Рокер и инди-детка

Чонгук просыпается и потягивается в чужих объятьях, тянется аккуратно к телефону и тихо делает фотографию спящего Тэхёна, что пополнит его коллекцию фото, которые он сделал, пока старший не замечал. Ему вообще постоянно хочется его фотографировать, каждую секунду, нечего такой красоте пропадать за зря. Фотографии эти, правда, видит только Чонгук, у которого неожиданно собственническая жилка пробудилась. Очень и очень немногие фотографии он позволял видеть своим подписчикам в Инстаграме. Тэхён сейчас выглядел таким спокойным и умиротворённым. Губы чуть приоткрыты, дыхание размеренное, щекочущее кожу Чона, который не собирается выбираться из чужих объятий, осторожно убирая волосы, что раскиданы по лицу, проводит кончиками пальцев по линии бровей, вискам и скулам, очерчивает переносицу и впадинку над верхней губой нежно и бережно, стараясь не потревожить чужой сон. — Такой красивый. — шепчет Чонгук с улыбкой. — Могу сказать тоже самое. — сонным голосом отзывается, не открывая глаз. — Я тебя разбудил? — взволнованно спрашивает парень, но ему отрицательно мычат в ответ, и он тут же целует чужие щёки, скулы и прикрытые глаза, оставляя крохотные поцелуи по всему лицу. — Что за прилив нежности? — с улыбкой спрашивает старший. — Он у меня всегда, просто сейчас я его не сдерживаю. — Чонгук пробегает пальцами по ладони на своей талии, беря её в свою, оглаживая костяшки, и быстро оставляет поцелуи на чужой улыбке, с каждым разом задерживаясь губами всё дольше. Тэхён приоткрывает глаза, и улыбка медленно пропадает, прикосновения губ становятся всё длиннее, и в определённый момент Ким больше не позволяет Чонгуку отстраниться. Поцелуй глубокий и неторопливый. Парень ложится на спину и тянет Тэхёна за собой, заставляя навалиться сверху. Смотрят друг другу в глаза, Чон осторожно, будто боясь спугнуть, кладёт руки на чужие плечи, ждёт терпеливо, и к нему наклоняются вновь, оставляя мимолётный поцелуй на губах, спускаясь к шее и ключицам. Кожа зудит, желает прикосновений, становится до бесконечности чувствительнее, чем пару секунд до этого, Чонгука дрожь пробирает, и он тянется непослушными пальцами к тугим пуговицам на рубашке, но те не поддаются и не хотят вылезать из петель. Чон дует недовольно губы и хнычет капризно, потому что умирает от желания прикоснуться к коже под одеждой. Тэхён смеётся и отстраняется, усаживаясь на чужие бёдра. Под его действиями пуговицы идут легче, Чонгук заворожённо наблюдает, задыхаясь в предвкушении и от открывшейся картины, когда Тэ расстёгивает три пуговицы сверху и стягивает предмет одежды через голову, откидывая куда-то в сторону. Чонгук впервые видит абсолютно все татуировки на теле Тэхёна, от них мысли из головы выбиваются, сердце пару ударов пропускает, а пальцы сами тянуться в желании прикоснуться. Их было так много, что глаза разбегались, с жадностью рассматривая каждый рисунок, а чистые места на смуглой коже казались белёсыми пятнами, такими сокровенными и драгоценными. — Мы ведь сделаем это? Мы сделаем это прямо сейчас? — сбивчиво шепчет Чонгук, утопая в прикосновениях, и сам даря их с избытком, чувствуя под пальцами перекаты мышц, и чуть сознание не теряя от этого чувства. Под рубашками oversize широкие плечи так не бросались в глаза и руки казались тоньше, чем есть на самом деле. Боже, над Чонгуком сейчас нависает действительно сильный во всех смыслах мужчина, с упругими бицепсами, за которые схватишься, и те обратятся в камень прочный настолько, что пальцы ныть от боли начинают, от этого ткань в паховой области натягивается сильнее. Именно мужчина, это сейчас чувствовалось особенно остро. Тэхён старше Чонгука на каких-то пять лет, но Чону всего девятнадцать, Юнги не просто так его ребёнком зовёт, и сейчас, когда Ким целует нежно, уверенно оглаживает изгибы тела, когда парень чувствует его жар, силу и видит в глазах, темнеющих стремительно, плеск чувств, их блеск и там, где-то чуть глубже, чтобы найти никто не смог, своё собственное отражение, то ощущает себя совсем маленьким. — Если ты этого хочешь, но я могу остановиться. — Нет, нет, только не останавливайся, я хочу, да, чёрт, очень хочу. — язык заплетается и в голове ничего, кроме Тэхёна. Губы старшего целуют влажно и медленно, позволяя прочувствовать полностью, оголяя нервные окончания, заставляя тело Чона отзываться на малейшее соприкосновение. Руки проникают под мягкую ткань футболки, оглаживая живот и рёбра, стягивая её, скидывая на пол, тут же целует новое пространство, сбивая дыхание Чонгука, заставляя дрожать и вздыхать с полустоном, цепляясь пальцами за чужие локти и плечи. Это была сладкая мука, Ким не спешил, разогревал, изводил, но Чонгук только рад, ему хочется ощущать это снова и снова, каждую минуту, чтобы утро это стало вечным и никогда не прекращалась, чтобы ничего не было, кроме этого момента в небольшой комнате общежития. Тэхён уже спустился губами к кромке шорт, руками пробираясь под шёлк, обжигая прикосновениями внутреннюю сторону бедра. Одежда вместе с нижним бельём сползает медленно, давит резинкой на возбуждённый член и заставляет чуть прогнуться в спине. Он хочет выдохнуть, когда шорты оказываются сняты, но в следующую же секунду он чувствует острые зубы и горячий язык на нежной коже, и голос с хрипом вырывается из груди, заполняя собой комнату. Чонгук теряется в пространстве, во времени, в возбуждении, чувствах, плескающихся через край, в самом себе и в Тэхёне, абсолютно не сопротивляясь и не желая выбираться из этих глубин. Ким медленно проводит свои языком от основания до головки, и Чонгук не сдерживает стон наслаждения, прикрывая в неге глаза. — Н-нет, Тэ… — говорит с трудом, пальцы в чужих волосах дрожат, спускаются по шее к плечам и сжимают кожу до красных отметин, — Я… Войди… — предложение составить не может, лишь слова урывками вспоминает. — Смазка, презервативы. — голос у Тэхёна низкий и с хрипотцой, он тоже тяжело дышит и глаза его тёмным огнём горят. Чонгук лишь машет рукой в сторону стола, не способный на большее. — Презервативы. — Боже… П-просто… Сделай это уже… — Тэхён времени не теряет, готовит парня с осторожностью, пристально наблюдая и отслеживая реакцию на свои действия. — Где презервативы, Чонгук. — Н-нет… Нет их, я покажу тебе справку позже, обещаю… Ты мне не доверяешь? — ему вообще не до презервативов в момент, когда длинные пальцы медленно двигаются, а Тэхён смотрит вот так — сверху вниз, с тяжело вздымающимися плечами и напряжёнными мышцами лица, потому что самому хочется до безумия. Вид изумительный, Чонгук запечатлеть желает это лицо на свой телефон, чтобы любоваться потом, поставить на обои телефона и рабочий стол компьютера, а ещё обязательно распечатать и развесить по всей комнате вместо обоев, ковра и краски на потолке. — А ты мне доверяешь? — Чонгук от этого замирает, даже перестаёт сам на длинные пальцы насаживаться. — Глупый вопрос, — улыбается, — И почему это ты не взял презервативы? — Я не планировал заниматься сексом. — Как это не планировал? — возмущается Чонгук с выдохом, брови хмурит неодобрительно. — Ты точно хочешь это сейчас обсудить? — усмехается Тэхён, вытаскивая пальцы, и когда Чонгук чувствует, как старший, не выдерживая длительности диалога, начинает входить медленно, позволяя привыкнуть, он хватается за чужие сильные руки и больше не хочет ничего обсуждать. Вообще ничего не хочет, кроме Ким Тэхёна. Чонгук рассыпается мириадами чувств от глубоких, мерных толчков, ощущения разгорячённой кожи под пальцами и заполняющего каждую частичку тела удовольствия. Он бы никогда не подумал, что ему понравится так — неторопливо, тягуче, плавно, без резких движений и грубости, когда на ухо шепчут не о том, какая ты развратная шлюха, а о том, насколько ты прекрасен и как с тобой хорошо. Чонгук отвечает тем же, но впервые без слов — смотрит выразительно, спину широкую гладит и тянет протяжно и с лаской имя, повторяя в забвении. Он не помнит, как его самого зовут, но пять заветных букв будто выгравированы были везде, где только можно — от подкорки сознания до тонкой нити ДНК, и их забыть нельзя, невозможно, их обязано шептать в чужие губы, растягивать гласные, в мантру собственную превращать, в молитву. Эмоции раскалены и, кажется, будто вот-вот кости расплавят своим жаром, Тэхён делал с ним что-то абсолютно прекрасное, играя так умело, крутя в длинных пальцах чужие чувства, распаляя, превращая их в густую лаву и самостоятельно же остужая до нового агрегатного состояния, преобразуя во что-то неизведанное и незнакомое. И Чонгук этой новизны не боится, рвётся изучить её и принять как можно скорее, доверчиво беря в руки и пряча в грудной клетке, защищая рёбрами от внешнего мира, как сейчас его уберегают объятья пестрящих рисунками рук. Чонгук прижимается к чужой груди и совсем не против, что Тэхён курит прямо лёжа в кровати, отказываясь идти в душ. Парень и сам вставать не хочет, а хочет говорить, говорить, говорить сразу всё подряд — и как ему хорошо, и как он счастлив до степени полёта, и что такого у него никогда не было, какой Тэхён замечательный, какой, оказывается, любвеобильный. Хочется ответить на все те нежности, что он выписывал губами на коже. Очень много чего хочется сильно, до визга, зажмуренных глаз, сжатых в кулачки пальцев и широкой-широкой улыбки. — Что ты там говорил о справке? — спрашивает Тэхён. — Ты мне такой настрой сбил, зануда.

***

— О, Чимин, куда пропал? — говорит Сокджин, усаживаясь за барную стойку. Пак смотрит из подполья хмуро и без капли дружелюбия в глазах. Ну как сказать? Никуда он, собственно, не пропадал, просто смотреть на то, как этот Чонгук липнет к Тэхёну не хочется, мазохистом Чимин себя никогда не считал. Он всё также сидел здесь, в баре, просто обходил стороной их привычные сборища, потому что в них теперь слишком уж часто появлялось новое лицо. Чонгук, как парень успел понять, был не плохим, даже наоборот — очень хорошим, открытым и позитивным, и вообще таким-таким, что все о нём говорили в таком ярком свете, что аж противно. Не мальчик, а чёртова сказка. Ему хватает рассказов Юнги. Тэхёна не хватает безумно. Нет, они списываются, созваниваются, но это не то. Хочется увидеть, обнять, запах почувствовать, но подсказывало что-то, что привычного аромата сигарет и яблок не будет, смесь с чужим — да. От этого душу и сердце в клочья разрывало, и, как назло, не поплачешься никому, лицо холоднокровное держать надо. О другой, ранимой и уставшей, нежной стороне знал лишь один человек и, вот смех, был им Ким Тэхён. А плакаться в плечо причине слёз совсем жалко, Чимин ещё не настолько раскис. — Я не пропадал, просто вы не искали. — хмыкает Чимин. — Мы соскучились по тебе, блин. Тэхён поникший ходит из-за этого, ты ведь ему тысячу и одну причину кидаешь, почему не можешь прийти. — от слов этих сердце зудит неприятно и обжигающе. Скучает — в голове бьётся нервно. Даже улыбается, но только мысленно, нечего Джину видеть эту секундную слабость. Но он, как будто умудрившись в мысли пробраться, хмурит свои брови и смотрит пронзительно, Чимину даже не по себе становится, — У тебя ведь случилось что-то, да? — бьёт наугад, но попадает прямо в десятку. Пак от этого даже воздухом давится, переставая натирать и без того блестящий стакан. Знал бы Сокджин насколько это что-то случилось. Глаза смотрят с незнакомым волнением и искрой человеческого понимания. Чимин не знает, что и ответить, но поделиться резко хочется, в голове своей он уже вылил всё, но перед знакомым стоит истуканом и только глазами светлыми хлопает в непонимании. Держать в себя всё так долго не удасться в людом случае, но Сокджин точно не тот, с кем стоит откровенничать. — Ты можешь молчать, конечно, дело твоё. Но ты знай, что я всегда готов выслушать, поддержать или что тебе там надо, ладно? Мы все готовы, друзья ведь, не забывай об этом. — Чимину надо Тэхёна, прям позарез, сильно, бескомпромиссно и всё, ничего больше. Не надо его слушать, поддерживать и далее по списку, друзей не надо. Был у него уже один, и с чем Пак сейчас остался? С дырой там, где должно быть сердце, а оно, покинув тело, задыхается в громких рыданиях, покоясь незамеченным в кармане чужом. О чувствах неразделённых много болезненных легенд написано, много печальных строк и пропитанных горечью песен, Чимин подписывается под каждой своей кровью и слезами добавляет собственную. Сокджин молча пьёт своё пиво, а Чимин смотрит на него совершенно по новому. Кто бы мог подумать, что этот нелепый, у которого в голове солома вместо мозга, разглядит, пусть и не поняв до конца. Если уж он смог, Юнги разобрался во всём за считанные секунды ещё в самом начале, почему же тот, от кого так этого долбанного понимания и прозрения хотелось, будто повязку тугую на глаза нацепил и развязать её дал совсем не тому, кому стоило?