ванны виднеются плохо отмытые кровоподтёки. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы, прошерстив помещение, обнаружить использованный одноразовый бритвенный станок в мусорке, а в аптечке — недостачу бинтов.       «Ты никогда не была слабачкой, так почему же, Иетсуна? И где ты теперь?» — размышляет Реборн, придумывая, к кому можно обратиться (Шамал будет помогать, хочет он того или нет) и как успокоить милейшую Нану, чтобы та тоже, в свою очередь, не выкинула какой фортель?       Будущая Дечима возвращается домой через полтора часа с пакетом булочек, выглядывающими из-под одежды бинтами (свежие, подмечает Реборн, где-то сделала новую перевязку), короткими косичками вместо привычного пучка и тенью улыбки на губах. Иетсуна никому раньше, кроме матери, не улыбалась, так, кривила губы в насмешке, не более, наблюдая за окружающими мёртвыми глазами-пуговицами.       А затем, видя, как кланяется бестолковая ученица Фонгу — мастер Фонг, серьёзно? — как она улыбается И-Пин и смешиваются в воздухе гречишное Небо и неукротимые Ураганы, неожиданно для самого себя Реборн приходит в бешенство. Солнце горит в его крови, рвётся наружу, ведь мы были одними из первых, она наша, наша, словно бы имеет право на Иетсуну. Чёрт возьми, она его ученица, его обуза, его обязанность, его забота, и Фонг с его непонятными взглядами, его наглой ухмылочкой, его Ураганами не смеет лезть к чужим воспитанницам!       Почему он так думает о Тсуне? Почему она, почему этот чёртов Намимори и эти проклятые Савада? Что не так с ним, его Пламенем, его проклятием и вообще с происходящим вокруг? Слишком много вопросов и так мало ответов. Ну ничего, у Реборна под боком находится один из источников его головной боли и странного состояния, вот у неё он напрямую и выяснит, что здесь творится. Душу вытрясет, если понадобится, или он не Аркобалено Солнца!       Сидящие на кровати девушки едва заметно вздрагивают, когда в комнату Иетсуны врывается взбешённый недомолвками Фонга и подзуживаемый собственным Пламенем Реборн. И-Пин быстро ретируется несмотря на всю свою грозную репутацию в теневом мире (да, вот так, бойся меня, глумится Солнце) в отличие от Тсуны (Тсунаеши? Иетсуны? Тсуны?), которая впивается в него этими своими невозможными неморгающими глазами.        — Реборн? — встаёт она, не делая никаких попыток приблизиться к репетитору, глядя на то, как малютка-киллер запирает дверь и для верности задвигает её массивным креслом, чтобы их разговору точно никто не посмел помешать.       — Раздевайся, — коротко бросает аркобалено, запрыгивая на спинку кресла и наставляя пистолет-Леона прямиком в район головы. — Раздевайся и снимай все эти побрякушки, которые на тебя навесили, иначе, Примо клянусь, я вышибу тебе мозги.       Движения Иетсуны — это плевок в лицо, хлёсткая пощёчина наотмашь. В её экономных действиях непостижимо сочетаются королевское достоинство и бесстыжесть первоклассной куртизанки. О, будь они в другой ситуации, Реборн не смог бы устоять перед этим гордым разворотом плеч. Этой прямой спиной, не дрожащим подбородком и неморгающим взглядом, словно говорящим «что, не возьмёшь?»       Реборн бы взял, вторгся, сминая и покоряя, не уступая ни пяди выжженной территории. Подобно Чингисхану, он бы давил, окутывал Пламенем и шёл до конца, пока не покорил. Зная, что такие, как Иетсуна не то что не ломаются, даже гнутся едва ли. Вон как она стоит, в одних лишь бинтах и нижнем белье.       — Мне продолжать, Реборн? — только и спросила она, вот только в её утверждении вопрос для галочки. Не дожидаясь ответа, Иетсуна медленно разматывает бинты, как будто скидывая пеньюар перед распалённым ожиданием короткой встречи возлюбленным, и, cazzo, киллер даже не знает, чего ему хочется больше: смягчить поцелуем обманчиво-расслабленные губы или прострелить ей голову.       Когда на будущей Дечиме не остаётся ничего, кроме по-девичьи скромной полоски белых трусов, она спускает затвор, снимая так не подходящие её царскому величию серьги-гвоздики, и у Реборна перехватывает дыхание. Он чувствовал Туман чуждого пламени, он догадывался о наличии рубцов на нежной коже, он ощущал еле заметную дрожь при лёгких соприкосновениях, но это…       Тело Иетсуны — мечта и кошмар импрессиониста, изрезанное вкривь и вкось полотно, картина из шрамов, ножевых ранений и пулевых отверстий. Она сама — ожог, недолеченная рана, музыкальная дисгармония, где только маленькие ладони и лицо остались неискалеченными. И длинные, ещё свежие порезы вдоль линии вен.       Дочь мафиози знает, что так куда эффективнее (и эффектнее), чем поперёк.       — Отец забрал меня в Италию в пять, едва пробудилось Пламя. Не запечатал, спасибо добрейшему Нонно, увёз, чтобы с головой окунуть в CEDEF. Вернул то, что осталось от меня, в четырнадцать, — в голосе Тсуны нежнейшая дочерняя привязанность. С такой хорошие девочки вспарывают любимым папочкам брюхо, чтобы задушить их собственными кишками. — Красиво, да, Реборн?       Аркобалено Солнце не может оторваться от разгорающегося в чужих глазах гречишно-медового пламени Небес.       — Он муштровал меня на совесть, Реборн, — плавно, нараспев продолжает Тсуна, медленно двигаясь в его сторону. В её тощем теле толика мышц, едва различимых за кожей и костьми. Она голодная смерть, приветливо щерящаяся в оскале. — Сделал всё, чтобы из болонки вырос сторожевой пёс. Вот только, боюсь, Йемицу вырастил из щенка волка.       В движениях Иетсуны нет сексуального подтекста, но покачивание худых бёдер завораживает получше, чем отточенные движения лучших продажных девиц Палермо. Когда Дечима (иначе её назвать никак язык не поворачивается) подходит вплотную, так, что пистолет прижимается к маленькой, едва очерченной девичьей груди, она опускает колено на сидение, словно милостиво склоняясь. Ровно до тех пор, пока дуло не упирается ей прямиком по центру лба, а глаза не смотрят в глаза.       Немигающе.        «Не закрывай, не смей, только попробуй, tesoro»       — Жаль расставаться, не решив с тобой тот самый, последний, — особо выделила Тсуна, — вопрос, Реборн, но ты мой учитель. Наставник. Репетитор. Теперь ты знаешь, какой плохой ученицей я была. Как ты поступишь, величайший киллер в мире, Ар-ко-ба-ле-но?       В её глазах вызов, в её комнате нарастающий гул бездонного Пламени, а в голове Реборна сплошные дежавю, жамевю, срастающиеся из головоломки в единый пазл воспоминания. Ночные вылазки и неспешные прогулки, вкус сочных фруктов и обжигающий алкоголь, танцы босиком и бальные залы, тонкая кожа запястий под губами и стаккато пульса от прикосновений.       «Юни-Юни, сколько мне осталось?»       — Что скажешь, Реборн? — дёргает дьяволица тигра за усы, а Реборну, как наяву, видятся вместо топорщащихся косичек костистые гребни леди-дракона. Кажется, отвлекись он на мгновение, и она скроется за чешуйчатой бронёй элегантного платья и высоких каблуков. Душа нараспашку, в которой прячется загадка, упакованная в тайну, спрятанная в непостижимость. Гречишный мёд, крылатые Небеса.       Иетсуна. Тсунаеши. Тсуна.       — Пристрелю, — рычит Аркобалено, вмиг сокращая разрыв. Сминая желанные губы в яростном поцелуе и с восторгом чувствуя не менее напористый ответ.       «Bambina»       В раскалённом воздухе Небеса расцвечиваются лучами Чёрного Солнца, радостно приветствуя знакомые Ураганы, приветливо косясь на осклабившиеся Облака и слегка поддёргивая за нить общей связи где-то заплутавшие игривые Туманы. Реборн никогда не знал, что он задержался на дороге жизни по пути домой. Что же, сегодня ему недвусмысленно об этом напомнили, а кому он должен, тем всё прощается.       — Рен, а если будут сажать за педофилию, то кого? — интересуется девочка-подросток у пятилетки в пошитом на заказ итальянском костюме.       — Иди к чертям, tesoro! — хрипло смеётся Реборн и притягивает к себе свою королеву.       Теперь точно свою.