Моя (не) покладистая Кисэн

Высшая ловкость состоит в том, чтобы всему знать истинную цену. — Добрый день. — подопечный Чонгука склоняется в резвом поклоне, боязливо отступая к ближайшей стене. Мальчишка упрямо тупит пугливый взгляд в пол, не решаясь поднять его на приостановившегося рядом мужчину, что мельком смиряет его сосредоточенным взглядом. — Он уже закончил тренировку? — Намджун считает нужным поинтересоваться об этом прежде, чем войти в тренировочный зал, где в последнее время пропадает их талантливый компаньон, но получает в ответ молчание, принимая его за положительный ответ. Только стоило мужчине сделать шаг в сторону дверей и потянуться к ручке, чтобы ее приоткрыть, как мальчишка опасливо выступает вперед, загораживая рукой проход, продолжая смотреть в пол, под ноги остановившегося перед ним пугающе серьезного Кима, что выгибает брови в возмущенном непонимании. — Он сегодня очень раздраженный. Будьте аккуратны. — неуверенно бормочет подопечный, сразу же отступая, следом оборачиваясь и быстрым шагом уходя прочь по длинному освещенному коридору. Намджун провожает его пристальным взглядом, в отличии от Чонгука, к подозрительной странности мальца не привыкнув. Они сейчас в том положении, когда Ким не может и не желает никому доверять, а уж тем более настолько мнительному парню. Где только Чонгук умудрился его отыскать? Танцор, к слову, настоял на том, чтобы в их общем доме появился тот, кто будет ему для удобства помогать в делах бытовых, и кандидатуру выбрал соответствующую, с ними не посоветовавшись. К счастью, пересекаются они редко, да и малец вечно шатается рядом со своим работодателем, стараясь по возможности не оставлять его одного. Намджун спускает туго затянутый галстук прежде, чем в лишней вежливости постучаться в двери перед тем, как войти. На нем дорогой, официальный костюм, выгодно подчеркивающий его рельефную фигуру. Дипломат должен выглядеть соответствующе, тем более, если его обычными собеседниками являются предвзятые к внешнему виду богатые пижоны. На переносице сверкает черная достаточно массивная оправа очков, что придает его виду еще более деловой и официальный настрой. Ответ ждать в его случае не обязательно, но мужчина чуть медлит, не желая получать упреки в сторону его беспардонности. Чонгук терпеть не может, когда его беспокоят, в особенности тогда, когда отвлекают от тренировок. И вовремя подмеченное его «мальчишкой на побегушках» плохое настроение танцора является для Кима своеобразным знаком, быть предельно осторожным с ним. Мужчина дергает полотно двери на себя, заглядывая в ярко освещенный и просторный тренировочный зал, замечая фигуру, компактно разместившуюся в центре на полу. Осанка у юноши неизменно прямая, без лишних слов кричащая о выдрессированной годами грациозности, но он над чем-то склонен и, судя по всему, очень озабочен вещицей в своих руках. Чонгук не оборачивается, и вообще никак явственно не реагирует на вторжение Намджуна на его территорию, пока Ким опасливо захлопывает дверь за своей спиной, стараясь не издавать лишних звуков. Только в следующую секунду затянувшуюся тишину просторного помещения прерывает громкий удар о стекло. Совсем никак не свыкнувшийся с предельно опасной в применении вспыльчивостью танцора, Намджун мелко вздрагивает, отвев взгляд в сторону приземлившегося на пол веера, брошенного в дребезжащую зеркальную стену, что нерушимо выдержала удар. Этот атрибут предназначен для тренировок, он гораздо более блеклый и непримечательный, чем тот, с которым юноша предстает перед зрителем, чтобы не отвлекать внимание танцора от выполнения танцевальных связок во время репитиций, но Намджун поджимает губы в сожалении: вещь все же недешевая. Повезло, что зеркала выдержали меткий удар. — Я просил меня не трогать сегодня. Зачем пришел? — голос юноши отдает грубостью и холодом: он явно не в духе, о чем не соврал его подопечный. Но одновременно с тем Намджун улавливает оттенок угнетенности в его тоне, значит появились какие-то трудности. Насколько бы Чонгук не пытался держаться от них на расстоянии, уверенный, что внешне невозмутим, Ким знает его достаточно хорошо для того, чтобы считывать малейшее присутствие слабости, которой тот так боится. — Принес материалы для ознакомления. Встреча с Ким Тэхеном ведь еще в силе? — Намджун склоняет голову в легкой увлеченности, продолжая смирно стоять у самого входа, со стороны наблюдая за тем, как юноша с огромным усилием поднимается с пола, вставая на ноги. Он изнуряет себя тренировками, неустанно желая совершенствоваться. Чонгук одержим своим талантом, и Намджуну не впервой видеть, как юноша неуверенно стоит, еле удерживая себя в ровном положении, и так же с трудом передвигается, чуть пошатываясь. Правда Ким искренне не понимает такого фанатизма, в то же время не предпринимая ничего, чтобы танцора остановить. Бесполезно, да и Намджун ему никто, чтобы воспитывать, хотя нередко прорывается, останавливаемый Юнги. Разница в возрасте безусловно дает о себе знать, ведь Ким, сам того не ведая, был свидетелем его личностного роста и созревания. Чонгук вырос на его глазах из проблемного и дерзкого на слово подростка в прекрасного и хладнокровного юношу. Намджуна больно режет укол совести за то, что втянул совсем еще молодую жизнь в это месиво из алчности и жадности в борьбе за власть, но в тоже время, он уперто глушит это в себе, признавая, что Чонгук был создан для участия в жестокой и беспощадной бойне. Танцор ловит от этого свой необъяснимый кайф, а Намджун не прочь создать ему для этого идеальные условия, используя юношу в своих целях. — Такой же вопрос к тебе, Намджун: у нас все еще в силе? — Чонгук мимолетно оглядывается в его сторону, не приглашая войти во внутрь, чего требует вежливость. Вместо этого танцор подбирает по пути отброшенный веер, двигаясь в противоположную сторону зала к столу с реквизитом, бережно откладывая его к остальным. Глядя на это со стороны, Намджун лишь убеждается в том, что юноша не до конца остужен, но пытается ввести самого Кима в заблуждение, выравнивая тон и усмиряя резкость движений. В каких целях, правда, мужчина пока еще не знает, но Намджун очень надеется, что он не является причиной такого поведения, не совсем желая становится жертвой чонгуковой неизбежной злопамятности. — Он согласился... — коротко твердит Намджун, замечая, как в мгновение преображается лицо танцора, как окончательно расслабляются черты его лица, как сверкают источники освещения комнаты, отраженные богатым созвездием во тьме его глаз, как плавно изгибаются губы в легкой ухмылке. И Чонгук совсем не скрывает свое приятное удивление, потому что, признает: думал, что Намджун не уложится во временные рамки. Даже его ораторских способностей и фантастического умения убеждать не хватило бы для того, чтобы прийти к какому-нибудь компромиссу со столь вздорной личностью. Ким превзошел его ожидания, и полноценно реабилитировался после прошлых неудач. — Как тебе это удалось? — юноша хмурится в вопрошающем интересе, но полуулыбка не покидает его лица. Чонгук мимолетно оборачивается, подхватывая оставленную на краю стола бутылку с водой, упуская из виду намджунову секундную самодовольную усмешку, что в мгновение растворяется в прежней серьезности, сковывающей черты его лица. Заданный вопрос можно приписывать к весьма своеобразной похвале, со стороны Чонгука которую получить почти невозможно. В этот раз из ряда вон выходящее редчайшее исключение. Жертва слишком проблемная и строптивая, не наделенная властью и не имеющая за собой никаких грязных секретов, потому что без опасений вынесла все, что могла, на обозрение общественности. В этом Ким Тэхен действительно обеспечил себе хорошую защиту от шантажа, но все же об одном он умолчал и ото всех попытался скрыть, жаль только Чонгуку, мимо которого никто незаметно не проплывает, опрометчиво попался. Он все та же кровожадная акула, одна из тех, на которую охотится сам, снующая в бурных водах в поисках своих жертв. Только, в отличии от остальных, обитает в мрачных и пугающих глубинах, где его не поймать и не отыскать, но откуда самому танцору удобно заманивать особо любопытных и глупых рыбех. — Скажем так, мы пришли к согласию, и он выдвинул соответствующее условие. — Намджун поджимает губы в досаде, крепче перехватывая достаточно плотную папку в своих руках, до которой сейчас нет никому дела, предвкушая начало необратимого апокалипсиса в рамках этого помещения. Даже с такого огромного разделяющего их расстояния он замечает, как помрачнел взгляд, устремленный куда-то в потолок, пока юноша жадно опустошает бутылку, опираясь поясницей на стол позади. — Как посмел? — с отстраненным недовольством цедит танцор, с былой остервенелостью закручивая дрогнувшими пальцами злосчастную крышку бутылки. Намджун неловко откашливается, когда вопрошающий взгляд устанавливает с ним зрительную связь, разгоняя липкий холод по телу, заодно требуя внятных объяснений. Кима порой пугает чернота и бездонность его глаз, а в особенности то, как беспощадно туда утягивает против его воли. Чонгук может воздействовать этим на людей, и Намджун не вправе оказывать сопротивление, когда знает, что впереди оглашение этого самого условия, а к этому моменту отсюда уже неумолимо сильно хочется сбежать. — Намджун-и… ты разучился вести переговоры? Ласковый оклик — обманка. Намджун краем сознания это понимает, поддаваясь легкому мандражу, когда на лице юноши вдруг вновь появляется легкая полуулыбка, а сам он отталкивается от стола, отставляя наполовину пустую бутылку на его поверхность, целенаправленно шагая в сторону неподвижного мужчины. Вся эта милость и очаровательность, которую Чонгук приобретает по щелчку пальцев, Кима не обманет, ведь он, как никто другой, знает, что эти методы манипуляций танцор также успешно использует в отношении своих жертв. Есть в Чонгуке что-то такое дикое и опасное, незримое, но в тоже время такое явное. Намджун его, честно сказать, изредка побаивается, далеко не всегда и, конечно же, не по-настоящему. Ощутимый дискомфорт и желание поскорее уйти, позорно сбежать и перенести разговор на потом — то, что он ощущает на данный момент, только вот медленно крадущийся к нему Чонгук без объяснений уже не отпустит. — Почему ты позволил ему ставить нам условия? Как ты посмел допустить это? — обманчивая обходительность его тона Намджуна неосознанно напрягает. Чонгук вживается в свою роль, подчиняя себе обстановку в просторном зале, Ким, в свою очередь, продолжает стоять на месте, глядя в сторону, мимо его миловидного, охваченного мнимой озадаченностью лица. После тренировки танцор чуть потрепан, но это только играет ему на руку: Чонгук чертовски красив, он это осознает и целесообразно использует. Красивым ведь отказать невозможно. Они ведь губят всех вокруг, полностью это признавая и, более того, нагло используя в дальнейшем. Мир падает к их ногам, а они это воспринимают, как должное. Не будь Чонгук с ними заодно, по-любому не пропал бы в одиночку, его хитрость и расчетливость обязательно спасала бы юношу по жизни, а внешность только дополнительно обеспечила бы всеми материальными благами. Чонгук себе цену знает, именно поэтому позволяет себе переступать дозволенные рамки, раздразнивая; топтаться по чужой гордости, тешась; встречаться с богатой пресловутой корейской знатью, уверенный, что с рук все сойдет. Юноша довольно таки комфортно и безопасно устроился, полагаясь на помощь и защиту с их стороны, пока целенаправленно движется вверх, довольствуясь своим грандиозным успехом. Это будет продолжаться до тех пор, пока не найдутся те, кто ему окажутся не по зубам: еще более беспринципные и жадные к власти, те, кто без проблем уберут танцора со своего пути. Из-за небольшой разницы в росте Намджун опускает взгляд на скованное в эмоциях лицо перед собой, невольно задумываясь над тем, сколько на самом деле судеб находится в руках этого манипулятора. Они не ведут подсчет своих жертв, но Ким уверен: цифры его удивят. Когда юноша подхватывает его ослабленный галстук, неторопливо наматывая на кулак, мужчина, наконец, осознает насколько зависимы они с Юнги от присутствия Чонгука в их жизни. Они прощают ему все: грубость, безтактность, резкость и стервозность, создают идеальные условия, чтобы не потерять его из виду. Чонгук со своей инстинктивной дикостью безусловно не потеряется среди опасных глубоководных чудовищ, но его обязательно перехватит кто-то влиятельнее и использует в своих целях. Танцор их главная и незаменимая деталь в цельном механизме, и он прав, когда каждый раз при попытке их подчинить, напоминает об этом. Чонгук может свободно отделиться от них, не обремененный ничем: они не подписывали контракты и не заверяли сотрудничество нотариально. Все держится на честном слове, и Намджуна в последнее время беспокоят тревожные мысли, что строятся на основе пугающих опасений. Что если Чонгук найдет кого-то более надежного для своих дальновидных целей? — Я вопрос задал, Джун-а… — едкий шепот у уха растворяет прежний гул и ощутимый писк белого шума. Намджун отходит от глубоких переживаний, приоткрывая веки, видя перед собой лишь изгиб юношеской шеи и бледность открытой до плеч из-за широкого ворота футболки кожи, которую сам танцор так ненавидит. Ким не вдавался в подробности, но Чонгук помешан на косметике, надежно скрывающей этот, по его мнению, недостаток. Возможно он считает блеклость своей кожи не привлекательной, но Намджун уверен, что никогда ранее не видел так отчетливо мелкую россыпь венозных полос под чьей-либо другой. Юноша изводит себя тренировками, имеет хорошее, подтянутое тело, но Ким все же время от времени подмечает, насколько он похудел в талии и бедрах, особенно когда неоднократно видел, находясь в тени, разницу между чужими руками богатеньких толстосумов и стройным телом юноши, утопающим в них. Наблюдая за его выступлениями с верхнего ложа, откуда его не видят обманутые гости, но откуда Киму удобно следить за встречей Чонгука со своим зрителем, Намджун испытывал отвращение, но вместе с тем восхищался выдержкой танцора. Он доводит дело до конца, делает это красиво и зрелищно, терпит в свою сторону домогательства и скрывается под маской милого и легкомысленного мальчишки, которым можно воспользоваться. Намджун вовсе не пустословит, когда говорит, что Чонгук — отличный притворщик, потому что со своей ролью он справляется более чем профессионально. Потеря такого компаньона станет их фатальной ошибкой. — По-другому он наотрез отказывался. Что я мог еще сделать, как не пойти ему на уступки? — Намджун чувствует себя беспомощным, когда приподнимает плечи в искреннем непонимании, продолжая, как загипнотизированный, смотреть точно в мрак, таящийся на глубине иссиня-черных глаз юноши. Танцор натягивает галстук, дернув на себя, отчего Киму становится трудней дышать, но он терпит, потому что это лучший выход в сложившейся ситуации: позволить Чонгуку с садистским удовольствием пройтись по своей гордости. — Что ты мог еще сделать? — с издевкой переспрашивает юноша, скользя ловким взглядом по лицу, мимолетно мазнув им по сверкающим на свету стеклам очков, что скрывают под собой непроницаемые карие глаза. — Я должен объяснять тебе твои обязанности? Намджун, мы так не договаривались. — Чонгук не скрывает своего разочарования, потому что Ким никогда его так не подставлял. Это он, от имени танцора, должен выдвигать требования и ставить условия; это он должен загонять оппонента в тупик и ставить перед фактом; это он обязан выходить победителем из переговоров, с полной уверенностью в том, что жертва подчинится. Но Намджун добровольно признал поражение и проиграл какому-то пресловутому зазнавшемуся позеру, даже не начав ему противостоять. — Я не собираюсь уступать безымянному наследнику мэра, и если ты пошел на ущербные уступки, заведомо зная мой ответ на это, значит готов сам плясать перед этой выскочкой. Хоть двухчасовое представление приготовь, мне все равно, я в этом участвовать не буду. Вопреки внутреннему негодованию Чонгук вдруг выдавливает совсем милую, обезоруживающую улыбку, бесповоротно вгоняя Кима в растерянность, следом подаваясь назад, отпуская его измятый галстук. В намерениях юноши поскорее принять душ и хорошенько отдохнуть этим вечером, и ему глубоко плевать на то, когда у Намджуна вновь появится возможность ему что-либо объяснить. Но не успевает он обернуться, чтобы уйти, как мертвая хватка сжимает его запястье, заставляя танцора словить столь же пытливый взгляд Намджуна через отражение зеркальной стены, послушно приостановившись в ожидании оправданий. — Если ты замышляешь оставить нас, клянусь, я убью тебя, как только ты покинешь порог нашего дома. — Намджун выпаливает это скорее, чем все хорошенько обдумывает. Он ведь тоже не сталью деланный: терпит и принимает сложный и, объективно, отвратительный темперамент Чонгука, ведь они через многое прошли вместе, и Ким уверен, Юнги видит все ровно точно в таких же красках, просто Намджун более несдержанный, чтобы продолжать с этим мириться. В последнее время танцор стал по особенному влиятельным и безжалостным, так словно надеется избавиться от них, как от подводных камней, мешающих ему проворно сновать между крупными чудовищами, в поисках их слабостей. — Убить?... это что-то новенькое. — деланно изумленно выдыхая, Чонгук не воспринимает угрозу всерьез, потому что знает вздорный нрав Кима лучше, чем тот предполагает. За счет своей такой открытой вспыльчивости Намджун как раз таки открывает юноше возможность считывать себя целиком. Чонгук подмечает, в закрома сознания откладывает, но всегда помнит, чтобы позже для своей пользы применять. — Не надейся ускользнуть от нас с той информацией, которой владеешь. В первую очередь, мы обеспечиваем тебя всем, а ты — слушаешься нас. — Намджун укладывает ладонь на его плечо, чувствуя как встрепенулось тело под ее давлением, становясь за его спиной. Чонгук преобразился в лице, на котором застыло выражение полной невозмутимости, словно его не задевает такая внезапная горькая искренность. Дерзость спала на нет, потому что никто ранее не решался поставить его в рамки. Намджун посмел в нем сомневаться, видя в его поведении угрозу своей безопасности и крах своего успеха, а Чонгук так надеялся, что этот разговор никогда не настанет. — Что? Слушаюсь вас?... С каких пор? — веки Чонгука слегка дрогнули, выдавая с поличным его внутреннее негодование. Их напряженный зрительный контакт установлен через отражение, потому что в ином случае кто-то бы из них прервал его первым. Глаза мужчины затянулись мраком, который ранее Чонгук не ведал, словно что-то настолько сокровенное выбралось, наконец, на поверхность, из-за того, что Киму надоело грызть себя изнутри. Это именно то проявление слабости, которое Чонгук требовал держать при себе и в своем присутствии ни в коем случае не показывать. — Именно так. Отныне ты слушаешься нас. — Намджун подается вперед, опаляя утвердительным шепотом ухо оцепеневшего танцора. Они предоставили ему достаточно свободы для полета фантазии. Чонгук руководил постановкой своих выступлений. Ни Юнги, ни сам Ким даже не пытались с ним конкурировать в его же стихии, обеспечивая средствами. Все их решения принимались совместно, нередко приходилось идти на компромисс и в чем-то уступать в пользу танцора. Каким-то невероятным образом Чонгук обосновался во главе, несмотря на то, что изначально мужчины справлялись в одиночку. Без сомнений, они по-любому не смогли бы добиться тех успехов, что есть у них сейчас, потому что основным звеном стал сам Чонгук, его непревзойденный талант и незаменимое умение по необходимости прогибаться под установленную систему. Чонгук далеко не пай-мальчик и никогда им не был, но при этом с невероятной отдачей может в вынужденных мерах ему подражать, не спеша выпускать смертоносные клыки, наслаждаясь тем, как жертва, купившись на уловку, сама бросается нанизать себя на их острие. Чонгук моральный садист, и ему необязательно проходить психоаналитические тесты, чтобы убедить Намджуна в этом. — Выступишь перед сыном мэра и в своей обычной манере выпытаешь все нужное. И мне даже не нужно спрашивать у тебя, согласен ли ты, потому что ты сделаешь это ради нашей общей цели. — Намджун склоняет голову вбок, ближе к нему, с напускным интересом заглядывая в его отсутствующий взгляд все также через отражение зеркал. Юноша выразительно хмыкает, не чувствуя себя загнанным в тупик: о встрече с Кимом он помнит, так же как и том, что это едва ли не единственная возможность подобраться к Доёну максимально близко и незаметно, надеясь на то, что отношение между мэром и его сыном натянутые и не особо близкие. — Условие... Какое условие? — запинаясь, интересуется Чонгук, зная, что этой заминки себе не простит. Намджун его, мягко говоря, удивил, и в будущем ему эта несдержанность обернется своими последствиями, сейчас же танцор предпочитает эту ситуацию замять. Так словно ничего и не было, и Намджун не возвел между ними стену, которая отныне стала более, чем явной. — О нем узнаешь при вашей встрече. Жди этого с нетерпением. — губы мужчины изгибаются в мягкой улыбке с проступающими следом милыми ямочками на щеках, но Чонгук, ранее считавший ее лучезарно доброй, сейчас позволяет себе со скептицизмом отнестись к не внушающей доверия доброжелательности. Ким безусловно был всегда добр к нему, даже больше, чем Юнги, и ждать от него подлости было бы со стороны Чонгука весьма некрасиво. Просто он не виноват в том, что Намджун способен по щелчку пальцев подорвать его доверие. — А если я откажусь? — с холодной дерзостью интересуется Чонгук, одергивая, наконец, запястье из ослабевшей хватки, чтобы сложить руки на груди. Намджун по-прежнему давит на его плечо своей ладонью, наблюдая за тем, как с провокацией медленно приподнимаются брови юноши в ожидании ответа на заданный вопрос. — Не откажешься, — убедительно возражает мужчина, выпуская безотрадный смешок, на который Чонгук реагирует, стиснув челюсть в сдерживаемом гневе. — ...ведь у меня хранятся номера всех тех, кому ты по особенному приглянулся. Пущу по кругу. В целях профилактики, конечно, чтобы более не истерил. — Намджун невзначай ведет ладонью от плеча к открытой шее и пышной растрепанной после тренировки шевелюре на затылке. Чонгук впивается в его отражение смертоносным взглядом, не останавливая, когда Ким в безотчетном порыве небрежно вплетает в них пальцы. Отрощенная длина позволяет мужчине намотать волосы на кулак и слегка потянуть, чтобы вызвать на лице танцора легкую степень недовольства, вырвавшегося наружу вместе с коротким шиком боли. — Многое себе позволяешь, Джун-и. — что в Чонгуке не устранить, так это неисчерпаемый запас надменной гордости, с которой юноша вытягивает шею, приподнимая подбородок, умело совмещая этот жест с едкой полуулыбкой, засиявшей на его лице, когда вдоволь насытившись секундным превосходством, Ким отпускает вьющиеся пряди, отступая на шаг назад. — Не забывай, кто сделал тебя тем, кем ты являешься сейчас. — Взаимно. — не менее язвительно тянет Намджун, опуская ладонь в передний карман зауженных брюк, принимая более расслабленную позу. Чонгук оборачивается к нему лицом, мельком опустив взгляд на мерно покачивающуюся папку в его выпрямленной вдоль тела руке, о которой они оба успели забыть. — Потерпи немного, нам осталось переступить через наследника мэра, и мы почти у цели. — Я потерплю, если ты меня больше не разочаруешь. — юноша хмурится, замечая, как тот неторопливо вытаскивает из кармана айкос с приготовленным заранее стиком, в очевидном намерении прямо здесь и сейчас дымить, успевая ловко выхватыватить его из чужих пальцев. Под пристальным взглядом чужих глаз и слабую вибрацию разогревающего устройства, танцор обхватывает губами фильтр, делая глубокую затяжку, параллельно стягивая с переносицы мужчины массивный аксессуар. — Негодяй. — сухо утверждает Намджун, хмурясь, когда клубы белого дыма без препятствий въедаются в рецепторы, наполняя комнату ароматом никотина с легкими фруктовыми нотками. — Купи себе уже свой, наконец. Ким обиженно отворачивает лицо, в которое демонстративно выдыхают еще одно облако насыщенного аромата, из-за чего горло мгновенно начинает першить. Намджун балуется с плохой привычкой, но сам терпеть не может, когда этим занимается кто-то рядом с ним. — Мне нельзя, сам знаешь... — Чонгук запинается, разразившись кашлем впоследствии очередной неудачной затяжки. Намджун выпускает насмешливый вздох, словно ожидал этого от в основном не злоупотребляющего курением танцора, в кипише успев ловко выхватить у него свою вещицу, пока тот отвернулся, продолжая откашливаться в кулак, сдавленно ругаясь. — Обязательно было показывать свою сучность? — Ким, совсем не брезгуя, сразу после танцора подносит стик к губам, полной грудью вдыхая никотин, посмеиваясь, когда юноша отмахивается ладонью на насмешливое замечание и натягивает отобранные очки на свою переносицу, придав лицу деловой осмысленности. Отчетливо ощущая на языке довольно сильное сладко-приторное послевкусие, пришедшее на смену горечи табака, Намджун морщится, опуская мимолетный взгляд на устройство в своих руках, не понимая почему продолжает покупать стики с фруктовым наполнителем, которые так любит Чонгук. Он также не понимает, почему вопреки категоричному запрету Юнги и просьбе самого Чонгука, ограничивать себя в курении из-за снижения выносливости, продолжает разрешать юноше делать столь необходимые ему для борьбы со стрессом затяжки в своем присутствии. Возможно потому что на своем опыте знает, как порой тяжело воздерживаться от плохой приевшейся привычки, когда дела идут по пизде. Чонгук спускает пальцами массивную оправу намджуновых очков, разгоняя ладонью окружающее их никотиновое облако, чтобы взглянуть на мужчину своим требовательно вопрошающим взглядом, в немой просьбе дать независимую оценку тому, как смотрится чужой аксессуар, подчеркивающий глубину его иссиня-черных глаз. — Тебе стоит поменять концепт привата. Гости бывают с разными вкусами: офисные планктоны тоже кого-то возбуждают. — Намджун склоняет голову вбок, проходясь оценивающим взглядом по внешнему виду юноши, подмечая, что тому идет к лицу без сомнений все, что он пожелает на себя нацепить. Ким никогда не завидовал его молодости и юношеской привлекательности, потому что отлично знает, как порой тому тяжело мириться с чувством легкодоступности и использованности, словно лакомая наживка, коей танцор старается быть до тех пор, пока не приходится больше сдерживать чертей, скрывающихся под оболочкой рокового красавца. — Мой, как ты выразился, приват — искусство в чистом виде, которое тебе никогда не познать, так что уходи со своими бредовыми идеями к проституткам. Я — танцор, не стриптизер, заруби это на своем носу, идиот. — Чонгук снимает очки, поджимая губы в недовольстве, которое, через мгновение сменяется едкой насмешкой в момент выпущенной колкости, вновь возвращаясь к полному отчуждению. Танцор имеет невероятную способность менять фальшивые эмоции, строить гримасы, которые соответствуют ситуации, и главное, скрывать под этой непробиваемой толщей настоящие пылкие чувства. — Не знаю, что в твоем танце такого завораживающего, но знаю, куда нередко вновь и вновь возвращаются их похотливые взгляды. — Намджун позволяет юноше затянуться никотином из своих рук, потянув за запястье на себя, пока Ким неоднозначно косит взгляд через отражение в зеркальной стене, к которой Чонгук стоит спиной, на его задницу, прикрытую длиной объемной футболки. Чонгук даже бровью не повел, только закинул голову назад, выпуская белый дым в высокий потолок. — Получается, на полставки все же стриптизер... — Нет. — отрезает Чонгук, обрывая язвительное предположение Намджуна, подходя на шаг ближе, принимаясь резво распускать узел его галстука. Ким слегка удивляется, но позволяет танцору снять официальную удавку, которую тот перекидывает через свою шею, следом расстегивая верхние пуговицы намджуновой рубашки. Мужчина не препятствует, расслабленно взмахивая айкосом у носа увлеченного Чонгука, что, выпустив парочку пуговиц из петель, поправляет ослабившийся воротник прежде, чем продеть в него намджуновы очки. — Ты — единственный из нас троих, кто по-кошачьи гибко прогибается под сложными характерами клиентов. Не я, Джун-и. В завершении своей минутки дебюта в роли отменного стилиста, юноша ободряюще хлопает компаньона по груди, решая заканчивать с аудиенцией, чтобы незамедлительно отправиться на заслуженный покой. Чонгук возвращается к столу, чтобы забрать свои вещи, пока Намджун выключает устройство, вынимая стик, который выбрасывает в мусорное ведро у входа, оборачиваясь в ожидании собирающегося юноши. — Я бы мог заставить тебя ответить за твои слова, но скорее небо обрушится на землю, чем ты признаешь свою ошибку. — Намджун удрученно вздыхает, дергая головой в отстраненном подтверждении своих слов, оглядываясь в сторону отвернутого от него танцора. — Я говорю только жестокую, задевающую окружающих правду, так что не вижу смысла объяснять тебе, почему из нас троих именно ты более всего подходишь на роль покладистой проститутки. Чонгук наматывает для удобства провода наушников, укладывая в свою сумку вслед за телефоном. Бутылка отправляется туда же, пока юноша ожидает окончание неторопливого погружения ноутбука в режим сна, чтобы отключить всю аппаратуру. — К слову, напомни мне позже запихнуть эту флешку с мелодией для предстоящего выступления в задницу креативного директора, что остановил свой выбор на этом диком визге чансо... Чонгук взмахивает в давно усмирившемся негодовании рукой, выставляя на обозрение Намджуна едва видимый крошечный черный накопитель, заставляя мужчину отвести в досаде взгляд. Нет никаких сомнений в том, что нанятый ими и всецело ответственный за идеи студент Сеульской академии искусств получит от Чонгука отдельное специфическое замечание. Еще на самом старте планирования их общего рискованного дела, они определились с тем, что Чонгуку нужна помощь в формировании и воплощении идей, потому наняли целую креативную и исполнительную команду, что взяла на себя всю закулисную работу. Сам танцор ограничивается подбором удобного и соответствующего представлению образа и, конечно же, без лишнего вмешательства самостоятельно занимается постановкой своего выступления, по необходимости переезжая на несколько суток в тренировочный зал, чтобы, ни на что не отвлекаясь, вкладываться в ограниченные временные рамки и доводить перфоманс до совершенства. На сцене он один, взгляд зрителя не рассеивается, надежно прикованный только к нему, поэтому Чонгук не имеет права на ошибку, о чем повторяет себе каждый раз, когда, доводя себя до изнеможения, находится в шаге от того, чтобы сдаться. Не то, что бы это в одночасье дарило ему второе дыхание, но Чонгук, по крайней мере, на время забывает о боли во всем теле, оттачивая движения до идеала, что его в результате всецело удовлетворит. На удивление одного дня отдыха после этого достаточно для того, чтобы Чонгук продолжил тренировки, невзирая на опасения компаньонов, что боятся за то, что однажды юноша доведет себя до крайности, больше, чем он сам. — Хосок менял пять композиций, ни одна из них тебе не понравилась. — Намджун закатывает глаза, облокотившись на стену у входа, решая все-таки дождаться танцора и уехать из студии вместе с ним. Чонгук его замечание оставляет без внимания, потому что опять-таки Ким для него не авторитетен в той сфере, в которой разбирается плохо. Мужчине, в свою очередь, жаль трудоспособного студента, потому что тот неоднократно звонил ему в истерике, умоляя поговорить с Чонгуком и убедить его принять хотя бы что-то из предложенного, чтобы успеть подготовить декорации к предстоящему выступлению. — У него, между прочим, экзамены на этой неделе... — А мне плевать. Он деньги за свою работу получает, потому, если потребуется, будет работать на износ, пока не предоставит мне наилучшую аудиозапись. — Чонгук выразительно хмыкает, передергивая плечами в равнодушной непоколебимости. Его чужие проблемы не касаются до тех пор, пока не приносят ему самому ощутимый дискомфорт. Так уж сложилось: окружающие Чонгука люди, либо работают в ущерб себе, ради идеального результата, либо катятся на все четыре стороны. Третьего не дано. — Ты довел парня до нервного срыва, так что это останется на твоей совести. — Намджун дергает бровями в пассивном возмущении: возобновлять словесную перепалку с Чонгуком у него нет никакого желания, да и он сделал все, что было в его силах, вновь убеждаясь, что влияние на юношу давно потерял. — Обсидианово поебать. — Чонгук встряхивает копной непослушных волос, пытаясь их более-менее пригладить, захлопывая крышку ноутбука, следом опускаясь под стол, чтобы вытянуть вилки из розеток. — Вот же… — еле слышно цедит Намджун, не всерьез замахиваясь на занятого проводкой танцора, пока тот не видит, следом опуская ладонь с шумным вздохом бессилия. — ...руки так и чешутся тебя прихлопнуть, мелочный ублюдок... — Я все слышу, Джун-и. — Чонгук вылазит из-под стола, отряхивая руки, и, подхватывая сумку, которую для удобства продевает на запястье, в спешке оборачивается и движется в сторону выхода. — Моя жизнь в безопасности, пока я в совершенстве владею своим талантом. Как мне повезло, что я зависим только от танцев, а все вы — соответственно зависите от меня. — Ты превзошел самого Нарцисса по неисчерпаемому запасу самолюбия, надменная дрянь. — Намджун выплевывает оскорбление в сияющее самодовольством лицо танцора. Чонгука этим не задеть, и, судя по его широкой, более, чем довольной улыбке, из уст мужчины грубое суждение звучит, как комплимент. — Не вижу ничего зазорного в том, чтобы подмечать достоверные факты, даже если они играют в пользу моего избалованного лестью тщеславия. — Чонгук чувствует, с какой неприязнью порой Намджун поглядывает на него в такие моменты. Ким способен терпеть многое, но только не периоды, когда танцор откровенно перегибает с самодовольством, при этом немеренно преуменьшая вклад остальных в их общее дело. С этим бороться бесполезно, но и Чонгук как-то сам со временем усмиряет затерявшееся в стратосфере самомнение, постепенно успокаиваясь. — Ну-ну, мы еще посмотрим на то, какую цену ты заплатишь за свою бесчеловечную кровожадность. — Ким выпускает отчужденный смешок, невзначай потянувшись к волосам остановившегося рядом юноши, поддевая пальцами прядь, закрывающую блестящие нездоровым пламенем глаза. Именно эта ненасытная жажда к власти, что руководит роковым танцором, плещется в пределах его немигающих зрачков, и Намджун знает, что рано или поздно даже с помощью Юнги не справится с его полной неуправляемостью. — Два предупреждения за день. Намджун, что ты задумал? — улыбка сползает с лица Чонгука, в мгновение преображая его. Серьезность так же явственно затягивает под себя былое пламя, насыщая иссиня-черные омуты матовой непроницаемой тьмой, без намека на шутку. Юноша смаргивает секундное замешательство, когда Ким, подхватив поддетую прядь, смело заправляет ее за ухо, спускаясь пальцами по очерченной скуле к подбородку. — Ничего. — на выдохе произносит Намджун, отходя от наваждения, опуская вмиг вытянувшуюся вдоль тела руку. — Забыл, что нас объединяет? Не самое подходящее время для предательств. Расслабься. Мужчина обворожительно улыбается на открытый ступор со стороны насторожившегося Чонгука, которого словами, а тем более не к месту лучезарной улыбкой не переубедить. Намджун решает драматический накал замять, вовремя вспоминая о забытой папке, с сокрушительным вздохом опуская взгляд на нее прежде, чем настоятельно протянуть. — Возьми: по-любому понадобится. Здесь все детально расписано. Хоть гороскоп личности по этим данным для сына мэра составь, мне обсидианово поебать. От Намджуна в момент так и прет бешенной энергетикой мимолетной гордыни, когда он подражает юношеской манере речи, насмехаясь в невозмутимое, но такое до выворачивающего кишки отвращения смазливое лицо. Каждый раз он невольно задумывается: за сколько по-настоящему продал бы эту соблазнительную наружность с холодной пустотой вместо богатого внутреннего мира, если бы вдруг встал такой вопрос, а вслед за тем выгодная сделка? Скорее всего, долго не раздумывая, отдал бы какому-нибудь особо извращенному сознанию, что поквитался бы с танцором за все принесенные корейской знати волнения, но Намджун во время останавливает поток своих внутренних потаенных желаний: бесценен. Насколько бы Чонгук не был беспринципным и испорченным, он все же придерживается одного единственного правила, не позволяя никому себя порабощать, в любом из возможных смыслов. Совершенно серьезно: это Ким в нем прямо-таки ценит. — Я сообщу Хосоку и его команде, чтобы готовили зал к вечеру субботы. Тебя это тоже касается. — Намджун стягивает с шеи юноши свой галстук, складывая в несколько раз и пряча в ладони сложенных перед собой рук. Чонгук, в руках которого задолго до этого появилась приготовленная ему папка, перелистывает страницы, без преувеличения, целого тома бесполезной информации, невпечатленно вздыхая в предвкушении забитого графика до конца этой недели. Мало того, что Чонгуку это все изучить нужно, что, он чувствует, дастся ему через силу, так еще не стоит забывать о подготовке к выступлению — не менее трудоемкому процессу с огромной грудой других трудностей. — Определись с музыкальным сопровождением и заканчивай с постановкой. В пятницу генеральная репетиция. Не опаздывай, и не мотай, по возможности, нервы команде. Я не буду больше выслушивать их нытье по этому поводу. — Намджун переходит на суровый тон, будто в действительности имеет существенное влияние, чтобы отчитывать юношу по поводу и без. — Не я держу людей в наемном рабстве, так что тебе решать эти вопросы. — Чонгук пропускает претензии мимо ушей, запихивая широкую папку в достаточно вместительную сумку, встряхивая ее содержимое. — На будущее, когда будешь нанимать людей, проверяй их стрессоустойчивость, чтобы я никого больше не доводил до нервного срыва. Мне самому эти истерики ни к чему. Чонгук поднимает взгляд на мужчину, поджав губы в недовольстве. Напоследок обронив самодовольную усмешку, танцор толкает дверь, ловко оминув мужчину, чтобы выбраться в безлюдный коридор, оставляя Кима одного в пустом тренировочном зале. Намджун выпускает удрученный вздох, по-прежнему ощущая в помещении еле уловимый легкий аромат выветрившегося никотина с примесью фруктов, а вслед за этим бьющий в нос резкий запах терпкого парфюма Чонгука. Открытое в дальнем конце зала окно впускает в помещение уличный шум, долетающий до мужчины с приемлемой приглушенностью. Намджун решает подождать, пока юноша скроется из виду, убирая ладони свободных рук в передние карманы брюк, точно зная, что на сегодня с него хватит, и каждая следующая минута рядом с танцором станет для него сущим адом. — Насколько низко ты можешь пасть ради своей заветной цели, Чон Чонгук? — Намджун обводит взглядом потолок по периметру, ведя головой в отстраненной задумчивости, следом передергивая плечами и оборачиваясь к выходу, чтобы покинуть пустой тренировочный зал.