Приговор

      Здесь больше не могло быть жизни. Низко опустилось грязно-серое небо. Над рекой разливался вязкий туман. Мутная вода Горхона затопляла берег — окружала брошенный Приют. Дома, оставленные хозяевами, рано стареют. Стоя на перекрестке, Лара испытывала чувство вины. Должно быть, город обречен — ему не выкарабкаться из мора. Вдалеке раздавался нарастающий шум: голоса, топот ног, стук копыт, скрип повозок и лязг железа. Обернувшись, она увидела подступающую солдатскую колонну - та тяжело двигалась по неизвестной широкой дороге. В выцветшей униформе и покрытых пылью сапогах, солдаты выглядели настоящими, в отличие от эфемерного дома. Рядом с колонной тянули орудия и повозки крупные лошади; медленно ехали верхом хмурые офицеры. Ларе хотелось дотронуться до бархатной на ощупь лошади, но ей было страшно подходить к колонне. Вдалеке прогремел странный, ни на что не похожий гром — она вспомнила: армия в городе, генерал Блок в городе.

***

В доме не хватало воздуха — глубокий вздох отдавался в голове резкой болью. Равель проснулась с опостылевшим чувством усталости. В такие дни сон казался бесполезным, забирающим драгоценное время. Уставившись в стену, Лара тоскливо осознала, что не увидит завтрашний день. Чума, словно пожар, появлялась и забирала целые семьи — в Седле опустело несколько домов. Больных закрывали в зачумлённых кварталах вместе со здоровыми. Никто не знал, как спасать заразившихся. Смерть играла в рулетку. Она — везучий и опытный игрок. Равель задыхалась от своего бессилия. В самом начале эпидемии она собиралась открыть Приют для потерявших кров людей — так было при жизни капитана Равеля. Но Лара не смогла получить разрешение от властей. Появившийся Артемий Бурах, в брезентовом плаще и с маской на лице, не переступив порога, назвал замысел безрассудным. Вручив иммунники — завернутые в бумагу бутылки с цветной жидкостью — он грузно ушел, не ответив на её вопросы. Равель знала, что Медведь должен был идти в новый зараженный район. Артемий тянул на себе неподъемную ношу врача в чумном городе. Работал, не щадя себя. В комнатах Приюта слабо пахло лекарствами и сильно — дымом, паленой костью, твирью и землёй. В ожидании вечера она пыталась забыться в домашних делах — шумно перемещалась по комнатам, создавала неестественную суету, изумляя этим свою помощницу Анну. Когда Лара заходила в кабинет и оглядывалась на портрет отца, то у неё начинали холодеть руки. Совсем рядом, в старой каменной Управе, находился крамольный генерал, народный герой… а скорее — преступник, как и любой высокопоставленный офицер затяжной позорной войны. Он жил и безнаказанно распоряжался чужими судьбами. Александр Блок оставил главную подпись на роковом приказе, убившем её отца. Прибывшая под его началом армия ничего не изменила. Его армия — люди, испорченные властью оружия. Из-за неё горожане боялись находиться на улицах здоровых районов. Военные, проклиная город, смотрели на него как на могильную яму. Равель зажгла керосиновую лампу и снова достала тяжелый, неудобный револьвер. В кабинете запахло порохом. Она хотела выстрелить в Блока с близкого расстояния. Ей было нечего терять: казалась, что утрата извела в ней жизнь. Приют из живого дома превратился в склеп, наполненный горем. Лара надеялась, что этот замогильный холод, это равнодушие к себе поможет ей быть хладнокровной. К вечеру погода изменилась. С севера надвигались тяжелые тучи, обещавшие тёмную ночь. Поднялся ветер. Равель собиралась прийти к генералу в качестве просительницы. Он — “благородный офицер”. Он должен принять её. Цветочный узор на ткани её плаща, когда-то подаренном капитаном, напоминал о другой жизни. Лара, в последний раз взглянув на портрет отца, пообещав себе, что не отступит. Она вышла из дома незаметно, тихо, не прощаясь.

***

В Управу её не пустили. «Генерала нет, — сообщил равнодушный лейтенант. — Завтра его тоже не будет. Приходите в следующий раз в часы приёма. Возможно кто-то из заместителей примет». Молодой офицер вел себя странно: говорил с длинными паузами и уводил взгляд. Ему было трудно сосредоточиться. Лара подумала, уж не пьян ли он. Ходили слухи о пьяных солдатах, которые, очевидно, пили от страха, уповая на особые свойства твирина. — Мне не нужны заместители. Мне нужен генерал. За ними с тупым любопытством наблюдали караульные. Пока Лара ждала какого-нибудь офицера, они поведали, что сегодня в здание не пускают. Вообще, тут теперь штаб, и лучше бы ей вернуться домой. Равель отступила, когда поняла, что ничего здесь не добьётся. — Разговор закончен. Идите домой, — сказал лейтенант. Она была в растерянности, не знала, где искать генерала в городе, переполненном солдатами, мародерами, преступниками и людьми, пребывающими в отчаянии, — не хотела метаться вслепую. На сердце у неё метались волки — целая стая осиротевших, злых животных. — Лара, извините меня, — кто-то окликнул её. Равель с удивлением увидела перед собой маленькую женщину, видимо, давно наблюдавшую за ней. — Вы, кажется, прибывшего генерала ищете? — Нет… то есть, да. Его ищу, — призналась она торопливо, боясь ввязаться в ненужный разговор. Женщину не смутил холод в голосе и, вежливо улыбнувшись, она сказала: — Знаете, мой муж тут ходил недавно с другими мужчинами на станцию, и там их задержали. А они ведь не воры совсем. Просто от безнадеги это и по глупости получилось… — Простите, но мне некогда. — Ах, говорю не о том. Я к тому, что генерал квартирует в Каменном дворе, и сейчас там, скорее всего, — заволновалась она. — Как? — вырвалось у Лары. — Ему и офицерам глава выделил дом. Так ведь по закону положено. Да и близко к лагерю совсем. Знаете, генерал принимает иногда и выслушивает. Моего мужа он освободил всё-таки, хотя долго не верил мне, но среди его людей нашлись свидетели. Большинство офицеров в западной части очень страшные, они нас за людей не считают. Но есть некоторые понимающие. Вы попробуйте, если уж что-то важное. Только берегите себя. Равель лихорадочно обдумывала сказанное. Женщина ждала ответа. — Спасибо, милая, — искренне поблагодарила Лара. — Если что-то нужно, вы заходите в Приют, попросите у Анны. Извините меня, — она хотела дотронуться до плеча, но передумала: люди стали опасаться прикосновений. — Мне нужно встретиться с генералом до темноты. Извините ещё раз. В пропадающем городе каждый грядущий день был опаснее предыдущего. На дорогах и во дворах — посты, ограждения, колючая проволока. Солдаты были на взводе — они ругались, прогоняя с улиц нерасторопных горожан. Многие из военных уже знали, что такое зараженные кварталы. Равель, преодолевая страх, который возникал на каждой новой развилке, добиралась до Каменного двора по знакомым с детства тропам. Она подходила к главной площади, боязливо сжимая рукоять револьвера. Лару долго не желали слушать — не без труда она добилась разговора с капитаном, которого обманула, сказав, что у нее важные новости для генерала о сыворотке от хирурга Бураха. Имя врача произвело эффект. Офицер замер, недоброжелательно скривил лицо, но всё-таки, попросив подождать, отошел докладывать полководцу. Через некоторое время капитан вернулся и, демонстрируя недоверие, проводил её до дома из красного кирпича на краю города. Тут, рядом с домом, тоже было много солдат. Лару встретил адъютант, который угрюмо указал на дверь и сказал, что генерал может принять её. Равель оказалась в просторной комнате с высокими окнами, массивной мебелью и огромным ковром на полу — обычная обстановка для квартир зажиточных районов. Генерал Блок выглядел здесь лишним в своей пусть и безукоризненной, но всё-таки полевой форме. Щетина и взгляд, свойственный людям, вынужденным долго преодолевать физическую усталость, делали его лицо непохожим на официальный портрет, который она когда-то видела. Александр понял, что Равель солгала, едва посмотрев на неё, словно генерал не первый раз сталкивался с этим видом лжи. — Что случилось? — спросил он, отойдя от письменного стола, заваленного бумагами, и подошел к буфету. — У вас пострадал кто-то из родных? — Да. Погиб мой отец. — Соболезную. Чума? — спросил Блок, стоя к ней спиной и наливая воду в стакан. — Нет. Мой отец, капитан Равель, был расстрелян весной на Карстовых Бродах по вашему приказу. Зазвенело стекло. Генерал обернулся — Лара направила на него револьвер. В комнате стало тихо. Слишком просто, — размышляла она, в напряжении держа палец на спусковом крючке и осознавая, что не может проявить свою закостеневшую ярость в полную силу. Девушка часто представляла себе эту месть — каждый раз по-разному. Ей хотелось превратиться в тёмную стихию и устроить погром — заставить этого офицера бояться по-настоящему. — Дайте мне несколько минут, — сказал генерал успокаивающе, приподняв руки. — Просто выслушайте. Лара сделала полшага вперед, чтобы лучше видеть его лицо, и проговорила равнодушно: — Каждый имеет право на последнее слово, но если начнете шуметь, я выстрелю. — Вы не боитесь того, что с вами произойдет после этого, верно? — Не боюсь, — ответила она спокойно. — Мне всё равно. Блок понимающе кивнул и медленно произнес: — Я хочу сказать, что вы можете усугубить бедствие. Последствия будут необратимы в первую очередь для жителей вашего несчастного города. — Подумайте, какое самомнение! Наш город достаточно настрадался от вашей армии. Не думаю, что потеря главного преступника на что-либо повлияет. Хуже быть не может. — Уверены? — Куда вы клоните? — В нескольких подразделениях назревает недовольство, которое может закончиться бунтом и разгромом здоровых районов — город ожидает анархия. А в нём ещё не все отчаялись, и кое-кто много работает, чтобы сохранить здесь жизнь, — сухо и строго отчеканил Блок. — Вы о себе? — спросила Равель с брезгливостью. — Нет. О врачах, например. Один из них недавно пропал где-то в Бойнях. Краска сошла с её лица. — Кто же? — Столичный доктор Данковский. Лара облегченно выдохнула — её сила хватки ослабла. Она старалась оставаться спокойной, насколько возможно, но поднимающийся из глубины стыд заставлял злиться на нечестность обстоятельств. Чувствуя своё безвыходное положение, Равель с трудом проговорила: — Продолжайте. — Можете покончить со мной сейчас и погибнуть самой. Оставить на произвол судьбы врача, занятого поиском вакцины, — он, хмурясь, пристально смотрел на Лару. — Большая часть армии видит во мне командира, Равель, и я могу попытаться удержать город от полного падения в катастрофу хотя бы на определенное время. Дайте отсрочку для вашего дела. Если не умру раньше, то отдам себя вам на расправу. Вы имеете право не верить, но я даю слово офицера. За полгода она совсем разучилась смеяться — вместо злого смеха у нее получилась слабая нервная улыбка. — Держите за дуру? — Нет, я не считаю вас дурой, — сказал Блок серьёзно, осторожно взглянув на наручные часы. — Время на исходе. Нужно отправляться в бойни сейчас. Решение за вами. Выстрел в генерала означал быструю смерть для Лары. Александр мог солгать для своего спасения, а после отдать приказ расстрелять. Но если он сказал правду, то своей рукой она принесет еще больше несчастий и бед непричастным. Это звучало для неё приговором. Мысли, точно площадный колокольный звон, заполняли голову. Раверь никого не спасла из бушующего кошмара и едва ли могла спасти. Кто-то постучал в дверь. — Не входить! Ждите. Я позову сам, — резко и громко сказал генерал. Стук напугал Лару — её рука дрогнула. Александр обратился примирительно, будто решение уже принято: — Значит, вы дочь Равеля. Ответ был никому не нужен. С расстроенным выражением лица, проиграв сражение самой себе, она опустила револьвер. — Надеюсь, мы сможем поговорить об этом, — сказал Блок, подходя и подавая стакан воды. — Не беспокойтесь и держите оружие при себе. Лара, не желая ничего брать из его рук, с ужасом думала: «Действительно, дура. На свете другой такой дуры нет. К чему теперь всё и зачем. Он же сдаст меня». Она подняла взгляд на генерала, у которого было совершенно обыкновенное лицо — разве только выделялись яркие голубые глаза. Блок, скорее всего, видел в ней помешанную, городскую сумасшедшую, потерявшую разум на фоне эпидемии. — Вы так спокойны, потому что с самого начала были уверены в том, что я не выстрелю? — грубо и беспокойно спросила Лара. — Нет и не было никакой уверенности. Просто паника забирает силы, — устало проговорил Александр. — Кофе вы тоже не будете, я так понимаю. — У вас были какие-то дела, кажется, — язвительно отозвалась она. Снаружи стало совсем темно, раздались раскаты грома, в стекла били капли дождя — начиналась гроза. Александр не ответил ей. Отойдя к столу, он вызвал адъютанта. Когда тот вошел в комнату, генерал негромко, быстро и по-деловому начал что-то говорить молодому человеку, и Равель смогла расслышать слова: «две роты», «майор», «сырые застройки». И услышав, отчетливое: «девушка остается здесь», она, напрягшись, в недоумении посмотрела на Блока. — Что происходит? — спросила Лара, когда адъютант, собрав бумаги, вышел из комнаты. — Сейчас не стоит выходить на улицу. Ночь будет тяжелой и особенно опасной в этих районах: лояльные солдаты ожидают провокации. Вам лучше остаться здесь, — говоря, он одернул китель, снял с вешалки шинель и, надев, строго посмотрел на Лару. — Что это такое? Забота о моей жизни? От вас? Издеваетесь? Я ведь не генерала Пепла пожалела, а людей, которые здесь живут. Я по-прежнему хочу только вашей гибели. — Ну вот и оставайтесь в живых для выполнения вашей миссии, — произнес он задумчиво и усмехнулся. — Сергей закроет квартиру, но я прикажу ему, чтобы он не задерживал вас, если решите уйти. Но подумайте, прежде чем сделать это. И мне кажется, мы хотели поговорить о вашем отце. — Зачем вам это? Александр глубоко вздохнул и, держа в руках фуражку, спросил: — Как ваше имя? — Не имеет значения, — отвернувшись, сказала Равель, желая, чтобы он поскорее ушел.