Сокровища коралловых руин

Кристоф растерянно моргал, следя за движениями ножа в ловких пальцах капитана. Хотя он бы скорее назвал его безумцем. Серые глаза напротив лихорадочно поблескивали, и Кристоф не смел и вдохнуть лишний раз. В груди ныло: неужели веревка и правда перерезана? И Пауль на самом деле… Ему удалось пробраться в порту Тортуги на корабль. Прошмыгнуть вместе с полупьяной командой на борт, затеряться среди мужичья. Исправно Кристоф работал вместе с остальными, ночами тихо вздыхая: кожа на руках и особенно ступнях быстро истерзалась от обжигающих веревок и выщербленных полов и здорово болела и кровоточила. Он смертельно уставал, зато точно знал, что капитан — Рихард, — гонит на всех парусах именно к сокровищам. А в один из вечеров Кристоф услышал тихий далекий зов. Пауль тянулся к нему яростно, с ужасающей тоской и беспокойством, и Кристоф, пусть и не желавший сначала втягивать друга в столь опасное путешествие, не удержался и позвал в ответ, показался на бесконечной водной глади. Пауль был, наверно, в двух днях пути от корабля, но они так удачно остановились в Иль-а-Ваше… И Кристоф успел бросить за борт веревку, чтобы выбившийся из сил Пауль мог зацепиться за нее и хоть немного отдохнуть. Они перекликивались почти каждую ночь, и Кристоф едва не заработал разрыв сердца, ведь его, в отличие от Пауля, было прекрасно слышно повсюду. Он пел, стараясь думать о том, что ему говорил Пауль: искреннее желание сотворить волшебство, маленькая искорка чуда в груди… Непонятно, получалось у него или нет. Он пел, прятался при малейшем движении, пел снова, чтобы Пауль не терял его, ощущал, знал о поддержке. Кристоф чувствовал себя просто ужасно каждый раз, как представлял, как долго уже Пауль обходится без отдыха и еды, но острое чувство одиночества, глодавшее его, и неприкрытая тоска в голосе Пауля практически вынуждали его отвечать. А в одну из ночей Пауль настиг их, зацепился за веревку, и Кристоф тут же оказался за бортом, сиганув с идущего на полном ходу корабля без всяких раздумий. Пауль не сделал ничего ему только потому, что был вынужден держаться за веревку. Кристоф торопливо поймал тому несколько крупных рыб, удостоверился, что Пауль проглотил тех, практически не жуя, а затем крепко поцеловал. Вода с силой обвивала их тела, целоваться на ходу было неудобно, но Кристоф не мог не поблагодарить Пауля, не мог не выразить свою привязанность и так хотел почувствовать на себе его руки… После поцелуя сразу же стало легче. Пауль обвязал веревку вокруг своего пояса и сказал, что устал настолько, что сможет уснуть и так, и Кристоф вернулся на корабль. В груди плескалась странная и бурлящая смесь из беспокойства и бесконечной радости с облегчением, и он не знал, что ему думать и как себя ощущать. Пауль был рядом. С ним, и они теперь были вместе — опять, но одновременно Пауль подвергал себя опасности… Потому что Кристоф был слаб и нуждался в поддержке. А теперь, оказывается, все его фокусы не были для Рихарда загадкой. Кристоф не хотел умирать, боялся боли, но твердо пообещал себе, что ничего не скажет про Пауля, если вдруг Рихард что-то подозревает или знает. Вид ножа — его блестящего лезвия, — ужасно пугал его, но страх за Пауля был сильнее. А Рихард все приближался и в конце концов остановился только тогда, когда уперся коленом Кристофу между ног, а его лицо оказалось прямо напротив и в серых радужках можно было рассмотреть темные крапинки и точки. А издалека казалось, что глаза капитана — чистейшее расплавленное серебро, светящееся в темноте, как кошачьи глаза. — Итак, красота ты моя, — Рихард звучал так же вкрадчиво, как кошачьи шаги. Отвлекал внимание? Вполне возможно: это было абсолютно в духе такого безумца и хитреца, дьявольского обманщика. За эти недели на корабле Кристоф прилично наслушался про Рихарда. И про то, какой тот удачливый засранец, и какой искусный фехтовальщик, и как много ограбил кораблей практически без потерь… И как при этом третировал собственную команду, удерживая власть кровавым кулаком, и как строил козни остальным пиратским капитанам, стравливая тех между собой, каким изворотливым, скользким, частенько забывающем о пиратском кодексе он был. Полный контрастов. Страшный. Если бы Кристоф услышал все эти байки, когда ему было шесть, он наверняка вообразил бы себе страшного бородатого мужчину, взрослого, даже старого, обязательно с повязкой на глазу, шрамами, деревянной ногой и крюком вместо руки. Сейчас же напротив него замер человек, который выглядел достаточно молодым и крепким, чтобы играючи свернуть шеи еще с десятку таких же, как Кристоф. Лишь намеки на морщины в уголках глаз, живые резкие жесты, стремительная походка, блестящие глаза. Рихард пугал и завораживал одновременно, и чем дольше Кристоф рассматривал его, пытался увидеть что-то человеческое в серых глазах, какой-то шанс на спасение, тем больше он ощущал смятение. — А теперь говори, что ты хотел сделать с моими сокровищами? Кристоф молчал. Звуки человеческой речи довольно медленно всплывали в памяти, да и что он мог ответить? Он не знал, не знал, зачем ему нужны были сокровища, весь этот риск, все это долгое путешествие через целое море. Ради призрачного шанса узнать что-нибудь о своей матери? Но Пауль дал ему, наверно, все, что можно было дать. Да, это были зыбкие домыслы, но и мысли, что отцовский кулон все еще хранится где-то в пиратских сокровищах и что он даст больше, были такими же эфемерными, расползающимися утренней дымкой под солнечными лучами. Кристофа просто… тянуло сюда. К этим скалам. А почему — он и сам не знал. Он не мог объяснить Рихарду, что золото ему не нужно, как и все награбленные драгоценности. Сейчас он отчетливо ощущал, как все происходящее рассыпается песчаным замком и весь этот корабль с пиратами, темные глубины моря и даже Пауль, его руки и губы — все становилось ненастоящим, не стоящим внимания. Оставалась только вода, смыкающаяся над головой, горящий корабль и знание, что ему нужно именно сюда — и еще дальше. В самое сердце каменного скалистого цветка. Наверно, он замер, ни на что не реагируя, слишком надолго, поэтому Рихард, стремительно приблизившийся, прижавший холодное лезвие к скуле, стал пугающей неожиданностью. Еще большей неожиданностью, чем был обычно. Кристоф вздрогнул, и лезвие впечаталось в кожу острее, практически вспарывая ее, а напротив, слишком близко, снова были пугающие серые глаза. — Я с тобой разговариваю, кажется? Не смей молчать! Голос Рихарда звучал шипением змеи или острого акульего плавника, вспарывающего воду. Кристоф задрожал от страха, вскинул умоляющий взгляд — рефлекторно, на инстинктах. У жертвы мало шансов спастись от хищника, но она старается: убегает, петляет, не слушая заполошно и нервно бьющееся сердце. Вязнет в воде, взбирается на крутые склоны, зарывается в песок и прячется в норе… Косится на хищника на поворотах, пока бежит сквозь лес, надеясь, что тот оступится, ошибется, но когти и клыки зачастую быстрее, и мягкая шерстка от них нисколько не уберегает. Кристоф сейчас был именно такой жертвой — обреченной на смерть, и его невысказанная мольба была не более чем отчаянной попыткой… Сделать хоть что-то. — Я… — разомкнул он губы, насильно выталкивая из себя короткий выдох, звук на излете сил. Рихард впивался в него взглядом до крови, но уже не прижимал лезвие к коже. Пропал убийственный холод металла, Кристоф мог вздохнуть чуть спокойнее, но расслабляться не стоило: глаза Рихарда были удивительно выразительными. — Ну? — тот свел брови к переносице, обдал горячим несвежим дыханием. От Рихарда пахло выпивкой и солью, распахнутый на груди камзол дышал спертым и тяжелым ароматом пота, и этот удушливый аромат окутывал Кристофа, сдавливал за горло. Короткий подстегивающий окрик вовсе не помог взять себя в руки. В пальцах Рихард все еще крутил нож, и Кристоф не грезил наяву — понимал отчетливо, что даже не успеет заметить, как пират взмахнет этим ножом, втыкая его Кристофу в горло. И Пауль не успеет, и они оба не успеют, и тогда… Тогда… В груди защемило, потянуло куда-то, а куда — Кристоф не знал, и он вздрогнул отчаяннее, кусая себя за губу, стремясь разобраться в странном ощущении. Некогда. Невовремя… Рихард раздул ноздри — терпение у него явно заканчивалось. — Не… умею… — продолжил Кристоф. Язык слушался с трудом, горло болело и першило от непривычных действий. Ужасно хотелось пить, хоть немного самой обычной воды! Кристоф покосился на капитанский стол, где стояло несколько бутылок из толстого зеленого стекла. Он не был уверен, что там вода, но Рихард ведь поймет? Есть ли хоть маленькая надежда, что у пирата осталось хоть что-то человеческое внутри? Мысли о потерянном отце и даже о матери отошли на второй план — просто хотелось жить. До дрожи, до тупого отчаяния. Просто вернуться к Паулю и уплыть далеко отсюда, туда, где их никогда не найдут. Кружить на глубине, в полумраке, обмениваясь прикосновениями и ласками. Чтобы не было больно, чтобы кожу не тянуло болезненно из-за того, что она давно не видела чистой морской воды, чтобы не зудело так странно на спине, вдоль позвонков. Было так страшно, что даже тошнило. Кристоф чувствовал, как скудная корабельная еда колышется где-то на уровне груди. Он с трудом сглотнул, но стало только хуже. — Ну же, отвечай! — взревел Рихард, окончательно потерявший терпение, взмахнув ножом. Снова оказался близко-близко, провел лезвием перед самыми глазами, и Кристоф почувствовал, как на ресницы наворачиваются слезы. — Г-говорить… — вздрогнул он, выдавливая последние звуки, зажмурился, сжимаясь всем телом. Рихард мог уничтожить его, разорвать голыми руками, по одной вырвать каждую чешуйку, сломать каждую косточку в каждом гребне, исполосовать ножом лицо — и никто Кристофа не спасет. Не придет, не вытащит из ада. Не защитит. Отец мертв, Пауль — далеко, беспомощный и изможденный гонкой, а кроме него, у Кристофа нет никого. Никого, кто позаботился бы, кому есть дело до него. Изгой среди детей, изгой среди других русалов, изгой среди людей. Неправильный. Он сцепил зубы, оскалился, стремясь сдержать рыдания, но получалось слабо. Сжавшись на стуле, чувствуя, как впились в кожу натянувшиеся веревки, Кристоф судорожно влажно вздыхал, чувствуя дрожь в груди. Он не умел говорить. Не мог. Это было больно и сложно, а еще он не знал, что ответить. Рихард замер поодаль, дыша шумно, как взбудораженный кровью зверь, но Кристоф его не видел. Зажмурившись, он боялся за свою жизнь и частью сознания мечтал, чтобы Пауль уплывал отсюда и не подвергал себя опасности. — Писать? — раздался внезапно вкрадчивый, абсолютно спокойный голос. Кристоф с удивлением распахнул глаза, сморгнул несколько раз в попытке избавиться от слез, застивших картинку. Рихард выглядел практически заинтересованным. Определенно не тем, кто вот-вот был готов достать жертве кишки из брюха. Кристоф мотнул головой. Писать он тем более не умел. Когда-то давно — свое имя, да. Но знания те давно стерлись. Пауль говорил, что им не нужен человеческий алфавит, что у них другие способы общения. Пение, как одно из них. Что еще — Пауль не уточнял. Кристофу тогда даже показалось, что Пауль ничего об этом не знал, но стыдился признаться. Чуть успокоившись, Кристоф сел ровнее, размыкая прежде судорожно сжавшиеся бедра. Кажется, Рихард не собирался убивать его… Прямо сейчас. — Что ж… — Рихард резко умолк. Поднял руку, задумчиво постучал пальцем себе по губам. Кристофа заворожил этот жест. Он не понял, что он значит, — Пауль никогда так не делал, а вот те девушки-куртизанки на площади — да. Рихард не выглядел как куртизанка, и его жест был в разы любопытнее, приковывал взгляд куда сильнее, чем жесты тех беспардонных девушек. Кристоф снова замер, легко подрагивая от напряжения, неясной угрозы. Рихард сделал ему навстречу мягкий шаг. Расстояние между ними было всего ничего, и ему понадобился всего лишь еще один шаг, чтобы вновь оказаться вплотную к Кристофу, нависнуть и с высоты своего роста гипнотизировать тяжелым взглядом. На глазах непроизвольно выступили слезы, да и вообще Кристоф боялся, что от ужаса он намочит не только свои щеки. — Ну-ну, тише, — грубые, но удивительно легкие и плавные пальцы с истерзанными подушечками мазнули по подбородку, затем смахнули слезы с ресниц. Рихард выглядел почти заботливым, таким невероятно участливым, что сердце забилось быстрее. — Тебе лучше научиться, потому что… Кристоф замер, кажется даже перестав дышать. Снова накатила лютая волна ужаса: как шторм, как огромная волна, этот ужас рисковал поглотить его целиком, утащить на дно. На дне был Пауль?.. Или его размажет толщей воды и никто не сможет помочь? Прикосновение остро отозвалось в коже, кажется, в самих костях, по шее побежали мурашки, а Рихард склонился еще ниже, практически впечатываясь в губы Кристофа своими, выдохнул: — Потому что в противном случае я вырежу из тебя все, что мне будет надо. Ты, кажется, боишься меня, боишься самого обещания боли, м? Голос Рихарда был ужасающе спокоен — и оттого ужасал вдвойне. По затылку и позвоночнику будто потекла ледяная вода, волоски на шее болезненно приподнялись, натягивая кожу, и Кристоф поперхнулся очередным глотком душного теплого воздуха каюты. Рихард улыбался. Так мягко, так понимающе. Совершенно ровно, будто он говорил о чем-то несущественном, какой-то букашке, пробегающей по траве. Но это была жизнь Кристофа, и Рихард мог отнять ее с такой потрясающей легкостью… Это казалось немыслимым. Робкая надежда, что получится договориться, что капитан «Тарана» может быть нормальным — все разбилось вдребезги. Кристоф снова был на волоске, и он уже всерьез был готов закричать Паулю уплывать, спасаться без него, без Кристофа, потому что дело совершенно дрянь. — Так вот знай: все твои самые смелые фантазии, красота моя, — детский лепет по сравнению с тем, что я умею на самом деле. Рихард практически мурлыкал. Улыбался, и нож в его руках казался продолжением пальцев. Теперь лезвие терлось где-то у шеи. В намеке он провел раскрытой ладонью Кристофу по груди. Между ключиц и мышц, соскальзывая затем к соску. Палец надавил на твердый комочек плоти — раз, другой, а Кристоф никак не мог поверить в происходящее. Капитан?.. Пальцы теперь скользили по животу, длинные обломанные ногти царапались сквозь грубую ткань рубахи. Близость другого человека, жар тела воспринимались остро, пугающе. Получалось даже видеть, как под загоревшей кожей Рихарда на шее трепещет жилка, как напрягаются сильные мышцы, бугрятся в блеске и масле свежего пота. Капризные губы, слегка вьющиеся пряди волос, мощные плечи с едва прорисованными ключицами — он был красив, если бы не безумные точки зрачков и откровенная угроза, скрывавшаяся в, казалось бы, нежных на первый взгляд прикосновениях. Такие дарили удовольствие — это Кристоф уже знал, изучил вместе с Паулем. А вот то, что подобными жестами, касаниями и поглаживаниями можно было напугать и вызвать отвращение, познавал с Рихардом. — Я могу сделать такое, что ты будешь рыдать и биться в истерике, будешь умолять убить тебя, подарить быструю милосердную смерть. Ты даже будешь согласен на боль, на кровь и порезы, но не на то, что я могу сделать с тобой, если захочу. Бедный маленький воришка, на которого Тилль тайком дрочит по ночам, ты пожалеешь, что связался со мной. Я привяжу тебя распятого к килю своего корабля в качестве талисмана и вернусь с того света, если вдруг что пойдет не так и я не смогу добраться до сокровищ. Ты ответишь за каждый день этого путешествия, и новую карту я нарисую твоей кровью, грязный малолетний ублюдок, на куске твоей кожи. Каждое слово Рихарда звучало с неумолимостью камнепада, падало до синяков на коже, до сломанных костей, разрывающих плоть, превращающих тело в месиво из крови и мяса. Под конец он практически шипел, роняя на колени Кристофа вязкие капли слюны от переполняющей его злости и ненависти. — Ты не доберешься до него, я не позволю. О нет! Это не позволено видеть никому. Я даже Тиллю не доверяю настолько, чтобы позволить узнать… Убью тебя вместе с ним, как тебе идея? Чтобы никаких свидетелей. Глаза Рихарда забегали из стороны в сторону, он больше не смотрел на Кристофа, а даже если обращал свой взгляд на него, — не видел. Зрачки дергались из стороны в сторону, губы подрагивали, и Рихард казался по-настоящему обезумевшим. Он будто разговаривал с кем-то невидимым, размахивал руками и сжимал ладони в кулаки с такой силой, что можно было быть уверенным: там остались кровоточащие полумесяцы следов от ногтей. — Капита-а-ан! Впереди-и-и! — внезапно послышался истошный крик с верхней палубы, и Рихард резко пришел в себя. Встряхнул головой, глянул неприязненно, а затем обернулся на звук, навострив уши. Зверь на охоте, страшное чудовище, с которым Кристоф оказался заперт в одном пространстве. Он едва мог дышать плавно и равномерно. Крик показался ему далеким и глухим, а стук и скрип двери он просто не услышал. Страх накрывал, душил, руки в путах отчаянно дрожали настолько, что веревки жгли кожу, сдирая ту до крови. Сладкой человеческой крови. Кристоф давился рыданиями и тошнотой. Он не хотел, не хотел, не хотел боли! Нужно, чтобы кто-то защитил его, чтобы кто-то помог, кто-то… Что-то… Каюта, наполняемая светом восходящего солнца, плеск волн за бортом, крики и топот на палубе, грязная рычащая брань Рихарда — все уплыло куда-то в сторону, подернулось дымкой, и Кристоф, наверно, потерял сознание, потому что дальше была только пустота. Его окутал жар, как всегда было при превращениях, а в груди отчаянно защемило и затянуло, как будто кто-то подцепил его на крюк и потащил за собой. К самому сердцу острова, где что-то ждало его там, в глубине, под пенящейся водой, под… Ворочающимися валунами скал?..