Моя (не) покладистая Кисэн

Каково это, быть искусно преданным теми, кому верил? Сегодня все пошло не по плану с самого утра. Чонгук проснулся в плохом расположении духа, успев огрызнуться на подвернувшегося под руку мальчишку-прислугу, который всего-то хотел оповестить его о завтраке. Подобранный заранее и оговоренный с креативным директором образ, Чонгук на бьющих через край эмоциях выбросил в окно, сегодня посчитав нужным полностью сменить концепцию, потому что так захотелось и для этого не нужны объяснения. Не то, чтобы он в обыденности ведет себя, как невменяемый нервотреп, но сегодня его нервы действительно шалят. Работающий в свой заслуженный выходной студент, по совместительству являющийся креативным директором, объявился на пороге его гримерки за считанные минуты, к сожалению, оказавшись следующей жертвой его необъяснимой раздражительности. Хотя почему необъяснимой? Чонгук готов был на полном серьезе списать несговорчивость Намджуна на неудачную шутку, но к концу недели, когда сроки поджали до того, что оттягивать уже было нельзя, Ким так и не удосужился раскрыть тайну сомнительной договоренности между ним и сыном мэра. Чонгук не относится к тем, кто кипишует без причины, но он достаточно эмоционален, когда что-то идет не совсем так, как ему хочется. Эмоционален настолько, что Намджун за два часа до начала встал перед ним на колени, умоляя его начать собираться. Настолько, что, не вымолив милосердия со стороны категоричного танцора, мужчина берется самолично контролировать весь процесс от и до, пару раз срываясь и поднимая голос на бедного подопечного, что и без того носится по гримерке, пытаясь за всем поспеть. Чонгук неподвижно восседает в кресле у трельяжа вот уже целых полтора часа, с плохо скрываемым недовольством ожидая, когда мальчишка закончит с его внешним видом, неторопливо ровняя укладку раскаленным стайлером. Танцор время от времени бросает убийственные взгляды в сторону Кима, что с таким же комфортом расположился на диване позади, в зоне видимости через отражение в зеркале туалетного столика, контролируя таким образом подготовку к выступлению. В помещении царит напряженная тишина и, если бы не присутствие мальчишки-прислуги, Чонгук не знает, что остановило бы его от того, чтобы наброситься на Намджуна и перегрызть ему глотку за непростимое предательство. Мужчина в его сторону даже не смотрит, отстраненно листая ленту политических новостей в телефоне, что является его ежедневным ритуалом. Словно, не проверь Ким, что обстановка в Корее за ночь не изменилась, это впоследствии определенно на что-то существенно повлияет. У Намджуна достаточно ушей и глаз в нужных кругах, потому о начале переворота он узнал бы одним из первых. Оттого всецело увлеченный этим занимательным делом мужчина не замечает, как со стороны наблюдающий за ним Чонгук, незаметно точит зубы, готовый вонзить их в живую плоть при первой же возможности. У танцора нет никакого желания участвовать в этом абсурде. К этому решению он пришел еще вчера, когда Ким отказался выдавать подробности сделки на в последний раз заданный им вопрос. Чонгук психанул, да так, что теперь с удовольствием подмечает, как Намджун недовольно морщится, время от времени с тихим шиком прощупывая синяк на скуле, скрытый под приличным слоем тоналки, к которой в обыденности Ким прибегает крайне редко. Юноша может постоять за себя, в особенности тогда, когда его выводят из состояния душевного равновесия. Намджун что-то упрямо скрывает, и Чонгуку это не нравится: он выразил недовольство своим, оригинальным способом. — Успокоился, наконец, истеричка? — Намджун не спешит поднимать взгляд, еще не зная, что сделав это, моментально столкнется с буйной пучиной негодования в иссиня-черных глазах. Ким понимает, что мальчишка закончил с укладкой танцора, по доносящимся с их стороны звукам, когда подопечный стал сматывать провод стайлера, отходя в сторону, подальше от бомбы замедленного действия, ака Чонгука. — Я был спокоен до тех пор, пока ты, Ким Намджун, не перешел на сторону зла. — Чонгук продолжает смотреть в упор на выпустившего усталый вздох мужчину, сжав пальцы на подлокотниках кресла, когда понимает, что тайфун гнева внутри сдерживать становится все сложнее и сложнее, и злость упирается в гланды, готовая в любой момент вырваться наружу с криком. При всем этом Чонгук не позволяет себе терять самообладание и достоинство, пока лицо сковывает холодная невозмутимость, разительно контрастирующая с адским пламенем в немигающем взгляде. — Выйди на пару минут, прогуляйся, если все закончено. — Намджун, наконец, отключает телефон, небрежно отбрасывая на диван рядом с собой, оглядываясь на опасливо кивнувшего головой подопечного, увы проигнорировав прямой и прямо-таки пожирающий его живьем взгляд. Чонгук, конечно, не каннибал, но Намджун порой позволяет себе усомниться в этом, когда встречается со столь диким животным желанием юноши разорвать его на куски. Мальчишка в спешке убирает стайлер на полку, захлопывая ящик, и быстрым шагом движется в сторону выхода. Его работа на сегодня завершена, он с ней справился, вложившись в сжатые временные рамки, теперь осталось дело за малым: уговорить Чонгука добровольно выйти на помост и исполнить этот чертов танец. Намджун ведет челюстью, предвкушая очередную насыщенную нервотрепку, но выдавливает натянутую улыбку, заглядывая, наконец, в обжигающие холодом и животной злобой глаза своего компаньона с поддельной доброжелательностью. — Нет смысла упрямиться, мы почти у цели. Дать сейчас заднюю, означает принятие поражения. Мы не для этого через все, что осталось позади, вместе прошли. — Намджун обращается к юноше с ощутимой снисходительностью, аккуратно понижая тон до мягкого и обходительного. Это, конечно, вряд ли как-то повлияет на по-прежнему непоколебимого Чонгука, что упрямо смотрит в его сторону, ни разу не моргнув, молча проглатывая фальшивую любезность, но стоит все же попробовать. Со стороны юноша напоминает каменную статую, что настолько скована своим самообладанием, что не подает абсолютно никаких признаков жизни. — Именно поэтому за шаг до этой цели ты решил предать нас с Юнги, смолвившись с отпрыском мэра? — Чонгук смотрит с нажимом, не скрывая своего разочарования тем, что Ким по-прежнему укрепляет стену, возведенную между ними, потому что предпочитает недоговаривать нежели выкладывать все на чистоту. Если бы Чонгук действовал так же подло, за их спинами плетя свои собственные заговоры, он безусловно оставил бы обоих мужчин ни с чем еще два года назад, когда получил некоторую инсайдерскую информацию, которую мог разумно утаить от них, использовав ее в результате против них же. — Никто никого не предавал. Зачем так утрировать? — Намджун сцепляет зубы, но продолжает через силу говорить деликатно, встряхивая копной уложенных лаком волос в суетливом отрицании чонгукового предположения. Ким с пониманием относится к тому, что танцор может чувствовать себя сейчас обманутым, и юноша имеет право на изъявление своих претензий, потому что в некоторой степени перебывает в неведении, но сам Намджун в данной ситуации может пожелать себе только терпения. — Я, по-моему, ясно выразился: я не выйду на сцену до тех пор, пока ты не расскажешь мне все, что обсуждал с Кимом-младшим. Во всех подробностях, не исключая того момента, когда ты позволил ему поставить нам условие. — Чонгук растягивает губы в натянутой, злорадной усмешке, зная, что последнее слово будет за ним. Намджун, каким бы влиятельным он не был, без него, к сожалению, долго не протянет. О замене и речи быть не может: никто не справится с этой ролью также искусно, как это делает Чонгук. У Кима нет другого выхода, как прогнуться под слепой непоколебимостью своего единственного спасательного круга, держащего всех их на плаву. Чонгук ощущает вкус этой крохотной, но такой до безумия приятной победы на языке, не замечая, как размывается перед глазами силуэт мужчины, что, грубо отшвырнув телефон в другой конец дивана, поднимается с места, целенаправленно шагая в его сторону. Невпечатленно ахнув, юноша переходит на едкий, безусловно действующий на нервы Намджуна хохот, запоздало поднимая сияющий потаенной деспотичностью взгляд на мужчину. Ким его смех игнорирует, с грубостью впивая в плечи юноши пальцы, невольно сжимая шелковую ткань наспех выбранной замены сегодняшней дурумаги. К счастью у танцора их целая уникальная коллекция: чтобы избежать повторений, Ким выделял определенную сумму на пошив новой. Так и сохранилось все одноразовое и ужасно дорогое убранство, которое, до сегодняшнего дня никем не тронутое, весело в запертом на ключ шкафу в гардеробе танцора. Увы, у них нет лишнего времени для того, чтобы подобрать и привести в порядок выброшенный юношей в окно наряд для сегодняшнего выступления. Чонгука это, судя по всему, и не беспокоит, он лишь делал все возможное, чтобы отложить свой выход на сцену, но Намджун оказался напористее. — Какая же ты дрянь, Чон Чонгук. — Намджун цедит слова с отборной злостью, находясь на пике своего бешенства. Будь на его месте Юнги, танцор говорил бы по-другому, потому что Мин какой-никакой авторитет в глазах неуправляемого Чонгука имеет. Скорее всего Ким просто слишком мягок с ним, как мать, что боится причинить вред своему ребенку, опасаясь того, что тот закроется в себе, потому поздно осознает, что теряет над ним контроль. — Я, в отличии от тебя, стал таким под влиянием обстоятельств. Каждый выживает так, как может. — Чонгук ведет головой в твердом убеждении. Он с безнадежной бескомпромиссностью уверен в том, что абсолютно всегда прав. И эта непреклонность неизлечима до тех пор, пока Чонгук не столкнется с тем, что сломает его пополам так же, как он бесстыдно ломает психику окружающих его людей. Танцор слишком опасен в общении для тех, кто не способен переносить на себе тяжесть его хитрых манипуляций со своим сознанием. — Мне похуй. — с безразличием тянет Намджун, замечая, как сползает милая лукавая улыбка с лица юноши, что демонстративно закатывает глаза, отворачиваясь к окну. — Встреча состоится через пятнадцать минут, и ты обязан быть на ней. Просто делай свою работу и не выебывайся. Ким всегда переходит на грубость, когда с трудом сдерживает себя, пристально наблюдая за тем, как танцор поджимает губы в молчаливом недовольстве и вскидывает брови в немом возмущении, отвлекаясь на оставленную мальчишкой гигиеничку. — Не буду. — жеманно растягивая гласные, твердит Чонгук, наклоняясь ближе к зеркалу, невзирая на больно сжимающие плечи руки мужчины, ловко обводя бесцветной увлажняющей помадой контур своих губ. — Не хочу. — с паузой уточняет танцор, поднимая взгляд на искаженное гневом лицо Намджуна, дергая бровями в игривой провокации. Чонгук вероятнее всего пытается узнать насколько Кима хватит, если изводить его своей своенравностью. Только вот ради чего, если без наличия весомой причины для отказа, по-любому выйдет выступать перед столь предвзято ненавистным им сыном мэра? — Не беси меня, дрянь, иначе выебу. — Намджун грубо дергает его на себя, обхватывая пальцами шею на затылке, а Чонгук расплывается в сытой улыбке, радуясь тому, что Кима до крайности довел. Мужчина не сомневается в том, что только раззадоривает юношу своими резкими и необдуманными словами, потому что такова цена чонгуковой страшной злопамятности. Улыбка, сияющая на его лице не дает никакой гарантии тому, что изнутри танцор успел остыть, скорее наоборот, так искусно Чонгук бросает пыль в глаза, пытаясь ослабить его бдительность. — Выебешь и выбросишь на улицу? Сколько раз я это слышал за последние пять лет? Ну так приступай, если осмелишься. — Чонгук с дерзким вызовом заглядывает в его расширенные зрачки, что кажутся еще темней в тени недоступного освещения, вслушивается в порывистое дыхание, гуляющее в волосах, и получает удовлетворение от того, что берет верх над чужим здравомыслием. Стычки с Намджуном проходят на постоянной основе из-за достаточно вспыльчивых и противоречивых характеров обоих, но Ким так и не вынес единственный верный урок из этих конфликтов: либо побеждает Чонгук, либо никто. И даже сейчас мужчина по-прежнему отчаянно надеется на то, что танцор сдастся первым, о чем почти кричит его пронзительно-исступленный взгляд. — Тебя только на пустые угрозы хватает, Джун-и, а на деле-то слабо свою золотую жилу вскрыть. — Чонгук поджимает губы в легкой усмешке, выпуская выразительный хмык, что подчеркивает его безоговорочную форму правоту. Пальцы Кима не расслабляются, по-прежнему больно впиваясь в кожу под воротником дурумаги: остается надеяться на то, что покраснения будут скрыты под тканью и не будут бросаться в глаза, потому что времени на исправление ситуации нет. — Извините за беспокойство, господин Ким, но времени осталось совсем мало. Гость уже прибыл. — без стука в гримерку врывается нервный студент, переводя беспомощный взгляд от Намджуна к Чонгуку, что на озвученную весть только презрительно усмехается, отворачиваясь от парня, ожидающего последующих активных действий. — Раз не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. — коротко кивнув студенту, Намджун моментально опускает взгляд на танцора, меняясь в лице. Чонгук откидывается на спинку кресла, раскидывая руки в полной готовности к тому, что Ким предпримет, чтобы заставить его выйти на сцену. — Хосок, иди сюда, отведем нашу звездочку на пьедестал, только скажи мальчишке, пусть возьмет его веер. Куда же мы без него, правда? Еще секунду назад разрываясь от злости, Намджун теперь до отвращения любовно оглаживает зафиксированные пряди на голове юноши, что сдерживает едкий хохот от осознания того, насколько Ким все-таки упертый. Наверное даже в некоторых аспектах превосходит его самого. Чонгук с интересом наблюдает за тем, как суетится Хосок, окликая его подопечного, чтобы тот сделал так, как сказал Ким. Танцор без сопротивления поддается напористому порыву мужчины, поднимаясь с места. Намджун не решается играть с судьбой, потому крепко держит его за руку чуть выше локтя, наверное опасаясь того, что Чонгук попробует увильнуть из-под его носа. И юноша признается: всерьез рассматривал такой вариант развития событий, но увы, расчетливость и неутолимая жажда власти взяли свое, чуть уступив обиде и желанию хорошенько проучить Намджуна на будущее. — Хосок, следуй за нами. Следи за тем, чтобы он не удрал. В особенности будь внимателен в холле. — Намджун натянуто улыбается студенту все той же улыбкой с очаровательными ямочками, на что Чонгук несдержанно фыркает, уловив на себе мимолетный, призывающий помалкивать взгляд. Так они выходят небольшой процессией в длинный просторный коридор, ведущий в холл и оттуда закулисы, словно на эшафот. Чонгук и его личный конвой, бдящий каждый его шаг. По правую руку хмурый Намджун, которого он сегодня успешно вывел из себя, причем дважды. По левую, чуть отставая, шагает взволнованный Хосок, единственная цель которого сделать все, что в его силах, чтобы сегодняшнее выступление ни по настроению, ни по качеству не отличалось от остальных. Это само собой пройдет: Чонгук отключит стервозность, как только предстанет перед скрытым в мраке зрителем. Нужно всего-то без происшествий довести его до помоста, а оттуда все должно пойти своим чередом. Чонгук нередко бросает короткие насмешливые взгляды в сторону Намджуна, уверенно тянущего его в нужную сторону, не позволяя тормозить, когда юноша намеренно замедляется. Хочется его побесить, очень хочется, потому что это по-любому скроет за собой его собственный мандраж, от которого сердце бьется в истерике. Чонгук ведет себя слишком по-ребячески, упираясь, когда Намджун, наоборот, тащит вперед, словно мамочка свое непослушное дитя, от буйности которого она устала. Процесс ускоряется, когда они оказываются с обратной стороны скрытой занавесом сцены, и Намджун перехватывает его поперек талии, поднимая на возвышение помоста, не желая тратить время на то, чтобы уговаривать его подняться самому. — Гость уже в зале, через пару минут начинаем. — шепотом оповещает Хосок, протягивая Намджуну веер, который тот забирает, понятливо кивая. Студент скрывается за задником, задергивая струящуюся ткань, без опасений оставляя Чонгука на мужчину. — Пойдем-пойдем. — Намджун подгоняет его, похлопывая по пояснице, и ему приходится приложить усилие, чтобы заставить юношу двигаться дальше к центру. Чонгук послушно останавливается, когда Ким подводит его к нужному месту, впихивая в руки веер. — Видишь? Ничего сложного. Стоит контролировать свою сучность в ответственный момент. — Этот танец я посвящу моему уничтоженному доверию к тебе. — Чонгук смотрит в пустоту впереди себя, позволяя Намджуну аккуратно в спешке поправить незначительные недочеты в безупречном внешнем виде, пока есть маленькая возможность пошептаться. — Как пожелаешь. — на лице Намджуна уже вроде бы более уверенная и искренняя улыбка, потому как значительный груз с плеч спал: танцор успешно доставлен в назначенное место в назначенное время. — Только помни, что я наблюдаю за тобой с балкона верхней ложи, не переусердствуй. — Ким невесомо стряхивает незримую пыль с его плеч, оглаживая холодящую кожу ткань эксклюзивного дурумаги, напоследок встряхивая юношу, чтобы растормошить. — Не подведи нас. Без пяти минут уверенный в их успехе Намджун уходит с миром, в то время, как Чонгук тянется к низкому воротнику и открытой шее, дрогнувшими пальцами перебирая драгоценные камни колье. Он безусловно испытывает волнение перед каждым своим выступлением, словно выходит на сцену впервые, но беспокойство быстро улетучивается стоит музыке с первых же аккордов завладеть его разумом и телом. Поэтому сейчас, когда до начала остаются считанные секунды, Чонгук старается не думать о том, что же Намджун посчитал нужным от него утаить. Это дополнительно раздражает и мешает обрести нужный настрой. Веки сами по себе опускаются, погружая в непроницаемую темноту, когда откуда-то сбоку доносится оглушающий шепот Хосока: «Начинаем!» и следом монотонный гул механизма, открывающего занавес и впускающего тонкий и постепенно увеличивающийся в размерах луч прожектора, установленного под потолком над верхними ярусами зала. Круг яркого света очерчивает силуэт и мягко стелется по полу, специально еле достигая шеи, чтобы не слепить глаза. Хосок это предусмотрел на первой их репетиции и придерживается этого решения до сих пор, контролируя работу гафера. За такую внимательность к деталям Чонгук предпочитает сотрудничать именно с ним, требуя от Намджуна удерживать студента подле себя в роли креативного директора, потому что хочет использовать его креатив по максимуму. И пускай тот допускает множество других ошибок, нередко делая что-то на отъебись, Чонгуку хватает наглости наказывать его либо объемом новой работы, сверх той, что есть, либо опасным в применении непростым характером, доводя до истерик. Предпочитая видеть перед собой тьму сквозь опущенные веки, танцор выпускает нервный вздох через нос, в следующую секунду резко, но в то же время необычайно легко взмахивая веером, вслушиваясь в его шелестящий шорох при мгновенном раскрытии. Чонгук успевает вновь замереть в предвкушающем оцепенении до того, как до слуха донесся рассеянный по просторному залу звон струнного инструмента. Все посторонние мысли уходят на задний план вместе с былым гневом, что может предать его движениям лишней резкости. Сегодня о ней стоит забыть: Хосоку удалось удовлетворить его запросы и подобрать самую плавную и чувственную мелодию, которую Чонгук с первого же прослушивания выбрал для предстоящего выступления. Ему порой хватает и пары секунд для того, чтобы с твердой уверенностью определить то, что ему по истине нужно. Хосок этого не понимает, но Чонгуку, как танцору, очень важно, чтобы мелодия манила и въедалась в его сознание, чтобы тело само подчинялось ритму, а такт плотно заседал в голове, без остановки срываясь отрывистым шепотом с непослушных губ. Когда к тягучей ноте гучжэна присоединяется нежная трель флейты, Чонгук не может остановить свой пробуждающийся пыл к уединению с мелодией, что отражается в улыбке, медленно трогающей чувственные губы. Его лицо вряд ли возможно разглядеть в тени яркого света прожектора, но Чонгук не старается подавить буйный трепет, призрачно охвативший его черствую душу. Юноша, без преувеличений, считает себя бездушным, но в такие краткосрочные моменты резко меняет свое мнение на этот счет: она оживает и заполняет собой все его пустое нутро. Она изнывает и мольбами просит об освобождении совести из-под гнета его кровожадного коварства, но Чонгук не придает этому значения, зацикливаясь только на приятном трепете, что течет по венам липким медовым ядом, заставляя кончики пальцев невольно дрогнуть прежде, чем крепко сжаться на перекладине расписного веера. Мелодия чуть ускоряется, приобретая характерный мажорный лад и тонкий свист флейты по-прежнему отдается теплом где-то под сердцем. По залу разносится самобытная и окрыляющая мелодия, невольно наполняющая тело стойким духом и безграничной свободой. И Чонгук не замечает, как затуманенное сознание переносит его на узкую аллею бамбукового леса. Солнечный свет закрывают высокие заросли, окружающие со всех сторон прочной стеной зеленых стеблей, абсолютно не защищающих от порывистого сквозняка, пронизывающего своим исполинским холодом. Порыв вольного ветра играет с полыми стеблями экзотического растения и создает иллюзию свистящего звука, прерываемого редким треском высоких побегов. Бамбуковый лес стоит на склоне холма, и тропа ведет плавно вниз, придерживаясь которой можно выйти в сочные луга, откуда откроется завораживающий вид на холмистые равнины, сталкивающиеся на небосводе с лазурным, чистым небом. Чонгук представляет, как несется по ним грациозной ланью навстречу золотому овалу огненного солнца, рассекая зелень, достигающую плеча, ощущая головокружительную легкость и волнительный восторг. Это рано или поздно закончится, и он хочет выжать из этого момента максимальные эмоции. Силы быстро иссякают, потому рассчитывающий свои возможности Чонгук внезапно останавливается и тяжело дышит, упершись в колени, перестав грезить о встрече с тем, чего он не заслужил своей паскудной жизнью. Холмы погружаются в тень, сочные краски блекнут на глазах, и Чонгук поднимает удивленный взгляд, с непониманием разглядывая небо, за считанные секунды затянувшееся темными дождевыми тучами. Ему вдруг становится так не по себе, так холодно и страшно, так тоскливо, когда он перестает слышать флейту, вместо этого содрогаясь от пронзительного воя рога и шума ударных, сливающихся с рокотом внезапной грозы. Чонгук убегает от гнева Высших, от наказания и заслуженного возмездия, и на смену свободе пришло отчаяние, больно сдавливающее грудную клетку, перехватывая поверхностное дыхание. Он ускоряется, не жалея тело, пугливо оборачивается, когда разряд молнии бьет в землю совсем рядом, в беспорядке расталкивает высокую зелень, чтобы не упустить тропу и вернуться по ней к бамбуковым зарослям. Оживленные ударные вновь его нагоняют, и Чонгуку на секунду чудится, что земля ходит под ним ходуном, что что-то огромное, охотящееся на него, неустанно настигает. Если его не разорвет желающее его погибели нечто, гоняющееся за ним, то это с юношей сделают необузданные эмоции, бьющие через край. Чонгук теряет равновесие, боясь пасть на землю ниц, но успевает удержаться на ногах, мгновенно забывая о погрешности, которая могла его погубить. Вместо бессмысленных раздумий об этом он вдруг нащупывает влагу на своем лице, опуская дрожащую ладонь, чтобы своими глазами увидеть беззвучные слезы, смешанные с потом. Чонгук стоит посреди, кажется, бесконечного поля, позабыв о грозе и гневе неба, об ударных и нечто пугающем, от которого бессмысленно убегать, глядя полным ужасного осознания взглядом на свою влажную ладонь и сияющие на естественном свету крупные капли собранных слез. Иссиня-черные омуты берутся стеклянной коркой панического ужаса. Чонгук спешит избавиться от неприятной влаги, остервенело вытирая ладонь о дорогостоящее дурумаги. Но чем больше трет, тем скорее приходит понимание: на шелковой ткани появляются алые разводы, а руки липнут в чём-то противно вязком. В нос ударяет выразительный терпкий аромат, который в мгновение приводит его в себя, заставляя с безотчетным страхом глазеть на растертую до крови ладонь. С губ срывается хриплый вздох — на большее юноша не способен в том состоянии, когда его буквально лихорадочно трясет, а в ушах стоит звон сливающихся в единую мелодию инструментов. Этот хаос давит на ушные перепонки, и Чонгук не выдерживает, с истошным криком закрываясь от невыносимого гвалта руками, обхватывая голову и сжимаясь от боли, приносимой их зловещим звучанием. В один момент все прекращается: ударные исчезают вместе с низким скрежетом назойливых цитр, и Чонгук обессиленно валится в траву, ощущая сквозь ткань штанов собранную на коленях не испарившуюся влагу утренней росы. Жмурится до белых бликов перед глазами, и закрывается руками от слепящего солнца, что вновь выглянуло из-за рассеявшихся облаков, больно опекая бледную кожу. Чонгук возвращается сюда, в свой собственный рай на земле, каждый раз все более убеждаясь, что ему здесь не место. Он слишком низко пал, в свои годы преуспев в том, о чем его ровесники даже мельком не думают. Однажды учуяв терпкий вкус беззаботной жизни, прощупав рычаги давления на самых влиятельных и неприкосновенных лиц и ощутив желаемую близость с безграничной властью над владыками этого мира, Чонгук не смог больше остановиться. Он стал таким же падким к деньгам и могуществу, только намного хуже и испорченнее тех, кого презирает. Намного более расчетливым и изворотливым, не способным попасться на уловку тех, кто жаждет его на свой крючок насадить. Во многом благодаря поддержке Намджуна и Юнги юноша вырвался в люди, только вот… какой ценой? Когда все сопровождающие его мысли звуки растворяются в звенящей тишине, Чонгук роняет обрывистый вдох, по-прежнему видя перед собой окутывающий его мрак, рабом которого он стал в тот момент, когда сошел со своего истинного пути, объединившись с компаньонами. Он до сих пор помнит, как его разрывало на части от враждующих мнений в голове: одной стороне хотелось попробовать участвовать в авантюре, посчитав это занятие весьма забавным, когда вторая — неумолимо напоминала о рисках и о том, какое наказание он понесет, если кто-нибудь из них сделает неверный шаг и оступится. В тот момент Чонгук своими руками задушил в себе здравый рассудок и совесть, осмелившись попробовать. Именно поэтому он до сих пор делает выбор только в выгодную сторону, даже если все вокруг предостерегают об опасности. Он — безумец, и совсем этого не скрывает, потому что сам давно проиграл своей порабощающей сущности, руководящей им в те моменты, когда он так близок к тому, чтобы бросить это дело и попробовать начать жить, как все обычные люди. Увы, Намджун и Юнги пробудили в нем то, от чего сам Чонгук уже не избавится, находясь под влиянием и контролем разрушающего разума. На периферии сознания на мгновение возникает и сразу же гаснет алая вспышка, и Чонгук поздно осознает, что задыхается, содрогаясь от панического ужаса, когда вновь зацикливается на тьме, что никуда не исчезает. Словно он помещен в ее эпицентр и теперь не знает, как выбраться и прекратить ее чудовищное давление со всех сторон. К его удивлению, наваждение проходит само по себе, и Чонгук распахивает веки, впиваясь пустым взглядом во все тот же световой круг, падающий на струящуюся неподвижную ткань задника. Боковое зрение мгновенно цепляется за размытый силуэт по правую сторону, где в тени кулис прячется нервничающий Хосок, что все это время контролировал работу персонала. Чонгук чуть успокаивается, с задержкой осознавая, что по-прежнему стоит на сцене, спиной к зрительному залу, в заключительной позиции своего исполненного выступления. Ему по-прежнему тяжело дышать, и он почти не слышит свое учащенное прерывистое дыхание сквозь неприятный, режущий слух писк в голове, что со временем становится все тише, позволяя расслышать тихий шепот Хосока, рассчитанный на то, что Чонгук услышит его похвалу. Юноша, естественно, это игнорирует потому, как мнение студента его мало волнует, когда дело касается исполнения. Только он сам вправе дать адекватную оценку и определить достойный уровень реализации их общей задумки. Чонгук лесть и похвалу воспринимает, как должное, ведь будучи полностью погруженным в эмоциональную составляющую танца, он твердо уверен в том, что в выступление были вложены все его силы и даже сверх этого. В сопровождении звонкого щелчка гаснет яркий свет прожектора, что до этих пор освещал его силуэт, и Чонгук считает это лучшим моментом для того, чтобы подобрать отброшенный в сторону веер, что естественно оговаривалось заранее при постановке танца. Чонгук успевает выпрямиться и расправить веер до того, как кромешная тьма растворилась в желтоватом свете огромной люстры, висящей над партером. Юноша косит взгляд за кулисы, замечая пустоту на месте, где еще несколько секунд назад стоял Хосок, теперь освобожденный от работы и более здесь лишний. Эта заминка в пару секунд выделяется для команды, работающей в закулисье, чтобы позволить им покинуть зал и дождаться окончания встречи в другом месте. Чонгук сужает взгляд из-за яркого света после кромешной тьмы, что его окружала, и мельком скользит рассеянным вниманием по затемненным рядам верхнего яруса, надеясь уловить силуэт прячущегося в зале Намджуна, но тот наверняка затаился в самом темном углу, чтобы не рисковать. Юноша моментально опускает взгляд обратно на партер, дабы не вызывать подозрений своей настороженностью, потому что знает, что за ним в этот момент наблюдает сразу две пары пристальных глаз. Танцор чувствует их напряженное внимание на себе, вселяющее то самое ядовитое, змеей обвивающее и душащее его самолюбие, которое он не боится демонстрировать. Чонгук любит внимание, устремленное только на него, любит неоднозначные взгляды, неторопливо исследующие его тело, любит внушать надежду на легкую доступность, которую позже с улыбкой на губах жестоко отбирает. Это ведь тоже своего рода игра, а Чонгук весьма азартный человек. Неторопливо блуждающий по залу взгляд, наконец, обращает внимание на своего зрителя, который расположилась в первых рядах партера, и юноша выпускает беззвучный насмешливый хмык, надежно скрывая этот жест за развернутым веером. У Чонгука нет никакого желания идти по прежнему плану, вместо этого он предпочел бы пережать этим веером кадык сомнительного наследника, заставив его говорить под беспроигрышной угрозой быстрой, но мучительной смерти от удушения. Тем не менее юноша встряхивает слегка головой, отгоняя эти идеи, что во многом упростили бы ему жизнь, решая придерживаться более традиционных методов. По выработанной привычке Чонгук без стеснения изучает пристальным взглядом представший перед ним полезный объект для дальнейшего познания, что вальяжно восседает в центре первого ряда, глядя на него в ответ с не менее сильным желанием разгадать. Юноша проходил через это множества раз, потому подобный интерес в выразительных глазах, с которыми он сталкивается в зрительном контакте, ему не в новинку. Жертва пытается доминировать: он, так уж и быть, позволит.