Сокровища коралловых руин

— Капитан? Тилль, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы можно было просунуть нос и заглянуть в каюту краешком глаза, нашел Рихарда увлеченно рассматривающим навигационную карту. На столе горел лишь один фонарь, и помещение было погружено в густой сумрак, в котором лишь иногда огнями Эльма вспыхивали косые лучи солнца да тусклые отблески на металле пистолетов. С недавних пор капитан «Тарана» спал почти в полной боевой готовности, снимая лишь сапоги. Тилль тоже. На всех парусах они гнали на юго-восток, и снасти скрипели вместе с мачтами, вторя шуму волн, с рычанием разбивавшихся о нос так, что Тилль всерьез переживал за целостность такелажа, да и парусов тоже. Команда была недовольна. Началось все с того, что взбудораженные новостью про мстительного духа, охотящегося за капитаном, матросы всерьез заволновались за свои шкуры. В срочном порядке все зашарили по карманам и отворотам рубах, шеям и голенищам, выискивая всевозможные амулеты. К несчастью, после затянувшейся пьянки амулеты нашлись не у всех. Рихарду даже понадобилось разрядить пистолет в воздух, чтобы всех заткнуть: успокоить точно не получилось бы. Команда болтать и возмущаться перестала, но на Рихарда явно затаила обиду. Потом кто-то попытался вспомнить, в какой день они снялись с якоря. Никто толком не вспомнил, но большинство единогласно решило, что в пятницу, и на этот раз стрелять пришлось уже Тиллю. В какой-то мере людей он понимал. Вот ты еще пьешь эль, тиская за жопу девицу, а вот тебе говорят, что нужно пересечь практически всю Вест-Индию в погоне за призрачным шансом то ли на успех, то ли на погибель. Деньги у всех еще были, новой добычи Рихард не обещал — и закономерно, что никто никуда плыть, да еще и так внезапно, не хотел. С другой стороны, Тилль был согласен даже на пасть голодной акулы, не говоря уже про злую команду, если бы ему довелось выбирать между акулой с командой и взбешенным Рихардом. А Рихард к состоянию бешенства был опасно близок. Переживающий за сокровища, он запертым в клетке зверем носился по своей каюте из угла в угол или нервно стучал по столешнице пальцами, поглядывая в окно и не желая слушать жалоб и предложений. Периодически он поднимался на корму, смеривал рулевого тяжелым взглядом и, прикрикнув натянуть потуже лиселя и брать от берега дальше, что тоже не вызывало у команды восторга, и вновь скрывался с глаз. Улаживать конфликты и истерики с потрясанием обрывками висельных веревок приходилось Тиллю лично, а это порядком утомляло не только команду, но и его самого. После кто-то в одном из нижних трюмов нашел банан. Немедленно разгорелся яркий и ожесточенный спор-драка: стоит выбрасывать банан за борт или не стоит. К единому мнению так и не пришли, а банан в итоге съел Оливер. Тилль с каким-то мрачным, тяжелым удовлетворением самоубийцы и сам все больше начинал верить в то, что их преследует злой рок, дух, проклятье или какая, к черту, разница, подкидывая дурные предзнаменования и обещая мучительную погибель. Благо хотя бы ветер пока что был попутный и Рихарда удавалось уговорить не отходить далеко от берега хотя бы до Иль-а-Ваш. Просто Тилль был уверен, что в условиях, когда на многие мили вокруг, кроме воды и китов, — ничего, команда просто впадет в ступор и ужас, они все к Дьяволу друг друга перестреляют и дальше будут слоняться в синих волнах кораблем-призраком, сами превратившись в мрачную легенду. А еще по ночам Тилль слышал всплески и пение. Странные всплески, странное пение. Наверно, он просто сходил с ума, но ему казалось иногда, что с борта кто-то прыгает в воду и та тут же наполняется звуками мягкого голоса, поющего колыбельную из детства. Конечно, это было глупостью. Без устали, с крайне редкими остановками у небольших рыбацких поселений, они шли узлов под десять, и никто не отважился бы спрыгнуть с корабля на такой скорости, с такой высоты и на такую глубину. Ни один человек. После мысли заводили Тилля в дрожь, наполненную морозными мурашками, и он старался отбросить те в сторону, распределяя работу между командой. Тилль плохо спал. Даже драгоценные шпинели ему больше не снились — он просто закрывал глаза, а затем открывал их, и на небе снова светило солнце, и снова под ногами качались темные доски, из трюмов несло затхлой водой, а на коже оседала соль брызг. Заканчивался третий день плавания. — Что на этот раз? Рихард вздохнул утомленно. Почти упал на стул, закрывая глаза ладонью, помассировал виски. В груди у Тилля заворочалась жалость. Им предстояло плыть еще примерно четверо суток — при условии хорошего попутного ветра и быстрой закупки всем необходимым в Иль-а-Ваше, в который они прибудут к вечеру. А Рихард уже устал. И, что ждало их впереди, не знал никто из них. — Имаму клянется, что видел юнгу, плюющего на палубу, — приоткрыв дверь чуть шире, Тилль постарался просочиться внутрь сквозь образовавшуюся щелочку. Стоять на пороге не хотелось, но и действовать следовало осторожно, памятуя о шатких нервах Рихарда. — Как интересно. Особенно если учесть, что у нас в команде нет юнги. Ни одного, мать его, юнги. В лицо Тиллю смотрело дуло пистолета. Сглотнув и едва не растянувшись на полу от неожиданности, Тилль качнулся на пробу в сторону, пытаясь прикинуть, если ли шанс на спасение. Дуло благо осталось на прежнем месте, и Тилль, быстро оглянувшись, заметил удаляющийся силуэт. Замечательно. Их подслушивали уже практически без утайки. Кажется, Рихард это тоже понимал: слишком уж тяжело и устало вздохнул, а затем сложил руки на столе и уронил на них голову, завесившись темными прядями волос. Решив замять вопрос про юнгу, Тилль тихо подошел ближе, а затем, усевшись на другой стул, как можно мягче шепнул: — Тебе нужно смотреть на все проще. Никто не посмеет тронуть сокровища, я уверен, — Тилль помялся, а затем смущенно добавил: — А историей с юнгой я хотел тебя развеселить. Я уже все уладил. Сейчас Имаму драит гальюны, а ночью заступает на марс. В ответ Рихард издал только невнятный полустон-полувой, не поднимая головы и не спеша вновь начинать изображать сурового капитана. Тилль постарался улыбнуться себе под нос как можно более незаметно. Рихард умел быть невыносимым, несносным, опасным, как шторм, как сель, как камнепад, и оставаться при этом тем мальчишкой, с которым Тилль когда-то крал морковку с огородов соседей. Потом Рихард, гонимый вперед жаждой приключений, пропал, а вернулся уже служащим флота и позвал Тилля, оставшегося в родной деревне плести корзины, с собой. А потом были и сражения, и раны, и неудачная попытка бунта, самосуд, плен, новый бунт и угнанный корабль. И приключения, и снова сражения, и богатства. И все это время Тилль не забывал, что Рихард — все еще тот Рихард, который утирал рукавом сопли, когда они получали на двоих двадцать розог. И тот Рихард, который с горящими глазами рассказывал про огромное бескрайнее море, холодное, закованное во льды. И, конечно же, тот самый Рихард, который разъяренным вихрем кинулся грудью на вражеские сабли, закрывая Тилля собственным телом, и не истек тогда едва насмерть кровью лишь чудом. Поколебавшись, Тилль потянулся и осторожно провел по волосам Рихарда пальцами. Волосы были такие же гладкие, какими и казались, и Тилль, не удержавшись, провел еще раз, а затем встрепенулся и быстро убрал руку, когда Рихард наконец-то поднял голову. — Нам надо спешить, — упрямо буркнул он, сжимая губы таким знакомым движением, что улыбнуться под нос в этот раз не получилось. — Нам надо отдохнуть. Команде. Тебе. Постоим в порту ночь, утром снимемся с якоря. Пожрем чего-нибудь свежего, — Тилль выгнул бровь, постаравшись сделать так, что его предложение звучало вопросом, но получилось не очень. Наверно, Рихард о сокровищах переживал значительно сильнее. Хотя у Тилля и детей не было столько, как у Рихарда — по крайней мере, тех, о которых он знал. Меньше обязательств — меньше волнений. Вольный, как ветер, свободный, как птица. — Каждый час на счету, — упрямо гнул свое Рихард, но Тилль видел, что тот пер вперед на самых остатках упрямства и осталось совсем чуть-чуть. — За нами что, кто-то гонится? Он не смог прочитать карту, иначе не пытался бы поговорить со мной. А если и смог — мы идем без остановок на всех парусах. Наш корабль один из самых быстроходных. Рихард вскинул на него взгляд красных воспаленных глаз. Закусил губу, провел ладонью по лицу, а затем медленно кивнул. — Остановимся на ночь в Иль-а-Ваш. Но с якоря — с первыми лучами солнца. Тилль согласно моргнул, поднялся на ноги. С таким ветром еще восемь склянок, и они будут на месте. — И еще… Тилль, замерев, медленно обернулся. Рихард звучал непривычно мягко, почти умоляюще, выглядел примерно соответствующе: отброшенный в сторону камзол, расстегнутый ворот рубахи, шляпа, покоящаяся на запечатанной бутылке из зеленого стекла. Рихард казался… уязвимым и слишком маленьким для роскошной каюты. Тилль даже затряс головой, стараясь выбросить дурь: видимо, солнце напекло. Чтобы Рихард — и не был достоин роскоши, смотрелся в ней чужеземцем? Быть такого не могло. И все же Тилль обратился во внимание, ожидая, что скажет ему капитан. — Не задерживайся на берегу. Ты нужен мне здесь. Рихард смотрел куда-то в сторону. Может, на витую раму картины, может, на темные доски или кусочек голубого неба, виднеющегося в маленьком окошке, так напоминающем тюремное. И совершенно не смотрел на Тилля. Можно было улыбаться, не таясь. В порту Иль-а-Ваш было непривычно пусто. Возможно, они пропустили что-то важное: информацию о богатом торговом караване или об очередной волне британских охотников, плывущих в Вест-Индию, но Тиллю по большому счету было плевать. Скорее, он даже радовался, что пристань и небольшой прибрежный поселок выглядели едва живыми: парочка пьяниц у местного питейного заведения да рыбаки, торчащие на берегу у костра. Дав наставления, какой груз им нужно поднять на борт, сам Тилль завалился на белый песок и уставился в небо. Мысли, против обыкновения последних дней, были заняты не вором и даже не проклятием с духами. В мыслях был Рихард. Пока поодаль весело шумела команда, звеня бутылками с ромом и наполняя теплый воздух ароматом жареной морской рыбы, Тилль выискивал на небосводе знакомые созвездия и вспоминал… Тот самый раз, когда все произошло впервые. Не в пример более бодро, чем сейчас, кроваво и весело. Жар и запал боя, опьянение от безнаказанности, кровь и золото, текущие реками между пальцев — все получилось так спонтанно и при этом так естественно, что Тилль даже не понял толком, а что же произошло. Но сегодня… Сегодня все намечалось совершенно по-другому. И Тилль был по-настоящему этим напуган — настолько, что даже не интересовала выпивка и сальные байки о любовных похождениях самых завзятых ловеласов команды. Когда искры костра перестали долетать до самого небосвода, а пьяные крики поутихли и последние оставшиеся в живых после бочонка рома затянули грустную песнь о родине, Тилль понял, что пора. Теперь не надо было опасаться, что кто-то не вовремя вернется на корабль, беспокоиться о чужих глазах и ушах. На «Таране» сейчас был только вахтенный — и тот наверняка сладко спал под колоколом, обнявшись с бутылкой. Белым рассеянным светом горел кормовой фонарь, мягко поблескивали звезды — во всем остальном гавань была погружена в стыдливую темноту. «В каюте Рихарда еще темнее», — мелькнула у Тилля расплывчатая мысль. Замерев на деревянных мостках пристани, он напряженно разглядывал черный силуэт «Тарана». В груди ворочалось смятение пополам с каким-то почти страхом, и Тилль с силой сжал кулаки, впиваясь в плоть ногтями, привнося в голову трезвость. В прошлый раз кожа Рихарда пахла порохом и гарью: догорал потопленный корабль, их тоже потрепало неслабо, повсюду были щепки, дым и стоны раненых. А еще Рихард пах кровью, горчил в поцелуй то ли морской солью, то ли солью из длинной раны на скуле. «Чем он будет пахнуть сегодня?» — очередная мысль в голове возникла и пропала, как круги на воде, и Тилль тряхнул головой, пытаясь перестать глупо улыбаться. Мысленно перебирая варианты, он развернулся и потопал к лодкам, валяющимся на берегу. Быть может, имело смысл искупаться в воде, но Тилль посчитал это глупостью. Корабль, как он и предполагал, дышал тишиной, прерываемой лишь тихим храпом вахтенного. Сделав себе мысленную пометку устроить потом провинившемуся выволочку, Тилль поскребся в дверь капитанской каюты, а затем, не дожидаясь разрешения, быстро прошмыгнул внутрь и задвинул за собой засов. Сразу же губы накрыл горячий влажный рот, и Тилль, не ожидавший такого напора, даже растерялся. Рихард пах привычно: потом и солью. Без крови и пороха, правда, что уже радовало. И все равно не так, как всегда. Пусть и напирал, не давал Тиллю сделать лишний шаг, перехватить ведущую роль, но в запахе его волос Тиллю чудилось разрешение делать все, что только может взбрести в голову. Подчинять и приказывать, продавливать и подстраивать под себя. Несильно прихватив своего капитана за горло ладонью, Тилль, озираясь, довел их до кровати, не отказывая Рихарду в поцелуях. Как он и предполагал, в каюте было темно настолько, что он едва мог видеть блеск чужих глаз и волос: света из окна было недостаточно, чтобы рассмотреть все детально. Что Тилль знал точно: на Рихарде уже не было рубашки. А тот шрам, идущий через всю его спину, от левой лопатки до правого бока, Тилль помнил на ощупь, всегда мог воскресить в памяти ощущения перекрученной жгутом кожи и неровных краев. Плеть. Еще Тилль знал, что на шее, под волосами, у Рихарда навсегда остался след на месте стертой кожи — висельная веревка. Рихарду нравилось удушение. Они упали на постель, и Рихард оказался сверху, чтобы можно было уместиться вдвоем на пусть и капитанском, но все равно достаточно узком ложе. Тилля обняли горячие крепкие бедра: Рихард навалился на него, упали на лицо пряди чужих волос. Целовались торопливо и жадно, или, скорее, Рихард пытался сожрать его. Обещание покорности прикрылось злостью, каким-то остервенением, обидой, и Тилль терпел укусы и резкие движения рук, рывком распутывающих его пояс с оружием и развязывающих бечевку на штанах. Рихард явно не собирался с ним церемониться, а Тилль не хотел как-то сопротивляться. Его захлестывала жалость, и Рихарду не стоило об этом знать. Тиллю хотелось вновь провести рукой по блестящим гладким волосам, хотелось чувствовать на себе тепло и тяжесть — не лихорадочные и злые, а сонные и умиротворенные. Для этого Рихарду нужно было выпустить пар. Он молчаливым рывком потребовал снять рубаху, и Тилль подчинился, приподнявшись и потянув ткань вверх. По бокам тут же скользнули горячие шершавые ладони: все сплошь в пятнах старых ожогов и шрамов, мелких царапин и язв, и Тилль задрожал от остроты этого прикосновения. Рихард старательно сопел, не давая себе перейти на сорванное дыхание ртом, и не говорил ни слова. Следом за рубахой отправился пояс с оружием, штаны, глухо стукнули о дощатый пол сапоги. — А ты? Голос Тилля едва слушался. Это было стыдно и сладко одновременно. Что ниже пупка уже все изнывало и тяжелело, хотя Рихард не сказал ему ни слова и в целом вел себя так, будто Тилль был добычей с торгового корабля, купеческой дочерью, которую можно использовать и вышвырнуть за борт, если папаша откажется говорить, сколько еще и когда он будет переправлять товара. Или просто дешевой портовой шлюхой, готовой выполнить все за пару медяков. Это было обидно. И это заставляло Тилля пылать, бежать огонь Преисподней по его венам и чувствовать к Рихарду вожделение столь сильное, какое Тилль не испытывал никогда ни к одной женщине. Подняв руки, он провел ладонями по чужой спине, вернулся к шее, снова надавливая пальцами на кадык и чуть ниже, чувствуя затем, как от судорожного сглатывания по чужому горлу спускается твердый ком. Капитан отвечать не хотел. И слушать тоже — это Тилль чувствовал. Уговаривая, он провел руками еще и по бедрам Рихарда, скрытым до сих пор плотной тканью штанов. В ответ сразу затрепетали мышцы, Рихард затрясся, склоняясь ниже, оставляя на щеке Тилля свое сорванное дыхание, упираясь случайно ладонью туда, где Тилль уже был твердый и горячий. — Черт тебя забери… Тяжесть пропала ненадолго, пока Рихард избавлялся от своего оружия и штанов, затем вернулась. Откинувшись на спину и вытянувшись во весь рост, Тилль позволил капитану вести ладонями себе по груди. Шершавые пальцы цепляли соски, живот поджимался от неожиданно острых прикосновений, и, млея от смелости, Тилль потянулся в ответ, сжимая пальцы сквозь ткань кальсонов там, где Рихарду так требовалось внимание. После все полетело в пропасть. Если до этого Рихард сдерживал себя, контролировал, то после такого сорвался и гнев застил ему глаза до рычания и кровавой пены. Вымещая на Тилле все свои страхи, боль и неуверенность, он хрипло дышал, двигаясь в ровном быстром темпе так, чтобы наслаждение мешалось с болью от сухости и натертой кожи, удерживал ладонь Тилля у своей шеи, а затем и подсказал момент, когда можно… Когда можно вернуть Дьявола туда, откуда он пришел: за грань жизни и смерти, в самое Пекло, где нет воздуха, а есть только хрипы, закатывающиеся глаза, горящие легкие в груди и попытка вздохнуть… На боль получалось не обращать внимания. Тиллю, наверно, даже нравилось так: без заботы, без нежности, без внимания. Их не было и не должно было быть — Тилль это понимал. Зато были бедра Рихарда, жар которых он чувствовал даже через едва приспущенные кальсоны, и было тело Рихарда, приятно-тяжелое, мощное, пахнущее остро и пряно. Теперь в темноте поблескивали не только его глаза и волосы — испарина покрывала широкие мощные плечи, и Тилль, не удержавшись, потянулся ближе, прижимаясь губами там, где на плече выпирала кость, чувствуя сразу же затем толчок, призывающий вернуться обратно. Внизу уже все жгло и тянуло, но Тилль даже не пытался сопротивляться, пока Рихард не задрожал всем телом, пока запястье не сдавили сильные пальцы. Тогда Тилль сжал чужое горло и сжимал его до тех пор, пока Рихард не издал один единственный хрип на самом остатке сил и не упал, стоило только пальцам разжаться. Под ладонями ходуном ходила теплая спина, всплывали лопатки, Рихард продолжал вздрагивать и тихо кашлял, а затем умолк резко и намертво. Тилль боялся пошевелиться. Рихард съежился, разом будто стал меньше, а затем снова задрожал уже от другого. И только тогда Тилль осмелился сжать руки вокруг чужой спины сильнее, позволить Рихарду вжаться в себя и наконец-то провалиться в сон. В сон, в котором можно было без утайки водить по гладким волосам, ныряя затем к мокрому затылку и пропуская пряди между пальцами.