AMERICAN BEAUTY / AMERICAN PSYCHO

На исходе третьего десятка его любовь к Ледибаг была такой же сильной, как и в четырнадцать. У Адриана дух перехватывало, когда он мог касаться её. Каждый раз, когда его пальцы чертили линии на её рёбрах, на крутом склоне бёдер, на тонкой нежной шее. В эти моменты всё его сознание стремилось к кончикам пальцев — запомнить, запечатлеть в памяти это ощущение. Эту гладкость и сладкую дрожь внутри. От чего дрожит твоя душа, Кот Нуар? От мягкости цветка, сорванного украдкой, или же от чувства собственного ничтожества? Они не так уж часто спали друг с другом — только когда Ледибаг это позволяла. Она писала смс, назначая время их встречи, и Адриан тотчас начинал мучительно размышлять о том, как бы ему уйти из дома. О, он ненавидел себя за это. Вся его душа корчилась в агонии от одной только мысли, что он в очередной раз предаёт не только любимую, милую Маринетт, но и их детей, уже почти вышедших из нежного возраста. Он ценил Маринетт как дорогую подругу, сестру, девушку. Как свою супругу, в конце концов. Он дорожил ей, словно она была драгоценным хрупким цветком в его саду. Их детей он тоже любил до умопомрачения. Но при этом каждый раз, лишь увидев пришедшее сообщение, он начинал думать, как бы отделаться от своего долгожданного семейного уюта и убежать в душную парижскую ночь. В темноту, которая лишала его любых мыслей, кроме самых низменных, первобытных, глубоких и жарких. Конечно же, были правила. И он, как Кот, неукоснительно их соблюдал. «Не оставлять отметин». «Не царапать». «Не кусать». «Не снимать масок». «Ничего не спрашивать». «Не рассказывать никому». Последнее — просто смешно. Будто Адриан бы рискнул своими краткими минутами счастья, чтобы кто-то ещё узнал о нём. Нет-нет, ни за что. Он даже представить не мог, при каких бы условиях он поделился бы чем-то столь сокровенным… с кем-либо. Разве, возможно, — только возможно! — если вдруг Маринетт раскроет глаза и решит уничтожить его душу, подав на развод… разве что тогда. Он бы рассказал. Не ей — детям. Потому что видел в глазах Льюиса и слышал в рассказах Хьюго те же чувства, что испытывал к своей Леди. Поняли бы эти метания его дети? Смогли бы простить блудного отца, или же решили разорвать с ним всякую связь? Он мучился этими мыслями, лёжа в супружеской постели и часами разглядывая потолок. Жена спала рядом, и Адриан давился тихими злыми слезами за то, что Маринетт была самой собой. Он любил её… но она не была ею. Слишком уж они отличались. Маринетт была нежно-розовым рассветом в его жизни. Ледибаг — полыхающим взрывом чёртвого солнца. Он любил и первую, и вторую. Ради Маринетт он был готов жить. Ради Ледибаг — умереть.