Приговор

      В одной из комнат наглухо заколоченного Приюта плакал младенец — Лара не могла ему помочь. Она пыталась сшить чёрные полотна ткани. Руки не слушались. Игла то и дело со звоном падала на пол. Равель случайно вспомнила странную фантазию из своего детства — будто бы она уколола палец и после этого совсем перестала спать. Со стены слетело и разбилось старое зеркало — раскололась прекрасная резная рама. В дом нагло лезли, разбивая стекла окон, иссиня-чёрные птицы. Они усаживались на койки и, раскрывая большие клювы, громко кричали. Ей нужно было успеть принять и посадить гостей за стол, покрытый белой скатертью. Зайдя в столовую, Лара проговорила странным, точно не своим голосом: “Располагайтесь, дорогие гости, ваш общий саван почти готов…” Проснувшись, Равель долго лежала с открытыми глазами — боясь пошевелиться, слушала скрип половиц, шуршание бумаг, треск поленьев в печи, приглушенный шум дождя. Усмиренные кем-то улицы стали невыносимо тихими. В соседней широкой комнате по-прежнему бодрствовала хозяйка Невода: она имела привычку работать по ночам. Воспоминания — расколотые, жестокие и мутные, как грязная вода, — настигли Лару без всякого предупреждения. Полгода назад, той ранней ужасной весной, в ней появились отчаяние и самодовольство убийцы; она была уверена, что больше не принадлежит миру живых. Теперь ей до странности хотелось жить — было страшно, но страх был новый, непривычный. — Анна умерла от сердечного приступа в день отправления поезда, — сказала Равель спокойно. Юлия, поставив чашку на стол, отозвалась: — Мне очень жаль. Надеюсь, ты не винишь себя? — Уже нет. Они сидели за небольшим столом. Эта часть комнаты была отгорожена от остального пространства книжными полками. Кроме стола Люричева поставила сюда обитые штофом кресла и перенесла керосиновую лампу на высокой подставке. Со стены на них смотрела забытая картина Петра Стаматина, изображавшая абстрактные цветы, которые прорастали сквозь камни. “Он терпеть её не может, но мне очень нравится”, — объяснила Юлия. — Старший исполнитель, который засвидетельствовал её смерть, по секрету сказал мне: наш квартал закроют, потому что на северной улице обнаружили подозрительный дом, — продолжила Лара задумчиво. — И ты после этого пошла в санитары? Равель коротко кивнула, опустив слегка покрасневшие глаза, убрала прядь с лица. Она сосредоточенно резала зачерствевший хлеб. — Чиновник в Управе сказал, что они не берут женщин, и что это работа смертников... — Он всё-таки прав, — осторожно заметила Люричева, сделав глоток из чашки. Чая в городе давно не было — Бурах ещё до эпидемии принёс ей степные пахучие травы вместо привозного чая. Лара пожала плечами. — Он убедил меня идти в ближайший пункт гуманитарной помощи, где были нужны рабочие руки. Руки, которые не будут обкрадывать фонд, — она горько усмехнулась. — Полночи просидела в карантине… Потом мне выдали бумагу с синей печатью — и я пошла. Этот пункт располагался в перестроенной бакалейной лавке.Там очень тесно и мало света. — Равель нахмурилась и отодвинула от себя доску с ровно нарезанными кусками хлеба. — К вечеру к нам прибежал посыльный и рассказал, что в армии мятеж. Юлия, засучив рукава белой рубашки, направилась к чугунной печки, чтобы перемешать дрова кочергой. Она спросила: — И что потом? — Ночью прозвенел пожарный колокол возле Управы, начали часто стрелять. Мы лежали на полу в темноте почти всё время. Расчет, охранявший нас, ушел. Но как-то мы пережили ту ночь: мародеры не дошли до нас. Утром пришёл офицер и велел нам всем возвращаться в свои дома. Седло перекрыто, поэтому я и пришла к тебе. Вот и вся история. Люричева вздохнула и снова села за стол. — Конечно, тогда дела повсюду были совсем плохи. Но ты могла сразу прийти ко мне и не рисковать так. Я помогла бы найти тебе работу и без этого авантюризма. Лара будто поежилась, провела рукой по своему плечу и проговорила: — Прости. Мне нечего на это ответить. Она ворвалась в Невод, точно раненая птица. Равель едва держалась на ногах, не имея сил для объяснений, лишь несколько раз сказала, что не заражена. Люричева с удивлением услышала в её сбивчивых словах что-то о мятеже в городе. Юлия не сразу смогла добиться от неё объяснений, понимая, что подлинная причина странных порывов — какая-то закрытая на множество замков тайна. Гостья проспала несколько часов и, проснувшись, порывалась уйти… она успокоилась и отказалась от этой затеи только после появления Артемия Бураха. — Не верится, просто не верится, что всё закончится, — проговорила Равель, не сумев скрыть растерянность. — Это, конечно, победа над смертью, но так, как раньше, уже ничего не будет. Огромное орудие в степи было подготовлено, развернуто: оно было нацелено на Многогранник. — Так, как раньше, уже ничего не будет, — задумчиво и медленно повторила Лара, словно проверяя правдивость этих слов. — Что же в этом плохого? Ответа не прозвучало. — Тебя что-то гложет, верно? — сощурившись, спросила Люричева. — Медведь наговорил много необычного. Юлия скрестила руки на груди и расслабленно откинулась в кресле. — У Бураха своя, только ему понятная наука. Не стоит её примерять на себя. — Здесь слишком душно, воздуха совсем нет — я открою дверь,— сказала Лара и резко вышла из-за стола. Дверь на другой стороне комнаты со скрипом открылась. Утром этого дня Люричева застала Лару, сидевшую на краю ванны в глубокой задумчивости. Её длинные влажные волосы были распущены по голым плечам и спине. В этом состоянии она всё рассказала Юлии. Почти всё. — Мне совсем не нравится идея судьбы, Юлия, — сказала Равель, возвратившись. — Будто идёшь, сопротивляешься, хочешь сойти с какой-то дороги, но снова на неё возвращаешься. Похоже на дурной сон. — Думаю, что это сильно упрощённое понимание. Иногда обстоятельства вскрывают неожиданные для нас самих явления, и они могут быть даже достаточно неприятными… — Они не просто неприятные. Я будто не прошла испытание. Я всё делала не так. И мне… снилось столько страшных и странных снов. Последний сегодня. Я была уверена в том, что я умру. Но было так спокойно, словно это не просто смерть, а что-то другое. Будто я наконец обрела своё место. И все кто был в Приюте — тоже.. — Лара, — сказала Люричева и протянула руку; Равель не раздумывая обхватила её ладонь, — просто отпусти. Оно закончилось. Он скоро уедет. Не стоит себя терзать. Лара улыбнулась — натянуто, нервно, неискренне — и замолчала.

***

Осень шла своим чередом. Над резко остывшей степью метался ветер. Воздух поредел, сделался прозрачным, холодным. Рано утром солдаты и рабочие, кутаясь в плотные куртки, выходили строить, чинить, латать, разбирать завалы, избавляться от разрушенного и сломанного. Горожане, болезненно чувствуя наступающую зиму, как могли связывали старую жизнь с новой. Мужчины после рабочего дня собиралась во дворах и, куря дешёвый табак, делились новостями. Женщины в очередях говорили всё смелее и громче. Дети стаями носились по опустевшим дорогам, занимали порушенные игровые площадки, придумывали новые игры, по слухам — не такие жестокие, как прежде.. Равель, подходя к станции, невольно схватилась за ветку кустарника и сорвала пожелтевшие листья. Они остались на её тёмно-синей перчатке. Она шла быстрым шагом, останавливаясь лишь иногда, — вглядывалась в эшелон на железных путях. Раскинувшийся вокруг пейзаж был спокоен. Армейцы лишились своей особенной подозрительности. Лара без всякой тревоги спросила у караульного, можно ли ей пройти к генералу. “Передайте, что пришла дочь капитана Равеля”, — подумав, добавила она. Равель, заметив Блока издалека, всё же занервничала. В накинутой на плечи красной шинели он стоял среди офицеров. Один из них что-то бодро рассказывал. Кто-то одобрительно рассмеялся. На неё обратили внимание — Александр повернул голову и, заметив её, ненадолго оторопел. Но когда генерал подошёл, она могла поклясться, что увидела незнакомую, ласковую улыбку на его лице. — Доброе утро… — Здравствуйте. Мы можем поговорить? — холодно прервала его Лара. — Да. Да, конечно, — не сразу ответил Блок, и едва появившаяся улыбка пропала с его лица. Равель была уверена, что они уйдут в степь, но он предложил зайти в вагон: “Вы одеты слишком легко. Сегодня холодно”. Не став спорить, она поднялась на подножку, придерживая шуршащую юбку и игнорируя поданную Александром руку; затылком чувствовала, что офицеры смотрели на неё. Проходя мимо зеркала, висевшего у входа, Лара подумала, что жемчужный гребнень в её волосах был всё-таки ненужным для этой встречи. За ней громко закрылась дверь. Генерал, проходя вперед, предложил ей чай. Равель отказалась, сняла перчатки и протянула ему сложенный листок бумаги. — Это ваше. Блок выразительно моргнул и подтвердил: — Моё. В записке говорилось: “Мы покидаем город XX числа. Вы имеете права просить у меня любой помощи. Генерал Блок”. Александр был обезоруживающе прост, держал себя на расстоянии, внимательно вглядываясь в лицо посетительницы. Казалось, что в нём ослабла неуютная, удручающая готовность к беде, делавшая его старше. Он не скрывал своей уверенности и внутренней силы. Но ко всему прочему Лара угадывала в поведении генерала желание показать, что он не опасен, и что она можно быть спокойной. Это не помогало. Она не выдерживала его прямой, открытый взгляд. Сквозь окна на стол из красного дерева падал матовый свет. На столе лежали тетради, письменные принадлежности, пачка столичных газет и большая фотография в рамке — групповой снимок офицеров в довоенной форме. У Блока на нём — погоны полковника. — Ваши сослуживцы? — Друзья, — ответил он. — Вы возите с собой этот снимок? — Нет. Я и забыл о его существовании. Коля Шоин подарил мне его пару месяцев назад. Равель помолчала, смущенная этим прорвавшимся интересом к чужой жизни. — Вы сказали правду тогда и отчасти спасли наш город. — Моей личной заслуги тут почти нет, — проговорил быстро Александр. — Вам нужна какая-то помощь? Короткое письмо генерала — оплеуха, кинутое в живое тело камень — напоминание о её преступном влечении к этому человеку. После разрушения башни Равель работала по сменам в гуманитарной службе, где каждый день походил на другой, и всё было предсказуемо просто. Она много думала о других и безотчетно ненавидела себя, когда вспоминала о той хаотичной ночи в Приюте. У неё было время очнуться, обдумать всё при полном штиле — задушить на корню настойчивую силу притяжения, от которой хотелось бежать на другой конец страны. Лара вздохнула, словно набираясь сил, проговорила: — Мне не нужна помощь. Я хочу объяснить одно недоразумение… расправиться с ним. Случившееся было результатом потрясения. Меня к вам толкнул ужас. Или, быть может, тоска по доверию. Что угодно, но только не то, что вы себе придумали. — Понятно… — Есть вещи, которые простить нельзя, — сказала Равель, сжав кулаки.— Стрелять в вас я не буду: у меня даже нет оружия. Мне было очень стыдно и плохо из-за нашего влечения друг к другу. Но я не собираюсь больше винить себя за это. Хватит. — Это правда, — произнес он с сожалением. — Вините во всём меня, это я сбил вас с толку. Но я рад тому, что вы хотя бы смирились с моим существованием. Поверьте, если я как-то смогу помочь... — Вас и так стало много в моей жизни. С самой весны я была уверена, что смогу убить вас. Сама. Вот этими руками. Теперь я просто хочу освободиться. — Она была расстроена тем, что все заранее подготовленные слова прозвучали совсем не так, как ей хотелось. Смотря сквозь него, в пустоту, Равель спросила: — Скажите, я вам для чего-то нужна? Зачем напоминать мне о том, что вы всё ещё здесь? Зачем? Голос Лары неожиданно для неё самой зазвучал умоляюще. Александр ухмыльнулся, постучал пальцами по столу. Снаружи вдалеке прозвучали заводские гудки. Полный офицер быстро прошёл под окнами вагона, ругаясь и гремя саблей. Генерал молча поднялся, резким движением задернул шторы, включил искусственный свет и, сделав несколько шагов по направлению к ней. — Не бойтесь. Я не вправе предлагать вам что-то кроме помощи — когда будущее моё неопределенно. — Вас снова отправляют на фронт? — Скорее всего. Но всё же выслушайте меня внимательно, — сказал Блок строже, чтобы она вышла из оцепенения. — Сейчас из Столицы доносятся любопытные слухи. Возможно, случится очередная смена курса, а это даст шанс на реабилитацию некоторых осужденных. — Он перевел дыхание. — Человека это не вернет, но его перестанут считать дезертиром, и можно будет добиться перезахоронения… и какой-то материальной поддержки для вас. Дай бог… Они оба ощутили вязкую неестественность этих слов. Блок сбился, недовольно нахмурился. Опустив глаза, Лара ничего не ответила. Будто отвлеченная какой-то неожиданной мыслью, она подошла к столу, взяла в руки фотографию и стала пристально её рассматривать. Блок на снимке был очень молод. — Как же вы похожи… — едва слышно произнесла Равель спустя несколько минут молчания. — Что? Она тряхнула головой и спросила: — Вы верите в бога? — Да. — Если папу реабилитируют, вы попадете под суд? — Возможно. По плечам Лары прошла нервная дрожь: напряжение переходило все границы — её глаза сделались стеклянными. Она в тревоге обернулась: — И кому это поможет? — Тише. — Вы продолжаете думать как они. Это никогда не кончится. Эта какая-то жестокость, которой нет конца. Я очень устала от неё. Равель точно обратилась в существо, которое боялось всего — ошибок, будущего, чувства вины, своего неправильного взгляда, его голоса, рук, офицерской судьбы. Александр взял Лару за плечи, развернул к себе, и она, слегка покачнувшись, подчинилась и настороженно подняла на него глаза. — Надо дождаться мира, тогда всё будет по-другому, — заговорил Блок полушёпотом, по-родственному касаясь губами её лба. Это было похоже на глубокий обрыв, на волны, бьющиеся о скалы во время шторма. Это напоминало первую влюбленность, солнце в середине мая, нежность белой сирени. На его руках — чужая кровь и горе. Её горе. Роль этого человека была безобразной. Но что запутавшаяся офицерская дочь могла сделать? — Я действительно устала говорить об этом, даже думать устала, — безвольно созналась она шёпотом и повернула голову в сторону выхода. — Хочешь уйти? Равель не ответила. — Больше ты ни в чем не нуждаешься? — Нет. — Позволишь мне сказать кое-что? — Говори. — Некоторые люди здесь попали в ловушку придуманных идеалов. Может, это банально, но жизнь изобретает куда более сложные явления. Жизнь берёт своё… Она всё это и так знала. Близость Александра оглушала — Лара грустно улыбнулась как болезненный ребёнок, придумавший шалость, и проговорила всё тем же шёпотом: — Вы можете писать мне, генерал. Она подалась вперёд, обняла его за шею и поцеловала так, словно никогда не звучало всех отталкивающих, надрывных слов. Целуя, Равель не верила, что эта горькая влюблённость имела будущее. У генерала были глаза цвета льда и вопрошающий взгляд человека, боявшегося нарушить видимость равновесия. Его руки — тёплые, сухие. Они продолжали сжимать её плечи, обнимать жадно, неловко. — Саша, не вздумай погибнуть на этой своей войне, ты не имеешь на это права. Блок ответил не сразу: — Как скажешь. Он стоял прямой, раздосадованный, лишившийся своей хорошо выученной строгости. Она впервые осознала, что ему трудно, непривычно высказывать свои чувства. Ларе хотелось бы поговорить с ним об этом и рассказать о множестве случайных важных и неважных вещах. У них вроде бы есть на это время. Но Равель знала, что не вынесет последствий. — Прощай. — До встречи, — сказал он немного хрипло и отвёл взгляд. Лара поспешно выскочила из вагона. Рядом никого не было. В её голове лихорадочно шумела мысль:«Это всё пройдет. Обязательно. Этим можно переболеть и забыть». Она уходила со станции почти бегом, шелестя юбкой, задевала рукой высокую мёртвую траву, глубоко и прерывисто вздыхая, сдерживала подступающие слёзы.