Рокер и инди-детка

— Чимин! — кричат ему в спину. Оборачивается и видит бегущего к нему Тэхёна, — Привет, куда ты запростился? — улыбается ему и прижимает к себе, заключая в крепкие объятья. Чимин рефлекторно обнимает в ответ и не хочет отпускать, запах чужой, но слабый, даже нос не режет, потому что у Кима он сильнее и доминантнее. — Закрутился. То одно, то другое. — отстраняются, и Пак старается не смотреть в глаза, потому что парень всегда мог прочесть все эмоции, кроме одной — самой сильной, будто издевается. — Сокджин сказал, что ты неважно выглядишь, но делиться с ним не стал. Я всё никак не мог тебя в баре поймать. Со мной же поделишься? Вижу же, что ты понурый ходишь последнее время. Давно уже, как узнал, что Тэхён начал встречаться с Чонгуком. Чимин старался, честно, но стоило завидеть их вместе, как его вести начинало: голова кружится, сердце болит и дышать совсем тяжело, а портить вечера не хочется ни себе, ни Тэхёну, даже Чонгуку этому. Его даже ненавидеть не получалось, хоть и хотелось безумно, он ведь не виноват в том, что Чимин такой тормоз, верно? Никто не виноват, кроме него самого. Он смотрит пристально, и под этим взглядом Чимин никогда не мог устоять, вот и сейчас утыкается лбом в плечо чужое и чуть не плачет. Его гладят по розовым волосам бережно, не говорят ничего, будто всё понимают. Может не всё, но самое главное — плохо человеку до боли в костях и душе. Тэхён молча берёт под руку и ведёт за собой, а Чимин и не сопротивляется, идёт послушно, глаз от земли не отрывая и от руки своей, что лежит так хорошо, так идеально в чужой холодной ладони. Они ведь идеально смотрятся вместе, им ни раз говорили это, Чимин и сам знал, никогда он не открывался кому-то так смело, никогда не терялся в чужих глаза, манящих и таинственных, тёмных, как вечер облачный. Все замечали, кроме Тэхёна, что на все эти слова только хмыкал и головой качал, говоря, что на то они и друзья, что подходят друг другу. Для него Чимин никогда, видимо, не был предметом хотя бы возможной любви. Ни раньше, ни, тем более, сейчас. В машине тепло и сигаретами с карамелью пахнет. Запах сладкий, почти приторный, сиденье пассажирское, всегда настроенное под Чимина, теперь находится в другом положении, но Ким сам, помня угол наклона спинки до миллиметра, меняет его для друга, и только после этого садиться сам. От этой мелочи глаза мокнут, и руки подрагивают вместе с сердцем несчастным. Было бы гораздо проще, если бы Тэхён был не таким заботливым и внимательным, хорошим и добрым, не был таким, не был собой. Едут в тишине, и Чимин не сразу понимает куда, но позже догадывается — к реке Ханган, к их месту. Там лавочка одинокая вдалеке от всех, которую Тэхён нашёл ещё участь в старшей школе, храня это в строжайшем секрете и раскрыв лишь одному человеку. Там вид красивый и людей единичное количество, тихо и только ветер деревья вокруг тревожит. Та скамейка слышала ни один их откровенный разговор по душам, их смех, редкие слёзы усталости и признания в любви, которые Чимин без устали повторял у себя в голове каждый раз, стоило им там оказаться. Именно в том месте, в один из вечеров, когда ещё оба учились на первом курсе, Пак понял, что любит, до звёзд в лёгких и белых акаций в животе, что сейчас разрослись по всему организму, прокалывая изнутри своими острыми шипами, заполняя запахом сладким голову. Это было только их место, даже Юнги, знающий всё, бывавший везде, об этом не знал, и, Чимин верит всем сердцем — Тэхён сюда никого не водил. Он чувствует это, нет сомнений, что и Чонгук этот несчастный ни разу не сидел на той скамейке вместе с Тэхёном. Только Чимин — единственный, хоть где-то. До места идут тоже молча, и, усевшись рядом друг с другом, долго смотрят на спокойную тёмную воду, пока Тэхён не протягивает сигарету, начиная этим жестом диалог. — Ничего не случилось, правда, — заверяет Чимин под хмурый взгляд, принимая сигарету, — В этом, думаю, и дело. — вздыхает и закуривает тяжело, выдыхая белёсый дым. — Ты ведь понимаешь, что я жду подробностей, да? — он понимает, но нужно ли их озвучивать? Сейчас, когда время уже песком сквозь пальцы убежало незаметно, оставив после себя призрачное тепло, улетающее с кожи также быстро. Признаваться поздно уже, легче от этого не станет, только беспокойней и больней, потому что Ким наверняка посмотрит с сожелением и скажет, что очень польщён, но принять их не может, да и не мог никогда, несмотря на всё, что между ними было. Но Чимин его не винит, он сам всё прекрасно знал с самого начала, просто винить себя устал. — Я протянул кое с чем и упустил кое-что очень важное, теперь уже поздно, и из-за этого мне, — затяжку делает глубокую и долго не выдыхает, чувствуя обжигающий дым в лёгких, — И из-за этого мне плохо. У меня вечно перед глазами упущенные возможности, вот я и… — недоговаривает, но его и без этого понимают, обнимают за плечи и прижимают к себе. Чимин чувствует, как где-то там, под слоями одежды, бьётся спокойно любимое сердце, пока собственное задыхается в муках. — Мне жаль, что так вышло. Но всё это уже позади, теперь пора двигаться дальше. Пострадай немного, поплачь, посуду побей, обвини всех вокруг, себя, а потом встань и иди. Уж ты должен знать, что жизнь не заканчивается на поражениях. Если упустил, то так тому и быть, значит не твоё. — Чимин хмыкает и зарывается носом в чужое плечо, оставляя сигарету тлеть в пальцах. Действительно не его, и никогда не было. Он обещал себе, когда они ехали сюда, что ни за что не заплачет, а Пак всегда своё слово держит. Раздаётся первый тихий всхлип. Видимо не всегда. Тэхён забирает сигарету и выбрасывает в урну, притягивая друга к себе и обнимая, проводя рукой по голой шее и коротким волосам на затылке. Шепчет что-то на ухо, обещает, что всё наладиться обязательно, будет так, как надо, нужно лишь немного подождать и, самое главное для Чимина, что он будет рядом и поможет дождаться лучших времён. Говорит, что без Пака всё не то, кто, если не он, будет на Сокджина ворчать, пытаться Джебома шваброй убить, кто треснет Юнги по голове, когда он пиво своё на барную стойку прольёт, кому машину Тэхён чинить будет, в конце концов? Чимин хрипло смеётся и шумно шмыгает носом. Действительно, как он мог этих оболтусов оставить одних? Они же там, наверное, уже дел наворотили выше крыши. Тэхён сказал, что всё наладиться, и парень верит, всей душой верит. Отстраняется осторожно и вытирает мокрые щёки, кивая в подтверждении успокоения своего. — Всю куртку мне соплями измазал, доволен? — ворчит добро Ким, доставая салфетки и протягивая другу. — Я люблю тебя. — говорит тихо, принимая пачку одноразовых носовых платков. Тэхён вздыхает, смотрит прямо в глаза и улыбается нежно. — И я тебя люблю. Когда они идут по аллее и наперебой рассказывают последние новости, Чимину совсем не больно слушать о Чонгуке и их совместном утре. Тэхён любит, а какой любовью — уже вторично.

***

— А потом он про справку у меня спросил, ты представляешь? — вздыхает возмущённо Чонгук, — Я столько ему сказать хотел, признаться, слова подбирал, а он про справку дурацкую вспомнить решил! Ну это же надо, всё равно ведь уже переспали, какая в ней разница была в тот момент? Весь настрой мне испортил, — Хосок смеётся и качает головой, — Вот чего ты смеёшься? Я его чуть не выгнал. — Но не выгнал же. — Не выгнал. Разве его выгонишь. — смягчается парень, улыбается влюблённо и хихикает смущённо, обнимая пальцами чашку с тёплым чаем. Это же надо было ему так влюбиться? Да ещё и в кого! В какого-то парня с медицинского, который помешан на куче странных вещей, а больше всего — на своей машине и будущей работе. Вот чего в нём такого? У Чонгука это все спрашивали: от мамы до Хосока. А что он мог им ответить? Разве объяснишь такое? Тут только самому почувствовать надо. Просто это чего-то такое в нём было и всё. Что-то, что делает Ким Тэхёна таким, какой он есть, вот и все объяснения. Мама на это заливисто смеялась и говорила, что сын её без оглядки влюбился. Хосок, собственно, говорил тоже самое. А Чонгук и не отрицал, правда ведь влюбился, быстро, стремительно, до смешного просто. Тэхёна полюбить вообще ничего не стоит, зато как хорошо от этого чувства, как легко и спокойно, парень это ощущает не то, что с каждым днём, с каждой минутой и прекращать совсем не хочется. Хосок смотрит на него и головой качает, добавить ему к этому нечего, очевидные вещи озвучивать незачем, Чонгук уже сам всё сказал своим взглядом. На столе вибрирует телефон осторожно, оповещая о новом сообщении, и Хосок, отставив кружку, берёт мобильный в руки, мгновенно улыбаясь, стоит увидеть номер отправителя. Чонгук понимает всё по одному лишь выражению лица друга. — Юнги? — спрашивает он и без этого зная ответ, Хосок кусает губу и кивает. Ему почему-то очень хочется смеяться, хотя сообщение совершенно обычное, с приглашением на совместное застолье, дабы обмыть новую барабанную установку Сокджина. Но у Хосока бабочки глупо выплясывают хороводом не в животе, а в самом сердце. Свежи ещё в голове вечерние объятья тёплые и долгие, спокойные, с нежными поглаживаниями и без желания сделать из них что-то большее. Иногда и их бывает достаточно, чтобы показать все спрятанные в глубине чувства. Хосок до сих пор ощущает руки на своей талии, пояснице, линии позвоночника и лопатках, с каждым передвижением ладоней Юнги объятья становились всё крепче, желание выбраться из них, которого не было с самого начала, уходило всё дальше и дальше, даже не помахав ладошкой маленькой на прощание. Это то, чего так не хватало, это и о чувствах, и об объятьях, которые укрепили их в душе. Нет, вдруг думается Хосоку, это тот, кого так не хватало.

***

— У тебя сейчас ебало треснет, — фыркает Джин, — Что, блин, с тобой этот Хосок делает? «Много чего» — думает Юнги, получая ответ на приглашение положительный незамедлительно. Много чего удивительного и нового, хорошего. Мину кажется, что он даже не помнит толком своей жизни до появления в ней светлой улыбки с крошечными ямочками на щеках. Как он вообще без этой улыбки жил? Теперь без неё никуда, вот вообще. Вы не подумайте, парень не зависим, просто с ней действительно всё хорошее становится лучше, а всё плохое не имеет такого большого значения, Юнги уверен, что способен и в горы, и в океаны, и вообще куда угодно, потому что одна инди-детка, с диапозоном мимики необъятным, теперь есть в его жизни, пишет ему по утрам и кидает милые фотографии с работы и института. Когда это случилось? Да без разницы, главное, что теперь каждый день озаряется чувствами к такому противоречивому и прекрасному Чон Хосоку, а детали в такие моменты разве важны? — Ты правда хочешь услышать ответ? — с улыбкой спрашивает парень. — Нет, что-то мне подсказывает, что я получу кучу слащавого бреда, мне этой херни от Чонгука с Тэхёном хватает. Вы сговорились что ли все? Чимин вон один нормальный. — фыркает Сокджин, а Юнги так заливисто смеётся, потому что история у Пака пусть и печальная, но тоже «слащавая» до ужаса. Влюбиться в лучшего друга и хранить эту любовь целых пять лет, чем не сюжет для романтической комедии с хорошим концом? Мину очень хочется, чтобы он у Чимина обязательно был, неважно какой, с кем-то или без, главное — счастливый, с весёлой музыкой на фоне и феерверками перед последними титрами, и чтобы в конце, когда экран уже затемняться должен, показали последнюю сцену, где у зрителей сомнений не остаётся — всё закончилось хорошо, герой получил свой долгожданный «Happy End» и дальше остаётся лишь жизнь с неугасающей и, самое главное, искренней улыбкой. Вот такого финала ему хочется. Тэхёна Юнги, конечно, любит всем своим огромным сердцем, и счастлив безмерно за него, но всё же нечестно это, чтобы только у одного была награда за лучший финал, Пак заслужил это также сильно. — Однажды и ты станешь таким же слащавым. — убеждает Юнги, даже головой кивая в подтверждении. — Да ни за какие гроши! — возмущается друг, чуть не подавившись пивом, — Я лучше осьминога живого съем. — бурчит себе под нос, а Юнги гулко смеётся, и хлопает друга по плечу. — Я тебя так люблю, знаешь? — Нет, не говори мне этого! Эта хуйня заразная! —Джин, дай я тебя поцелую, иди ко мне, Джин, ну куда ты бежишь? Я же люблю тебя! — кричит Юнги, подрываясь за другом, огибая барные столики. — Отстань от меня, иначе я за себя не ручаюсь! — Я же знаю, что ты тоже любишь меня, ну же, оленёнок. И прекрати кидаться в меня орешками, тебе Чимин потом голову оторвёт. Они бегали по бару, будто малые дети, Сокджин в сердцах матерился, пока Юнги пытался нагнать его, дуя губы для поцелуя. Джин и не думал, что тот так быстро и ловко бегает. Когда ему больше отступать некуда, оказывается заключённым в крепкие объятья под звонкий смех Мина и признания голосом карикатурным, он, конечно, ворчит и строит самое отвращённое на свете лицо, но про себя, тихо-тихо, думает всё-таки, что тоже любит этого кота наглого, тигра занудного, Чонгука шумного, а ещё Хосока, пусть и не видел никогда, зато по рассказам тот явно хороший человек, даже Чимина этого несносного тоже, знаете, любит. И Сокджин в этом, конечно, никогда не признается, но это и не нужно. Они все итак знают, как их красноносый олень любит. О любви ведь не всегда говорить надо, верно? Признаваться совсем не обязательно, главное, чтобы это чувствовали. И они чувствуют. Юнги чувствует, сжимающий в объятьях друга, Сокджин, который не так уж и против быть в этих объятьях, Чонгук, не замолкая пересказывая свои выходные, Хосок, слушающий внимательно и самыми искренними эмоциями реагируя на рассказ, Тэхён, не стесняясь улицы, смеющийся громко, птиц по всей округе распугивая и Чимин, идущий рядом с Тэхёном. тоже чувствует и улыбается, наконец, без щемящей боли в груди.