Сокровища коралловых руин

Кристофу было пятнадцать, когда отец сказал ему, что они вернутся в Европу. При этом глаза его светились потаенной грустью, и Кристоф никак не мог понять, что является ее причиной. За время, что они жили в Гаване, многое поменялось. Все чаще отец стал подолгу смотреть на море, что виднелось из окна спальни далекой синей полосой над черепичными крышами. Наверно, отец просто скучал по родине. Сам Кристоф больше скучал по Паулю и помнил о нем каждый день, но в Гаване для него началась новая жизнь, полная ярких впечатлений, и чувство грусти притуплялось с каждым месяцем. Твердой и сухой земли в этом городе было несравнимо больше, чем в поселке, где Кристоф жил раньше, как и людей, лишенных предрассудков. Например, для него стало шоком, что здесь черные вполне свободно передвигаются по улице. Конечно, по поручению своих белых господ, но все же… При этом женщины и мужчины с темной кожей, работавшие в садах и на кухнях, зачастую довольно бегло говорили на английском, французском или испанском и даже умели читать. Именно черная женщина, которую все звали просто Мэри, хоть Кристоф и знал, что настоящее имя у нее было африканским и достаточно сложным, заменила ему мать. Работавшая в доме, в который их с отцом квартировали, она неустанно следила, чтобы им было удобно, ухаживала и с радостью баловала Кристофа сладким до обеда. С Мэри у них установились очень теплые отношения, и женщина, своих детей не имевшая, наверняка считала его кем-то вроде сына. Она рассказывала Кристофу легенды своего народа, которые слышала от бабушки, меняла компрессы, когда Кристоф однажды довольно сильно заболел, и даже показала один простенький ритуал, приносящий удачу. Кристоф с нетерпением предвкушал, как они с отцом вернутся в свой домик на самом краю поселка, подлатают крышу из пальмовых листьев и он снова встретится с Паулем, покажет ему хитрый наговор на крови и цветастых речных камушках, но отец внезапной новостью совершенно выбил Кристофа из колеи. Казалось, жизнь закончена: первый и единственный друг останется где-то здесь, а Кристоф уплывет далеко-далеко, и они больше никогда не встретятся. Он тогда снова расплакался, хоть и считал себя уже взрослым. Побежал куда глаза глядят — хотя как они могли глядеть в слезной пелене? Вниз-вниз узкими улочками с высокими двух-, а то и трехэтажными домами, нависающими над ним открытыми белыми ставнями и бельевыми веревками с развешанными панталонами. Прочь от центра, ближе к гавани и порту, к берегу моря, где так остро пахнет водорослями и цветущей водой. Здесь гулял ветер и звучали задорные крики, моряки на каком-то корабле затянули разудалую песню про неверную подругу, не дождавшуюся жениха из дальнего плавания, и слезы быстро схватились и высохли. Наверно, это и была взрослая жизнь? Когда оставляешь позади мечты и воображение и остаешься один на один с суровой реальностью. Кристоф долго бродил по набережной, позволив окружающему шуму огибать его, как вода огибает камень. Приходил в себя. В груди тянуло и сводило все болью от одной только мысли, что он больше никогда не увидит Пауля — такого удивительного Пауля, совсем не человека, но куда более человечного, чем те многие, кого Кристоф знал. Убеждал себя, что такова жизнь и что он ничего не может с этим сделать. В итоге слезы высохли, но боль осталась, да и убедить себя во «взрослых» мыслях не получилось. Хотелось пробраться на один из кораблей и вернуться в поселок, вернуться к Паулю. Кристоф почти решился, но после заметил в толпе Мэри, что обеспокоенно высматривала, очевидно, его. Стало стыдно, и Кристоф поспешил подойти и утешить добрую женщину, показав, что с ним все хорошо. Наградой были нежные, полные волнений объятия, а после Мэри смутилась и, постаравшись сделать тон построже, попросила его вернуться в их дом. А Кристоф послушался, оставив мечту призраком, мелькнувшим и пропавшим в закатных лучах. Отец хотел уплыть через год, а до этого было еще одно путешествие — чистая формальность: изящный бриг с четырнадцатью орудиями на борту в сопровождении парочки шхун и с десяток темнокожих людей в одном из нижних трюмов. Кристоф сам не видел их, но прекрасно знал, что они там есть. Вместе с рабами плыла парочка пиратов, и эти бранились так, что было слышно, наверно, в Порт-Рояле. Пиратов ждала виселица, а рабов — хозяева и долгая жизнь, проведенная на плантациях сахарного тростника. Или, быть может, если повезет, в богатом доме в качестве прислуги. Кристоф напросился в это плавание вместе с отцом, и огромный усатый капитан корабля, долго мерявший его тяжелым взглядом, наконец небрежно пожал могучими плечами. — Вы хороший плотник, сэр Шнайдер, и уровень доверия к вам высок. А лишних рук на корабле не бывает никогда. Так Кристоф оказался юнгой на величественной «Несокрушимой Анне». Юнгой оказалось быть тяжело, но невероятно увлекательно. День Кристоф проводил за работой, которой на корабле и правда хватало. Его могли заставить выносить из нижних трюмов на верхнюю палубу койки для просушки, могли посадить плести бензели или отправить по вантам на самый верх убирать или поднимать паруса. Там от открывающегося вида у Кристофа захватывало дух и он мог подолгу замереть в полувисячем состоянии, осматриваясь вокруг. Вокруг них было море, одна сплошная вода, и это потрясало воображение. Казалось, морю нет ни края, ни конца, но еще Кристоф знал, что еще примерно через неделю посреди воды вырастет огромный кусок суши с большим величественным городом, над которым реют чайки. Его не пороли только благодаря уважению к его отцу, хоть и поглядывали косо и, бывало, болезненно насмехались. Но на моряков Кристоф не обижался: понимал, что суровые условия не могут не наложить отпечаток. Тем более что по вечерам, когда судовой колокол пробивал восемь вечера, они все рассаживались кто куда на камбузе и, уплетая ужин, принимались травить байки, девять из которых были про девиц легкого поведения, и только десятая — про морские сражения. Про девиц Кристоф слушал вполуха, зато про приключения и битвы — с огромным удовольствием, забывая подчас про галету в руке. Воображение сразу рисовало ему два корабля с выщербленными крюками фальшбортами, облака пороховых газов, звон сабель, взрывы, стоны и бравых моряков «Анны», кидающихся на неприятеля. Играющие на солнце мускулы, пот, оскаленные лица, сила и мощь… На этом моменте фантазия Кристофа принималась двигаться куда-то совершенно не туда, он быстро доедал и незаметно уходил. На верхней палубе в это время уже обычно не оставалось никого, кроме рулевого и вахтенного, и воздух полнился только шумом воды под килем. Вверху, на бархатном небе, россыпью драгоценных камней сверкали звезды; мягко светили фонари на корме, давая рассеянный свет, и «Анна» превращалась в гигантскую и невесомую птицу, бесшумно разрезающую волны и соленый воздух. Кристоф восторженно глазел на небо и по сторонам, оглаживая взглядом наполненные паруса, подставляя ночной прохладе раскрасневшееся после духоты камбуза и историй лицо, пока его не ловил кто-то из матросов или офицерского состава, отправляя спать или работать. — Я должен был рассказать тебе это еще очень давно… Но у меня все не хватало духу, — в один из дней плавания обронил отец. Так получилось, что он чинил деревянную решетку на верхней палубе, а Кристоф рядом вязал узлы — обычно у них не получалось пересечься в течение дня. Лишь иногда перед сном Кристоф, замирая от волнения, стучался в каюту, где спали офицеры, и отец выходил к нему, чтобы потрепать по волосам перед сном и дать что-нибудь повкуснее черствых галет. После сказанного отцом Кристоф растерянно замер, забыв, как дышать, и не веря, что это происходит — и происходит именно с ним. С самого детства он спрашивал, где его мама. Просил отвести к ней, будучи еще совсем маленьким, потом, став постарше, хотя бы описать ее лицо. Отец все отмахивался, бурчал, отсылал к колодцу или готовить обед, отворачивался и иногда даже повышал голос, требуя Кристофа прекратить расспросы. В какой-то момент Кристоф и правда прекратил. Воспоминания о его матери очевидно приносили отцу боль, что не смогла утихнуть даже спустя столько лет, и Кристоф решил, что не хочет, чтобы отец страдал. Сам он ничего не помнил, хотя иногда ночами, еще совсем маленьким, пытался вообразить себе мягкие руки и нежный голос, напевающий ему колыбельную. Отец тоже пел ему, но Кристоф не без оснований предполагал, что колыбельную должна петь мама — мягким нежным голосом, едва слышно звенящим тонким ручейком. — Как только мы прибудем в Порт-Роял — обещаю. Больше не будет тайн. Ты все узнаешь. Как только прибудем в Порт-Роял, — будто заведенный повторял отец, ровняя рубанком деревяшку и не смотря на него. Кристоф, улучив момент, налетел с объятиями, желая успокоить отца, и они крепко-крепко обнялись, даря друг другу молчаливую поддержку. Отец схватил его за ладонь, подтащил к своей груди, давая нащупать висевший на цепочке округлый кулон. В таких обычно хранили портреты. — Он будет твоим. Как только мы прибудем в Порт-Роял. Кулон, как успел заметить Кристоф, был без всяких тонкостей и украшений. Простая «книжица» овальной формы с маленькой защелкой, гладкой и блестящей серебристым цветом. Кристоф не понимал, почему нельзя отдать кулон ему прямо сейчас, рассказать все, но спорить не стал. В ту ночь он спал неспокойно. Прокручивал в голове возможный разговор с отцом, представлял себе самые невероятные варианты: его мама — знатная дама. Или даже принцесса какая-нибудь! Из далекой-далекой страны на севере! Она жива, просто ждет его где-то. Может, просто не могла воспитывать его, остаться рядом и потому отдала отцу! Или думала, что Кристоф погиб, но это не так, и вскоре — вскоре они обязательно встретятся! И его мама наверняка красивая. Очень-очень. С такими же, как у него, темными кудрявыми волосами и светлой кожей. Уснул Кристоф улыбаясь и наслаждаясь сладкими видениями, ощущением теплых и безопасных материнских объятий. Почему-то в его сне от мамы пахло выпечкой — совсем как от платья Мэри, но Кристофа это мало волновало. Проснулся он куда раньше положенного от криков и громкого топота. Подскочил в своей койке, едва не запутавшись в веревках и парусине, испуганно прислушался, молясь Богу, чтобы ему показалось. Сверху громыхнул пистолетный выстрел, следом раздался стон, быстро прервавшийся после шипения и свиста сабли. Сквозь решетку с верхней палубы что-то быстро и липко закапало. Кристоф задрожал. Эти звуки могли означать только одно: на корабль напали. Ему нужно найти отца. Торопливо натянув башмаки, он прошмыгнул мимо медленно просыпающихся матросов к лестнице, ведущей наверх, сразу же глотнул порохового дыма и увидел руку, безвольно свисающую сквозь отверстие люка. Сглотнув, Кристоф присмотрелся, щурясь в предрассветных сумерках. Рука принадлежала Генри — одному из офицеров, — и теперь он уже никогда не женится на «во всех отношениях замечательной мисс, живущей по соседству и обладающей ангельским голоском и ангельской же кротостью». Из рассеченного горла Генри обильно лилась кровь, а глаза, когда они встретились взглядами, еще двигались и реагировали на свет. Но вскоре в них потухла всяческая жизнь и тело Генри безвольно раскинулось на палубе, перестав подергиваться в тщетных попытках заткнуть рану на горле. Кристоф сглотнул. Разрез был глубокий и точный — и совершенно мясницкий. Два из трех кормовых фонаря были потушены, нижнюю палубу тоже кто-то постарался погрузить во мрак, и рассмотреть что-либо получалось с трудом. К тому же с юга шли огромные тучи, обещавшие грозу и шторм, и ветер уже раскачивал корабль с неправильно выставленными парусами. Снова громыхнул выстрел пистолета: на палубе разгорался бой. Видимо, у нападавших не получилось в тишине вырезать всех: кто-то или заметил их раньше, или успел поднять тревогу до того, как лишился жизни. Тут был и капитан Берт: без своего привычного, богато украшенного камзола, он, рыча, сражался со здоровенным черным детиной — во тьме поблескивало лишь лезвие сабли и белые зубы его устрашающего противника. Капитан ревел разбуженным медведем, грозясь отправить всех на рею, напирал сильно и мощно, но офицеров застали врасплох, а эта партия рабов явно предназначалась для плантаций: почти все были сильными и мощными. Чуть в стороне сразу против двоих бился старший помощник Бенбоуз. Его дела были совсем плохи, но Кристоф старался не думать об этом и не смотреть на кровь, брызжущую то тут, то там. Задыхаясь то ли от накатывающей паники, то ли от едкого запаха пороха, он, поскальзываясь и спотыкаясь, кинулся пробираться к баку. Снова громыхнуло — на этот раз уже гром, и следом с неба полилась вода, много воды, и гроза сразу же превратила все, что Кристоф видел, в еще более нечеткое и ужасающее нечто, какой-то морской кошмар, пришедший из самых глубин. По мере сражения крики становились все громче и отчаяннее, а ругательства — злее и ожесточеннее. Команда корабля терпела поражение, и Кристоф уже чувствовал подступающие к горлу слезы, липкий ком страха, мешавший ему дышать. Совершенно запутавшись, куда он бежит из-за застилавшей взгляд воды, не зная, что планирует делать, Кристоф не заметил, как врезался в кого-то. Сразу же забрыкался, забился, издавая задушенные хрипы. Будто не по-настоящему, как страшная нарисованная картина отпечаталась в глазах грузно оседающего на колени капитана Берта — в его грудь на целую ладонь погрузилось лезвие сабли, вторая протыкала горло. Вскоре сабли исчезли с противным чавканьем и нападающий двинулся дальше, будто заколол не человека, а животное. Кажется, теперь корабль, лишившийся рулевого, дрейфовал при поднятых парусах и грузно нырял с волны на волну; от выстрела принялись гореть снасти, стало больше света, и поднявшийся шквальный ветер раздувал огонь до самых черных небес, заливая грудь едким дымом. — Кристоф! Успокойся! Это я! Его тряхнули за плечи, приводя в чувство, отрывая от страшной картины: кровь, смерти, пожар. Перед ним был отец — в исподней рубашке, растрепанный ото сна, напуганный не меньше, чем сам Кристоф, и отчаянно старающийся этого не показывать. Огонь по тросам и парусам быстро поднялся вверх, с грохотом упал один из рангоутов, проламывая доски верхней палубы, внося в происходящее еще больше дьявольской сумятицы. — Ты должен спасаться, ты обязан выжить! Я не смогу простить себя, если с тобой что-то случится! Ты все, что у меня осталось от нее! Беги к шлюпкам, уплывай поскорее, я… Договорить отец не успел. Мимо, спасаясь от пожара, пробежал один из бунтовщиков, к которым, кажется, примкнула часть команды, корабль резко качнуло порывом налетевшего ветра, и Кристоф, захлебнувшись криком, полетел за борт. Последним, что он видел, были удивленно округлившиеся глаза отца, клинок, торчащий у него из груди, и блеснувшая в свете пожара цепочка кулона. А затем над головой, совсем как тогда, в детстве, сомкнулась вода, и теперь внизу и правда была бездонная черная пропасть и не виднелось дна, а была лишь тьма. Кристоф попытался закричать, и по горлу тут же побежал огонь, закрутился смерчем в груди. Он забарахтался отчаяннее, инстинктивно пытаясь добраться до поверхности, но паника мешала мыслить, а картина умирающего отца болью раздирала внутренности, и Кристоф просто не мог понять, куда ему надо плыть. Он отказывался умирать, и он отказывался верить. Что отец мертв — его папа мертв и что он так ничего и не узнал, так и не услышал, как выглядела его мама, почему она их покинула… В голове царила неразбериха, грудь разрывало от боли, и Кристоф ощущал, что становится тяжелее с каждым мгновением, что из него быстрыми ручейками утекают силы, а мышцы наливаются тяжестью, становятся каменными, негнущимися. «Спасите меня… Спасите меня кто-нибудь…» Ему хотелось кричать это, но получилось только выпустить последние несколько пузырей воздуха, а затем все стало неважно. Вода наконец приняла его. Сделала своим. Вода больше не пугала, не казалась диким озлобленным существом. Теперь ее объятия ощущались самыми безопасными в мире. Гаснущее сознание ловило вспышки грозы наверху, отсветы пожара, но все это было уже неважно: все равно Кристоф не доставал до этого света, все равно уже потерял все возможности и силы, чтобы выплыть. Все дальше и дальше он падал во тьму, медленно и плавно. В какой-то момент тьма протянула ему руку. А затем подплыла ближе и оказалась знакомым лицом: странного цвета глаза, странные пятна на носу — уже не веснушки, нет. Да и нос пропал: осталось лишь несколько щелей, а на месте ушей теперь активно шевелились пышные бахромчатые плавники. Пауль принялся тормошить его за плечи, что-то говорить, кричать даже, но Кристоф ничего не слышал. Сознание сузилось до точки, в которой пылали глаза Пауля. А затем все тело залила обжигающая волна и шея взорвалась болью. «Дыши». Сердце билось еле-еле, мелкими, глухими ударами старалось заставить кровь бежать по венам, но получалось плохо. Кровь была густая, остывшая — она тянулась сахарным вязким сиропом, она была черной и больше напоминала рыбью слизь, чем живительную алую жидкость. «Дыши. Ты умеешь, я знаю. Дыши». Кристоф не понимал, как дышать. Вокруг же вода! Он не умел дышать под водой — голос ошибался. Тело все еще было наполнено болью, но плечи и затылок овевала странная прохлада, и от этого становилось немного легче. «Обещай, что сделаешь вдох. Дыши», — все не умолкал голос, обладателя которого Кристоф не видел. Голос был мягкий, уговаривающий, почти воркующий. И очень обеспокоенный. Кристоф не хотел, чтобы кто-то беспокоился по его вине, из-за него. Он послушался: попытался сделать вдох, наполнить горло и легкие воздухом, но это было больно, это было так больно — и разве был смысл втягивать в себя воду? Кристоф хотел расспросить невидимого собеседника об этом, но говорить тоже не получалось. «Не так. По-другому. Ну же, Кристоф!» Собственное имя звучало как-то непривычно, странно, незнакомо. Будто принадлежало не ему. Или, может, кто-то невидимый произносил его имя по-другому, не так, как Кристоф привык? «Ты обязан выжить! Ты должен сделать вдох!» — чужие разные голоса мешались в голове водоворотом, перед глазами все опять начало темнеть и идти точками, на тело давила чудовищная тяжесть, и прохлада, овевающая затылок, превратилась в ледяной поток, от которого хотелось спрятаться. Кристоф не понимал, кому он все это должен, чьи это голоса и зачем они так кричат, требуют так яростно и неумолимо, но темнота была все ближе, охватывала все полнее, и тело само поняло, что нужно сделать. Жар в шее, было утихший, снова разгорелся, во рту стало солоно, но зато темнота и холод отступили, в голове очистилось, и Кристоф увидел над собой далекую волнующуюся рябь. Это были волны шторма, бушующего где-то у поверхности. Он попытался поймать это ощущение легкости, открыл рот в немом и жадном крике, и в шее снова запульсировало, обожгло кипятком, но куда слабее, чем до этого. Плавно вскинув руку, он нерешительно потрогал себя под челюстью. Дернулся от ужаса, нащупав там широкий разрез с плотными кромками и мягким бахромчатым краем. На ощупь это подозрительно было похоже на… рыбьи жабры, и Кристоф неосознанно принялся дышать чаще и глубже, и разрез под пальцами будто раскрывался сильнее с каждым вдохом и выдохом. Он окончательно пришел в себя. Во рту было солоно от морской воды, где-то в середине горла будто стоял ком, зато под челюстью чувствовалось движение: жаберные крышки выталкивали отработанную воду. В плечо с невероятной, нечеловеческой силой впивались перепончатые пальцы, заканчивающиеся черными загнутыми когтями. Высоко над головой волновалась вода, возмущенная остатками шторма, и уже вовсю светило солнце. Его отец мертв. Кристоф рванулся из захвата, плечо расцвело болью, но на это было совершенно плевать. Неловко развернувшись в воде, Кристоф наконец увидел Пауля. В морской полутьме кожа друга, которого он не видел так давно, отливала нежной зеленцой и хвост, который Кристоф раньше видел только мельком, теперь предстал во всей красе: длинный, куда длиннее ног, что могли бы быть у Пауля, будь тот человеком, ало-золотой, с красивыми жабо по бокам и вдоль хребта, ощерившийся полосатыми «колючками». Пауль выглядел так невероятно, по-сказочному, что Кристоф не сразу заметил, понял даже, что он свободно висит в воде, никуда не падая. Опустив взгляд, он увидел что-то темное и такое же рыбное у себя вместо ног, и тьма снова залила взгляд — на этот раз уже окончательно.