Сокровища коралловых руин

Очнулся Кристоф от оглушительного стука водных капель. Ужасно хотелось пить, болело все тело, ломило все мышцы, и по костям будто скребли тупыми ножами. Боль не самая сильная, но такая противная и невыносимая, что хотелось расплакаться, как трехлетке. Сначала он не понял, где находится. Глаза неохотно привыкали к густому полумраку, и Кристоф долго моргал, приходя в себя. Он помнил, как его вытащили на палубу под палящие лучи солнца, помнил порыв свежего соленого ветра, ласковый рокот волн, звавших к себе, помнил, как тянуло в груди чем-то щемящим, родным, а потом… Потом он не помнил ничего. Страх, боль, чувство безысходности — все слилось в одно тягучее пятно, мутно-зеленое от поднявшейся с морского дна грязи, и сознание возвращалось отдельными вспышками: вода, льющаяся в горло, не дающая дышать, чувство падения, от которого замирало сердце, вывернутые ноющие суставы и веревки, впивающиеся в кожу… Сейчас этого ничего не было, зато был стук и гулкое эхо, а ещё свезенная саднящая кожа и камни, впивающиеся в тело. Кажется… Его тащили по земле куда-то в полной тишине, и это… Это было ещё страшнее, чем все, что произошло с ним до этого. Неизвестность. Вокруг, впереди, в обозримом будущем — его ждала только неизвестность. И еще, пожалуй, ожидание смерти. Перед внутренним взором всплыли глаза капитана: серые, безумные, кровожадные. Рихард мог и хотел сделать с Кристофом все что заблагорассудится, и никто не остановит его и не сможет помешать. Пребывая в странном полубреду, Кристоф не сразу понял, что мысли его метнулись слабым броском к Паулю. А поняв — снова был готов расплакаться. Лицо друга — нет, кого-то большего, чем просто друга, — рябью на воде всплыло в голове. Без четкости линий, неаккуратными мазками. Кристоф поймал себя на том, что даже не может вспомнить, какого цвета у Пауля глаза, не может вспомнить ощущения рук на своем теле, крепкого плеча под щекой. Пауль, скорее всего, остался где-то там, в открытом море, отрезанным от острова сложной системой подводных течений и чудовищами. Что-то глубоко внутри Кристофа понимало, что помощи ждать не стоит, и потому стирало любые воспоминания, стараясь уберечь от чрезмерной горечи. Смирение с судьбой. И едва ощутимо теплевшая кровь на макушке. — Если он сдохнет раньше положенного, тебе мало не покажется, — внезапно раздался впереди вкрадчивый голос, казавшийся чересчур громким и грубовато-низким в пустотах пещер. Оглушительно заскрипели мелкие камешки под подошвами сапог — где-то совсем близко, — а затем Кристоф почувствовал резкое падение, и теперь камень холодил не только ступни и задницу, но еще и спину с затылком. Откуда-то сбоку упал косой луч бледного света, позволивший понять, что смазанное пятно, нависшее сверху, — это Тилль, но не более. Речи о том, чтобы прочитать что-то в его глазах или распознать выражение лица, даже не шло: голова у Кристофа все еще кружилась, он чувствовал себя полностью опустошенным, не способным двинуть и пальцем. Всмотреться было просто выше его сил, казалось чем-то нереальным. Как будто он так и проведет остаток своей жизни — среди расплывчатых силуэтов и одноцветных мазков краски вместо лиц. — Тише… Вот так… — только и расслышал он, а затем под плечи пробрались широкие горячие ладони-лопаты, дернули резко куда-то наверх. Одна из рук сползла на поясницу, вторая — практически сразу под колени, и Кристоф взмыл в воздух. Толкнулась в животе тошнота, сдавило дыхание и больно прижало кожу в паху, но Тилль потряс его, как тряпичную куклу, пару раз, и стало терпимо. Теперь Кристоф болтался, свесив голову, на чужом плече, придерживаемый за спину, чтоб не сполз, и вместо стука капель слушал шуршание камней и песка. Наверно, он снова ненадолго потерялся в себе, потому что полумрак и каменистые переходы пещер слишком быстро сменились мягким золотым песком и буйством красок. Это была… Тоже пещера, наверно. Но очень необычная. Кристофа сгрузили у каменной стены, усадив на теплый песок, и он мог, прищурившись, осматриваться. Все мышцы в теле подрагивали, веревки, оставив в покое истерзанные плечи и шею, теперь надежно спутывали ноги. Видимо, чтобы не убежал. Кристоф грустно усмехнулся: прямо у его ступней в песке поблескивала массивная золотая монета. А чуть дальше еще одна. И еще. Десятки, десятки десятков монет. Целые груды золота, кубков, брошей, подсвечников и различных украшений покрывали пол пещеры, и золото металла мешалось с золотом песка. С высоченного округлого свода пещеры через несколько длинных, казавшихся удивительно ровными разломов лился яркий солнечный свет, который после в пещере смешивался с зеленью растущих тут кустов и ползучих лиан и превращался в мягкий переливчатый блеск. Блеск отражался в сверкающих кругляшках золота, дробился, рассеивался, и Кристоф ощущал себя так, как будто ему снова двенадцать и он припал на коленях к теплым прозрачным волнам, высматривая странного мальчишку в воде… Через каменистый пол бежала длинная глубокая трещина, от которой тянуло прохладой и свежестью глубины, и при мыслях о Пауле Кристофу на мгновение показалось, что тот вот-вот вынырнет из воды, поможет, спасет, что вода странно колыхнулась, заплескалась, а в груди так знакомо повело сладким ожиданием… Но нет, то были фантазии уставшего, истерзанного сознания. Вместо Пауля здесь были страшные пираты, бродившие чуть поодаль, а где-то в дальнем углу из стены будто выплывала странно правильной для обычной породы арка, вся поросшая чем-то ветвистым и ползучим. Даже со своего места, даже за зарослями Кристоф мог видеть достаточно сложный узор, покрывавший арку. Странно было только то, что она никуда не вела и заканчивалась глухой стеной. Рядом на подставке стояла чаша с пылающим маслом, и Кристофу было прекрасно видно ровную каменную поверхность и тени от листьев, падающих на эту поверхность. Ничего. Так и хотелось взмахом руки, силой мысли продолжить картину, изобразить за аркой небольшой, расширяющийся к концу коридор правильной формы, крутой спуск по высоким ступеням, ведущий в еще более огромную пещеру, четкость линий, высеченных в камне… И высоченные, выше человеческого роста, массивные ворота без замочной скважины или даже без скоб для засова. — Я снова здесь! — раздался неожиданный крик в стороне. Злой, болезненный, он напомнил Кристофу рык раненого животного, дикого кота, попавшего в капкан и мучительно отгрызающего самому себе лапу. Наваждение рассеялось, арка вновь никуда не вела и просто была частью убранства пещеры, и он заторможено обернулся к пиратам. А затем почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Под пальмой, из-под груды камней, выглядывала человеческая стопа. Неожиданно предельно четко Кристоф видел и длинные косточки пальцев, и какую-то чересчур массивную пяточную кость. Под камнями явно был спрятан человеческий скелет, и Рихард, нервно скалясь, стоял совсем рядом с давно умершим человеком и с жаром… что-то ему доказывал. — Ты этого хотел? Чтобы я вернулся сюда?! Дьявол! В ярости, в исступлении Рихард принялся разгребать тяжелые валуны с острыми гранями голыми руками, раня пальцы, откидывая камни в стороны, чтобы добраться… До чужого черепа? Тошнота вновь подкатила к горлу Кристофа. В его голове не укладывалось, как можно было так пренебрежительно относиться к чужой смерти, так легко стоять рядом со скелетом… Видимо, у Рихарда совершенно не было ничего святого в душе и все, что его интересовало, заботило и могло как-то повлиять на поведение, валялось сейчас в песке и у стен золотыми грудами. Растерянный, связанный, не знающий, чего ждать, Кристоф мог лишь оторопело разглядывать двух пиратов и дрожать, ожидая закономерной расправы. Рихард казался таким взбешенным и нервным, что едва мог найти себе место, рычал и с пыхтением отталкивал в сторону тяжелые камни с высокого могильного холма. Краем глаза Кристоф заметил, как крепко Тилль сжимает пальцами ручку своего пистолета и как плотно сцеплены у него челюсти — так, что на висках играли желваки, двигаясь под дубленой, коричневой от загара кожей, как толстые черви. И по выражению его лица невозможно было понять, предназначено ли это выражение лица и готовый скакнуть в раскрытую ладонь пистолет Кристофу, либо же окончательно обезумевшему, потерявшему всякие ориентиры Рихарду. — Рих… — мягко, почти нежно пророкотал Тилль, и это неожиданное «Рих» царапнуло Кристофу слух. Тилль звал, старался успокоить, явно переживал — и никак не получалось понять почему. Почему Рихард так откровенно важен — именно он, жестокий и бессердечный капитан с пугающим взглядом безумных глаз. Острое чувство тоски захватило Кристофа с головой, и он тихо прерывисто выдохнул. Ему хотелось, чтобы все это закончилось и закончилось непременно хорошо, но ничего подобного он увидеть не мог, как ни старался. Ему хотелось, чтобы и его кто-то позвал также нежно. Побеспокоился. Раньше это делал отец, чуть позже — Пауль. Но ни отца, ни Пауля рядом сейчас не было — и во всем этом был виноват только Рихард. Жгучая ненависть потекла по жилам Кристофа, вновь превращая свет солнца и темный камень пещеры в пятна без четких краев. На мгновение ему даже показалось, что кончики пальцев сейчас сгорят и расплавятся, как олово, настолько он ощущал себя взбешенным. Злость придала сил, заставила перестать раскачиваться от боли и усталости из стороны в сторону. Кристоф почувствовал, что может разорвать веревки, опутывающие ноги с ладонями, достаточно небольшим усилием мышц и что для этого даже не надо превращаться и ломать тонкие кости плавников. — Я не буду сидеть тут целую вечность только потому, что ты проклял меня, старый дурак! И, если надо, заплачу кровью! Утоплю тебя в крови, урод! — тем временем продолжал плеваться Рихард. Не слушая и не слыша Тилля, он наконец докопался до скелета и вытащил из-под груды камней человеческий череп. Кристоф почувствовал, как все в его теле разом прекратило свою работу: сердце больше не стучало, гоняя кровь по жилам; не раскрывались легкие, наполняясь воздухом, и даже живот перестал сжиматься от голода и стараться подняться куда-то в горло. Вид чужого черепа, лишенного кожи, волос, носа — всего того, что было у живых людей, вызвал острый приступ ужаса. Это было неправильно… То, что этот человек покоился здесь под камнями, похороненный как какой-то пес, а не у себя дома, в земле, как и подобает, было ужасно. Как и то, что у этого человека, видимо, была какая-то болезнь, потому что над дырами глазниц в костях черепа, а еще над висками из кости выростали странные бугристые шишки. Наверняка несчастный умерший был похож из-за них на ящерицу или… Рыбу. Кристоф громко сглотнул, напоминая о себе, — на него тут же уставились несколько пар глаз: серые дикие и зеленые, не выражавшие практически ничего, кроме смутного беспокойства и вечной тоски. Тилль все еще сжимал пальцы на рукояти пистолета, но уже куда более нервно, чем ранее. Да и оглядывался так же, переводя взгляд то на Рихарда, то на Кристофа. — Что все это значит, Рихард? Тилля не услышали. Рихард скалился, и нельзя было понять, чего в оскале больше — довольства или злости. Еще у черепа были тонкие полупрозрачные пластиночки жаберных крышек — это Кристоф увидел, когда оказался у самой могилы на коленях. Его всего трясло, но как будто… Как будто не он был в этом теле, что сейчас почти распласталось на груде камней вместе со скелетом, будто не над ним орал капитан, вопрошая у давно мертвого то ли человека, то ли какого-то чудовища, чей крови ему надо: «неведомой твари из глубин», «преданного идиота» или «быть может, моей собственной?!» Отошли куда-то в сторону звуки иногда осыпающихся монет, шуршания песка, треска воды, исчезла резкость зрения, и Рихард не пугал так сильно, как мог бы напугать. Кажется, Тилль пытался вразумить своего капитана, даже схватить за руку, но все было бесполезно: как заведенный, Рихард исторгал из себя несвязный бред про проклятье, подводный храм, про древние забытые легенды о морском народе… Кристофу было плевать, что там Рихард знает о народе русалов. На уши давил странный гул: низкий, от которого невозможно было избавиться, сколько бы он не тряс головой. От него болела голова, от него закладывало горло, будто сдавливая все изнутри, и, когда ему почудилась возможность избавиться от этого гула, идущего куда-то из глубин, Кристоф ею воспользовался. Особенно когда острый нож проехался по тому месту на шее, где сходятся ключицы, царапая неглубоко, но длинно и болезненно, и на камни с костями не полилась кровь. Раздалось оглушительное рычание и шумный плеск воды, вернулись звуки, и Кристоф оторопело рассматривал, как маленькими короткими брызгами кровь из раны на его теле кропит все, на что устремлен его взгляд. Освободить руки от веревок получилось будто само собой. Больше его не поддерживали руки Рихарда, и он упал на камни, схватился рефлекторно за горло, будто это могло помочь ране закрыться и больше не кровить. Ладони тут же заскользили по коже, кровь смешивалась с потом, который остро щипал рану, а сама она, красная и теплая, потекшая тонкими струйками вниз, защекотала кожу. Оторопелый, растерянный, Кристоф повернулся в сторону, отворачиваясь от черных провалов глазниц старого трупа, и успел заметить, как Тилль, отскочивший в сторону, пальнул из пистолета куда-то в сторону Рихарда. А затем из пролома в полу потянулись многочисленные извивающиеся щупальца — и в пещеру из воды выбралось несколько отвратительных на вид существ: каких-то сплющенных, передвигающихся на множестве тонких ловких лапок. Они казались голыми, лишенными не то что шерсти — привычной рыбьей чешуи, и имели пасть во всю приплюснутую морду, очищенную от ненужных деталей в виде глаз или носа, полную кривых зубов полукругом. Какие-то подводные черви-переростки, склизкое отвратительное нечто, от вида которого Кристофа передернуло, пусть он и знал откуда-то наверняка, что твари его не тронут. Рихард получил сразу: одно из странных, пугающих существ вцепилось ему в бок всеми зубами, практически повиснув. Рихард взревел, стараясь достать в непривычной ситуации сабли из ножен, зарычал Тилль — испуганно, зло, достав еще несколько пистолетов и безрезультатно попытавшись попасть в ловких и странных тварей. Дальше Кристоф не смотрел. Гул больше не беспокоил до отвратительной пробки в горле, но и до конца никуда не пропал. Уши ощущались заложенными, как на большой глубине, кровь, не переставая, текла из раны, и перед глазами все качалось. Он смог кое-как добрести до стены и теперь, пошатываясь, двигался вдоль нее. На выход. Или?.. Будет ли он в той же безопасности в воде, как сейчас на суше? Не посчитают ли эти странные существа, что он вторгся на их территорию? Кристоф ясно осознавал свои шансы: в таком состоянии он не сможет плыть быстро, не сможет плыть долго. И в глубине… могло быть еще что-то. Кто-то. Кто-то, кто шевелился и двигал огромные слои воды, тершиеся друг о друга и вызывавшие этот самый странный гул в ушах. Где-то в стороне раздавались крики и громкое грязное чертыханье пиратов, высокий визг тварей из глубин, еще один одинокий выстрел, звон металла… С трудом повернувшись, Кристоф успел увидеть, как Рихард с промокшей от крови рубахой вгрызается саблями в тело второй уже по счету твари. Оставалась в живых еще одна, Тилль тяжело дышал, но выглядел целым, и Кристоф понял, что уходить нужно срочно. Как назло, оставшееся последним в живых существо, избегая атак двух пиратов сразу, с размаху врезалось в стену каменного коридорчика, сразу же вызывая жуткий грохот падающих валунов и сталактитов, плотное облако каменной пыли. Выход обратно через пещеры был закрыт, и Рихард взревел с бесконечной злобой в голосе. Отныне он и Тилль были заперты здесь. Если, конечно, не рискнули бы прыгнуть в воду и проверить, есть ли где-нибудь воздушные карманы. Стараясь не отвлекаться на картину чужого боя, на то, как плавно Рихард крутил своими саблями, держа тварь на расстоянии, Кристоф целенаправленно двинулся к разлому в середине пещеры, огибая горы золота и поскальзываясь иногда на монетах и мелких побрякушках. Он сам бросился в глаза. Непривычно серебристый на фоне тяжелого, потемневшего от времени золота, простой, гладкий, но сбоку — Кристоф знал точно, — небольшой скол, глубокая царапина на мягком металле. В детстве он, как завороженный, рассматривал массивное украшение, которое отец прятал в небольшом льняном мешочке и всегда носил с собой, показывая сыну лишь изредка, чтоб не дразнить. Кристоф даже помнил, какая на ощупь цепочка у этого кулона. Отец хмурился и обещал, что «скоро»… Скоро настало только после того, как грудь отцу пронзило вражеское лезвие, а сам Кристоф оказался за бортом. И во всем был виноват только один человек. Кристоф нацепил, не раскрывая, кулон себе на шею, почувствовав удар боли и успокаивающую тяжесть, замер на самом краю разлома. Крутые вертикальные берега из твердой каменистой породы, лишь сверху присыпанные песком, расходились в стороны, как края резаной раны, и вода плескалась, будто кровь, синяя и холодная из-за большой глубины, которую Кристоф ощущал практически кожей. Он обернулся, чтобы злорадно ухмыльнуться, как раз в тот момент, когда Рихард вонзил в существо одну из своих сабель, второй отрубая несколько тонких конечностей. Они встретились взглядами, Рихард быстро посмотрел на заваленный выход, снова на Кристофа… Зарычал, заорал что-то угрожающее, бросился наперерез… И Кристоф, раскинув руки, спиной упал в воду, позволяя той сомкнуться над своим лицом, обнять холодными руками. Сразу стало тяжело внутри и силы окончательно его покинули. Кровь из раны вилась в воде тонкими струйками, переливалась в падающем сверху свете, но очень быстро Кристоф отдалился от поверхности настолько, что перестал видеть этот самый свет. Его окружала тьма. И бесконечное падение. Он попытался пошевелить ногами, попытался отрастить хвост, но все было бесполезно. С остатками короткой вспышки ярости пропали и последние силы. Благо в воде хотя бы никого не было и Кристоф просто спокойно падал, опускался спиной на дно, до которого было еще очень и очень долго. Здесь не было никаких шумов, не ощущалось никакого движения. Лишь бесконечная прохлада и плотный сумрак, чернилами готовый заползли в рот и нос. А затем под плечи его подхватили знакомые когтистые ладони, рванули куда-то, и Кристоф закрыл глаза, доверчиво поддавшись чужим настойчивым движениям. — Дурак… Какой же ты дурак… Прости меня… Надеюсь, ты простишь меня… Я должен был быть рядом с тобой, всегда, я же обещал… В волосах копались ласковые пальцы, и кожу приятно тянуло от соленой воды. Дышалось легко и свободно, и Кристоф постарался раскрыть грудную клетку как можно шире, но сразу же пробило болью, и от идеи пришлось отказаться. Пальцы в волосах замерли, осторожно придерживая под челюстью, Кристофа отняли от удобного плеча, а затем прохладные губы принялись ласково касаться его переносицы и закрытых век. — Очнись… Открой глаза, прошу… Кристоф. Скажи, что все в порядке, — тихо, исступленно шептал Пауль, не прекращая ласково целовать его, и Кристоф двинул губами в улыбке. Ему было спокойно, ласково, так нежно… Пауль как-то научил его дрейфовать в полудреме у самой поверхности, подставив бока ласковому солнцу под тонкой пленкой воды, — сейчас ощущения были схожими. Тепло, уютно, защищено. Кристоф вздрогнул и открыл глаза, осматриваясь. Они и правда замерли у самой поверхности, там, где вода была самой теплой. Остались далеко позади подводные пещеры острова и сам остров — сейчас он черной громадой виднелся поодаль и казался сгустком черного едкого дыма. Но главное было не это. Главным был Пауль, то, что он — осунувшийся, но целый и невредимый, живой, родной, — был рядом, обнимал и гладил осторожно когтистыми пальцами Кристофу скулы. И глаза его были теплого землистого оттенка — плодородная, сладко пахнущая черная земля, маленькие ярко-зеленые росточки травинок. Пауль был домом, и в его объятиях Кристоф ощущал себя как никогда правильно, уютно и так, будто вернулся туда, откуда и не должен был уходить. Пауль порывисто прижал его к себе, тесно, плотно, скользя ладонями по плечам и спине. Снова заболела грудь, а в кожу вдавилось что-то округло-твердое, но Кристоф был согласен вытерпеть все что угодно, лишь бы только Пауль не отпускал его. Никогда больше. — Получилось?.. — тихо шепнул он, пальцами несмело пробежавшись по шее Кристофа, там, где к коже прижималась цепочка кулона. Медленно Кристоф отстранился. Почему-то сейчас, когда цель всего этого путешествия, причина, заставившая его пережить все это, были в руках и оставалось только посмотреть, Кристоф оробел. Он боялся тронуть кулон, боялся раскрыть массивные створки и только оторопело вертел украшение в пальцах, рассматривая хитроумную плотную застежку. — Кристоф? Все хорошо? Пауль звучал обеспокоенно, и Кристоф только сейчас осознал, что до сих пор не произнес ни слова. — Да. Спасибо. Я… — голос звучал хрипло. То ли от усталости, то ли из-за пореза на шее, отзывающегося болью на каждое неосторожное движение. Но Кристоф чувствовал, что должен сказать это. Эти слова рвались из самой его груди, из самого естества. Пауль был рядом, поддерживал, учил, спасал столько раз… Пауль стал ему родным, и не было у Кристофа никого, кто был ему ближе. И уже не будет. Он раскрыл кулон и внутри на небольшом портрете увидел безумно красивую девушку. Длинные вьющиеся темные волосы, глаза точно такого же разреза, что и у самого Кристофа, красивого зеленовато-синего оттенка кожа, пышные пестрые гребни на голове, складывающиеся в странную корону. Его мама. — Я люблю тебя, — закрыв и сжав кулон в кулаке, Кристоф вновь посмотрел на Пауля, а затем накрыл его губы своими, выражая в движениях все то, что не мог оформить в слова. Благодарность, нежность, бесконечное чувство родства, желание дарить прикосновения, наслаждение от прикосновений чужих… Он мягко ласкал губы Пауля, уговаривая того погладить ему изгиб поясницы, или уколоть пальцы о брюшные плавники, или даже прижать к себе до сдавливающей тесноты, чтобы можно было переплестись хвостами. Пауль это чувствовал и отвечал, делал все в точности так, как Кристоф просил, так, чтобы они оба наслаждались этим. Сердце стучало быстро и сбито, когда они наконец отстранились друг от друга, и Пауль с любопытством во взгляде попросил посмотреть портрет, а после и расширил глаза в практически суеверном ужасе. — Что? Что случилось? — с любопытством спросил Кристоф, недоуменно хмуря брови. — Ты ее знаешь? — Я про нее слышал… Достаточно давно — по меркам людей, конечно, они ведь живут куда меньше, чем мы. Она… Пыталась подружить нас с ними. Представляешь? — Пауль в удивлении покачал головой, как будто идея дружбы была самой тупой, что он когда-либо слышал. — Тогда люди считали нас богами, строили в нашу честь… Всякое. Все благодаря ей. Королевская семья не была против, но сама на контакт идти не спешила. А затем… Приплыли другие люди издалека. Странно одетые, с длинными прочными копиями и палками, что стреляли огнем. Королевская семья запретила ей общаться с ними и даже сказала забыть о тех, кто был к нам добр, чтобы ну… Не привлекать внимания. А она не послушалась. Ушла. Пауль замолчал, возможно давая Кристофу время переварить услышанное, а может, и давая время самому себе, чтобы подобрать нужные слова. Кристоф слушал внимательно. Перед глазами словно воочию рисовались картины богато одетых аборигенов с дарами, его матери, доброжелательно улыбающейся, с развивающимися волнистыми волосами… И испанцев в дублетах и кирасах, пришедших за золотом и землями. Он уже примерно догадывался, что произошло дальше: мать разгневала владыку русалов, а затем… — После я слышал, что она пропала. Или была убита. Или погибла сама — никто не знал точно. Зато, видя тебя, я понимаю, что она примерно сделала. Пауль грустно улыбнулся, возвращая кулон Кристофу обратно на грудь, защелкивая его с тихим плотным звуком. — Она, быть может, уплыла к людям, чтобы жить поблизости от них, отреклась от своего народа. Хотела помочь тем, кто боготворил нас? Не знаю. А затем и понесла от одного из людского рода, от твоего отца. Возможно, ее выследили… Ты ее продолжение. Пауль снова замолчал, всматриваясь в легкий плеск волн. Чудовища, что прежде окружали остров, куда-то пропали, и кругом была тишь да гладь, лишь вдалеке маячил «Таран», подозрительно спокойный и молчаливый, казавшийся еще более зловещим, чем раньше. — Ее очень любили у нас, — куда тише, практически на грани слышимости добавил Пауль, и Кристофу чудился практически священный трепет в знакомом голосе. Пауль мягко сжал его ладонь, а затем, повернув голову, нежно улыбнулся и обвел пальцами лицо в трогательной ласке. — Она была сильной, могущественной. Но без фиолетового перламутра в чешуе. Думаю, королевская семья прознала о ее беременности, она спрятала тебя, а сама… — Не продолжай, — Кристоф горько зажмурился, погладил рассеянно пальцами кулон на своей шее. Прикосновения к гладкому металлу успокаивали, вселяли уверенность. Было до боли, до воя обидно и грустно от услышанного, но он увидел ее… Хотя бы так, на портрете. И отец отныне был отмщен. Нужно было сконцентрироваться на этом и двигаться дальше. Он потянулся к Паулю с объятиями, и тот с готовностью протянул руки навстречу, без слов делясь поддержкой. На душе печаль соседствовала с небывалой легкостью. Казалось, что все это время Кристофа тянуло куда-то, как на рыболовном крючке, а после у него получилось сорваться — и, пусть боль от открытой раны и осталась, отныне он был свободен. Он вздохнул полной грудью, навсегда сохраняя в памяти это ощущение. Расслабленности, бесконечного пустого пространства покоя, где всегда светило солнце. Теперь оно останется с ним навсегда. Как и крепкие руки Пауля, и его губы, и он сам — такой насмешливый, но вместе с тем всегда готовый поддержать и помочь. — Прости, что я уплыл и ничего не сказал. Что подверг тебя и себя опасности. Надеюсь, ты сможешь это забыть… Со временем. Мое предательство и безрассудство. Пауль лишь молчаливо сжал ему плечи в ответ. Понимал. Не одобрял, но понимал, почему Кристоф так поступил, почему проник на «Таран», не предупредив, почему после отчаянно звал, нуждаясь в ком-то, кто будет находиться рядом и подставит плечо помощи в случае нужды. Отныне так и будет. На долгие-долгие годы. Прерывая их, внезапно со стороны корабля раздался грохот и злые крики. На воду была торопливо спущена шлюпка, в которой, присмотревшись, Кристоф и Пауль заметили двоих. Кажется, один из этих людей был коком, кто второй, — Кристоф с такого расстояния различить не мог. Кок, чья долговязая фигура выражала ненависть и гнев, торопливо погреб в сторону берега, а второй в лодке бранился и кричал что-то оставшимся на корабле членам экипажа. Кристоф и Пауль переглянулись, а затем одновременно улыбнулись друг другу. Отдых был нужен им обоим, и лодка была идеальным вариантом.