Моя (не) покладистая Кисэн

Сложно, однако, иметь одно лицо для себя, а другое для толпы. Казаться добропорядочнее, чем есть на самом деле. В конце концов, он сам перестанет понимать, какое из них подлинное. Входящие Ресторан этажом ниже в отеле, где проходило закрытое мероприятие. 5 p.m. Вас встретит мой секретарь. Буду ждать с нетерпением. Скользнув бесчувственным взглядом по, казалось бы, уже выученным наизусть строкам, Чонгук спешит отключить телефон, оборачивая его экраном вниз, обращая внимание на шумный в предвечернее время городской пейзаж, открывающийся ему сквозь затемненное окно автомобиля. Такси из спальных районов прямиком в центр Каннама стоит само собой дорого: пришлось раскошелиться. Для Чонгука это, естественно, мелочи. В конечном счете, заинтересованный в его делах Тэхен не скупится, и все щедро оплатит. Но для среднестатистического студента Чонгука такие поездки могут достигать стоимости ежемесячной стипендии, на последние остатки которой он теоретически существует. Юноша достаточно ответственно подходит к своей роли, обдумывает все, даже не особо значительные детали, потому что неосмотрительно попасться на мелочах — было бы его самой глупой ошибкой. Однако выбирая между холодной расчетливостью и сладкой местью — Чонгук однозначно выбирает первое, опираясь на второе. Сидя на заднем сидении комфортного автомобиля премиум-класса, Чонгук с удовольствием отправляет Киму сообщением скрин чека за оплату такси, использовав реквизиты заранее оставленного наследником расчетного счета, широко улыбаясь на скорый ответ: «Ты, блять, Евразию на такси исколесить решил?». Нет, он всего-то попросил водителя такси подобрать его с самой отдаленной от центра глуши, куда был подкинут на машине Юнги, после этого еще по неутолимой нужде съездив в лучшую в Сеуле кофейню на другом конце города, решив поддержать коренных американцев и их набирающий популярность бизнес своими чаевыми, прежде, чем вернуться обратно в Каннам. Но Тэхену об этом знать не обязательно. — Высадите меня у ближайшей автобусной остановки. — Чонгук с заминкой отрывает переливающийся лукавой радостью взгляд от телефона, погасив его экран, устремив взор с тлеющей в беспросветной глубине игривостью в сторону молчаливого водителя. Тот ловит его пристальное внимание сквозь зеркало заднего вида, послушно кивая, оставляя Чонгука полностью довольным тихой, спокойной поездкой в его приятном сопровождении. Машина притормаживает, прижимаясь к обочине, и Чонгук с улыбкой благодарит мужчину, незамедлительно выбираясь наружу. Уши сразу же закладывает гам дорожного трафика и шум городской суеты, но это совсем никак не влияет на приподнятое настроение юноши, которому, кажется, нет абсолютно никакого дела до творящейся вокруг вакханалии. Он спокоен, находясь в полноценной гармонии с самим собой. Чудовище сладко дремлет, в беспамятстве потираясь боком о холодный камень размеренно пульсирующего в грудной клетке сердца. Ничто не способно его сегодня всполошить. Как самонадеянно. Чонгук готовился к этому дню и выпадающему на него событию намного дольше, чем ко всем предыдущим встречам, потому что под прицелом оказалась весьма опасная добыча, не хотелось бы спугнуть ее своей глупой неосмотрительностью. Хоть мерзавец Ким Тэхен и вынудил его, на первый взгляд, не по своей воле идти на сближение к собственному отцу, перекрыв воздух своей раздражающей настырностью, план самого Чонгука был недалек от этого. Одной встречи было бы с Доёном слишком мало, а ему нужно заставить политика довериться себе, чтобы затаиться призрачным образом в глубинах его сознания, вновь и вновь будоража своим появлением в мучительных воспоминаниях. Только так и никак иначе. Здание отеля, в котором проходило торжество, все также величественно возвышается ввысь на другой стороне дороги, — пятиполосной с обеих сторон, скоростной автомагистрали, к слову, — поэтому смерив стеклянное модернизированное сооружение презрительным взглядом, Чонгук сворачивает к сквозному подземному переходу, что также ведет к спуску в крупнейшую центральную станцию метро. Повсюду толпы со вкусом одетых, благоухающих благополучием людей разных возрастов и поколений. Здесь не место таким, как он, обычным студентам. Чонгук озирается на них украдкой, скользя по мелькающим отовсюду фигурам оценивающим, предвзятым взглядом. Жены богатых бизнесменов, мужья богемных дам, дети государственных чиновников, любовницы уважаемых олигархов и куда же без молодых альфонсов, являющихся весьма причудливым украшением, что едва превышает цену бриллиантовых колье, опоясывающих шеи щедрых шугар мамочек. Чонгуку еще предстоит погрузиться в этот безумный водоворот, но пока что стоит ограничиться завистливым взглядом, блуждающим от фигуры к фигуре с хорошо поставленными осанками, лишний раз подчеркивающих их незаурядную статусность. Чонгуку не нужен выставленный на обозрение всех желающих имидж и денежное превосходство для того, чтобы расправить свободные от тягот плечи. Достаточно иметь стойкую уверенность в себе, не измеряющуюся в стоимости брендовой одежки, и надежных покровителей за своей спиной, которые будут нуждаться в тебе до последнего. Чонгуку этого как раз таки вполне достаточно, чтобы примечательно не выделяться из толпы породистого отребья. Отзываясь о них так, Чонгук вовсе не открещивается от того, что настойчиво приписывает себя к рядам высших. Юноша смотрит на них снизу-вверх, лучше кого бы то ни было преуспев в падении на самое дно омута человеческой совестности, потешаясь над их бессмысленными попытками доказать свою невинность перед собой и перед осуждающим их обществом. Чонгук с гордо поднятой головой принимает свою настоящую подлую и отчасти мерзкую натуру, не подлежащую никакому исправлению, и в то же время ему с трудом удается понять, почему другие пытаются казаться добропорядочнее, чем есть на самом деле. Вход в отель свободный для посетителей любых сословий, потому Чонгук без проблем проходит между лопастями вертящейся двери, попадая в холл безусловно злачного места. Сколько людей приходит сюда, ради тайных деловых встреч, беспечно решающих чьи-то жизни, а еще больше ради одноразовых интрижек из-за неукротимости плотских желаний? Сколько иностранцев побывало в стенах люксовой гостиницы, ограничившись пределами современного и продвинутого в реалиях нашего времени Каннама, даже не подозревая о другой неприятной стороне оживленного мегаполиса, где по окраинам кишит бедность, голод и разруха? Почему люди красиво щебечут о добрых сердцах, о хороших поступках, о равенстве и о мире во всем мире, но вопреки этому пытаются самым подлым образом перегрызть друг другу глотки в борьбе за то, чтобы прибрать к своим рукам увесистый кусок от общего рентабельного пирога, очерчивая границы между состоятельными и бедными, между сильными и слабыми, между беспредельно красивыми и мерзко жалкими? Чонгук пожимает плечами, не находя ответа на эти вопросы в своей голове, пока стеклянный лифт несется по мрачной шахте, доставляя его на верхний этаж многофункциональной высотки. Его сознание воспринимает мир по-другому, его голова забита назойливыми мыслями о скорейшей удачно подвернувшейся ему возможности для озолочения, потому что он сам не прочь залечь на дно, довольствуясь до конца своих дней свободой беззаботной жизни вдали от эпицентра политических баталий. Чонгук потерпит совсем немного: задушит в себе подсознательную неприязнь к Доёну, дав ему все, что он пожелает, для того, чтобы тот взамен откликался на его просьбы с щенячьей преданностью, прибегая по первому его зову. Не даст сойти самодовольной усмешке при неоднократном столкновении с жутко выбешивающим наследником, который, как бы тщательно это не скрывал, видит в нем свою последнюю надежду. Не позволит распыленному чувству мести погаснуть, будет таить его смелую искру внутри, ожидая самый подходящий момент для того, чтобы расправиться со всеми своими обидчиками. Чонгук наберется терпения и с нерушимой уверенностью шагнет навстречу забвению, позволив ему себя целиком поглотить. Приглушенное в стенах лифта освещение никнет еще больше под ослепительностью естественного света в просторном зале ресторана, примыкающего вплотную к стеклянному фасаду, за которым скрывается не менее обширная панорама, чем на смотровой площадке, этажом выше. Чонгук не успевает оглядеться, встречая взглядом оттолкнувшегося от барной стойки у входа секретаря Пака, любезно вышедшего ему навстречу. Точеная, уверенная походка; легкая отчужденность в чертах его округлого лица; холодный пронзительный взгляд, будто живьем полосующий на лоскутки сквозь искажающие пространство линзы его очков — все говорит о том, что секретарь не так сильно рад их встрече, как ожидалось. Однако Чонгуку на это плевать. Скромный деловой образ сегодня разбавляет легкая небрежность в расстегнутой на несколько верхних пуговиц рубашке и отсутствие самого пиджака. При ходьбе мужчина делает упор на пятку, отчего по помещению разносится отражающееся от стен звонкое эхо его шагов. Начищенные до блеска лакированные оксфорды на толстой подошве зрительно добавляют ему пару выгодных сантиметров в высоту, не изобличая секретаря в незначительной хитрости. — Позвольте забрать у Вас личные вещи, я прослежу за их сохранностью. — звучит скорее как приказ, а не обходительная просьба. Чонгук беззвучно хмыкает, проследив за его взглядом, пристально осматривающим небольшой ручной клатч в его руках, и, не потратив ни одного лишнего мгновения на пустые сомнения, протягивает его секретарю. — Телефон тоже. — Вы очень привлекательны и харизматичны для того, чтобы быть вором. Я Вам доверяю. — Чонгук растягивает губы в обворожительной улыбке, не позволяя легкому удивлению взять вверх над его эмоциями. Вполне вероятно секретарь опасается за конфиденциальность встречи, потому лишает его любой возможности тайно достать неопровержимые доказательства пикантности личной жизни политика. В реалиях их времени никто в действительности не станет верить скандальным вбросам на слово, но, если бы Чонгук на самом деле был любопытным журналистом, он сделал бы все возможное, чтобы любой ценой урвать горячий эксклюзив для своей редакции одним из первых. Чонгук перестал бояться, как только собственными руками привел в движение механизм предназначенного ему капкана. Сегодня он — жертва, самолично явившаяся по своей глупости в лапы кровожадного зверя. Только зачем его мучителю знать, что под шкурой безобидной овечки скрывается равное ему в силе чудовище? Так ведь совсем не интересно. Чонгук предусмотрел все, так что, даже если секретарь Пак захочет утолить свое любопытство и, поддавшись искушению, решит порыться в его вещах, ничего удивительного он там не найдет. Студенческий Академии искусств Чон Сон, куда он зачислен заочно; проездной на месяц вперед для любого общественного транспорта в пределах города, взятый у мальчишки Мину; пару мелких купюр и миниатюрное зеркальце. Так-то придраться вообще не к чему: стандартный, не впечатляющий шиком набор. Телефон на блокировке, и Чонгук уверен, что секретарю Паку хватит ума не взламывать его без веской на то причины. А на самый худой конец фото милых котиков на заставке должно его ухмыльнуть. Секретарь Пак передает его миловидной девушке, которая входит в состав обслуживающего персонала, что четко прописано на ее именном бейдже на груди, кивком головы указывая вести Чонгука в нужном направлении. Сам мужчина остается у входа, возвращаясь к барной стойке с чонгуковыми клатчем и телефоном в руках. В просторном помещении достаточно светло, но без излишка, благодаря приемлемой тонировке фасадных панорамных окон, смягчающих ослепительный солнечный свет до приятного глазу мягкого естественного освещения. Чонгук издалека замечает сидящего к нему спиной мужчину, занявшего центральный столик у окна. Доён вряд ли оповещен о его появлении, потому юноше представляется отличная возможность в последний раз перед официальной встречей смерить затылок мужчины пытливым взглядом, едва закусив в предвкушении пунцовые губы. Доён говорит с кем-то по телефону, и Чонгук припоминает, что видел ранее его, занятого деловой болтавней, издалека. Он спокоен, почти неподвижен: Чонгук уверен, его взгляд направлен в пустоту в бессмысленных попытках ухватится за пространство, заодно не потеряв важную нить мало интересующего его диалога. Почему? Да потому что, как только девушка подводит его к столу, учтиво указывая на него рукой, быстро теряясь из виду, Чонгук с окончательно собранной в кулак уверенностью выходит вперед, на обозрение достопочтенному мэру, моментально привлекая внимание его размытых рабочей суетой, карих глаз. Юноша старается встать в устойчивой позе, схожей с той, которую принимают неуверенные в себе, смущенные особы, видящие перед собой того, кто заставляет их поджилки пугливо дрожать. Ведь, на первый взгляд, так все и есть: студент Чонгук — молодой, добрый, мягкий, стеснительный и нежный — идеальная наживка для чудовищ, обожающих заезженные ролевые игры в жертв и охотников. Однако Чонгук пошел ва-банк заранее, дав сразу однозначно понять, что таит в себе несколько более смелую и безбашенную сущность, чтобы заинтересовать мужчину образом эдакого пай-мальчика с подвохом и подарить маленькую надежду на его скорейшую разгадку. Чонгук тогда, во время выступления со студентами, не заблуждался, чувствуя множество самых разных по настроению взглядов, каждый из которых выражал свою эмоцию и объединяющую их — неутолимую жажду, потому что, опуская лишнюю робость, умеет приковывать жадное внимание к себе, к своим чарующим движениям, привыкнув быть центром пустого помоста, но Доён наблюдал за ним по-особенному осторожно, почти незаметно, заставив его, Чонгука, сомневаться в своем успехе. Но не сейчас: теперь он в существенном выигрыше, и отлично это осознает, позволяя себе осмелеть. Доён дал понять ему, что Чонгук его, как возможный партнер и отдельная необъяснимая личность, вполне интересует. Танцор запомнился ему, пускай и не так ярко, как хотелось бы, но он заставил мэра сделать первый шаг навстречу себе, в надежде затянуть диковинное существо в свои сети. Чонгук показательно нервничает, едва волнуется, пропуская явную эмоцию в глубину своих глаз, чтобы Доён смог за это схватится, убеждаясь в целостном разгаре своей игры. Юноша ведь пришел на убой добровольно и слепо, не подозревая о своей неизбежной участи. Мужчина коротко прощается с собеседником, откладывая телефон в сторону. Он не позволил себе прервать их зрительный контакт, с отчетливым интересом вглядываясь в лицо, наполненное сполна всем тем, что танцор стремится показать, в первую очередь, для полноценного первого впечатления. Молчание затягивается, и Чонгук решается приподнять уголки губ в вопрошающей неловкости, еле заметно передергивая дрожащими плечами. Блять, даже его тело идеально подыгрывает ему. — Вблизи и без броского макияжа Вы выглядите куда лучше. — Доён, наконец, дает волю эмоциям, изгибая губы в ответной, однако искусственной улыбке, той самой, которой он отсвечивает с экрана телевизоров перед наивными бабушками, зарабатывая спорные плюсики в свою карму. Чонгук мечется между тем, чтобы вежливо поблагодарить и тем, чтобы съежиться, заглушив скрежет сведенных зубов. Он не первый, кто так говорит, но сам Чонгук кардинально другого мнения на этот счет. И нет, он не считает себя некрасивым, скорее дефектным, причем если не внешне, то внутренне точно. — Цените естественную красоту, подаренную Вам безвозмездно. — Мне неловко… — все, что успевает выдавить стесняющийся Чонгук, хватаясь за протянутую ладонь, бросая рассеянный взгляд из-под ресниц на поднявшегося с места мужчину. В росте они сравнялись, но из-за своей утонченной худобы и стройности юноша заметно уступает Доёну в мышечной массе. Как он уже замечал для себя ранее, Ким-старший выглядит слишком хорошо для своих лет, статно и моложаво, не уступая своему отпрыску в мужественной красоте своей солидной привлекательной внешности. Он ухожен, рельефен, подтянут. Чонгук всего на мгновение улавливает витающий в воздухе пряный аромат, не решаясь браться рассуждать на щепетильную тему стоимости его парфюма. Пахнет дороговизной, и ему этого достаточно. Достаточно, чтобы присмотреться к мужчине тщательнее. — Ким Доён, но Вы можете обращаться ко мне по имени, без формальностей. — мужчина обхватывает его пальцы своей теплой ладонью в вежливом рукопожатии, и Чонгук приподнимает брови в рассеянной участливости, почему-то подумав совсем не о том, как правильно себя преподнести, а о том, что Доёну следовало бы уделить отдельное внимание обучению своего сына элементарным манерам. — Чонгук. — как можно мягче проговаривает в ответ юноша, чувствуя оставшуюся на языке липкость медовой слащавости. Его имя, как и сам Чонгук в целом, должны ассоциироваться у Доёна с чем-то дурманяще сладким, чтобы навязать ему тягу к запретным, но горячо желанным десертам. Потому что он будет единственной спелой вишней, украшающей однообразное фруктовое ассорти. Мужчина любит сладкое, более этого труднодоступное и неумолимое. Почему-то Чонгук уверен в этом, делая решительный ход, определяющий дальнейшее настроение их беседы. Если бы юноша углубился в психологию, он однозначно назвал бы причину, по которой люди тянутся к этому человеку. Приятная внешность, вызывающая доверие? Спокойный вкрадчивый голос в содействии с грамотно поставленной речью? Уверенные движения и осторожные жесты? А может прямой, ясный взгляд, норовящий проникнуть глубоко, изучив собеседника изнутри? Чонгук не мозгоправ, и он ни черта не понимает в этих психоанализах. Зато он обладает особенным шестым чувством, распознающим чужое притворство, насколько бы хорошо человек перед ним не маскировался. Внутренний радар улавливает вибрации неизвестного происхождения, но быстро сбивается, теряя это нечто странное из виду, оставляя его ни с чем. Чонгук вглядывается в бездонную мглу, мечась взглядом по чужому лицу в легкой растерянности, не слыша позывов дремлющего чутья. Юноша плохо понимает, как исправить образовавшуюся заминку, но дает себе возможность погрузиться в глубину чужих глаз, пытаясь вглядеться в их пустошь, безликую, туманную, таящую в себе многое, недоступное и пока еще запретное. Мужчина пользуясь моментом захваченную в рукопожатии ладонь мягко оборачивает к себе тыльной ее стороной, ненавязчиво приближая к прикосновению с губами. Чонгук холодеет кожей, замирая на месте, дважды в своей жизни, и в первый раз он смело огрел самоуверенного Тэхена пощечиной за его вызывающую дерзость. Сейчас он ограничен в свободе действий, и это душит его изнутри, собственная сучья натура разрывает его барабанные перепонки своим визгом, требуя ответить в своей обычной манере, расставив четкие рамки, дальше которых заходить никак нельзя. Но он уже позволил, подпустил к себе если не одного, то определенно точно другого. Было бы слишком глупо, если бы он повторил то же, что и при встрече с Кимом-младшим, который на самом-то деле изначально никакой ценности для него не представлял. Доен — это другое, его из виду терять нельзя. Роняя порывистый вдох, улыбаясь мужчине нервно и смущенно, юноша украдкой обводит безлюдный зал осторожным вниманием. В противоположном его конце, почти сразу бросаются в глаза пара крепких мужчин, занимающих ближайший к выходу столик. Почему Чонгук не заметил их ранее — загадка, однако накатывающее волнами чувство смутной тревоги продолжает лишь нарастать. Чонгук упрямо отмахивается от резко осинившей его мысли: Доён несомненно печется о своей безопасности, но зачем ему охрана, если пустой зал ресторана в полном их распоряжении на ближайшие часы, когда никто посторонний не сможет сюда пробраться? Хотя, быть может, он рассчитывал на то, что Чонгук достаточно неосмотрительный, чтобы что-либо заподозрить? Сидящих вдалеке мужчин можно легко спутать с обычными посетителями, усыпив, тем самым, его чуткую бдительность, оставив в абсолютном незнании до удобного ему момента. Вообще исход ситуации на лицо: с наивного студента берут обещание, не говорить никому о том, где и с кем он собирается проводить свое время, заманивая на встречу в пустой (что странно, учитывая идеальное время для посетителей, желающих отведать здесь ужин) ресторан на вершине небоскреба; на входе сторожит секретарь Пак, который к тому же предусмотрительно забрал у него вещи и, самое главное, телефон, отобрав единственную возможность в крайнем случае обратиться за помощью извне; сидящие вдали «посетители» вполне могут быть охраной государственного деятеля… и что в этой ситуации сможет сделать студент, в том случае, если решит уклончиво отступить, отказавшись от дальнейшей игры, в которую он уже по глупости своей затянут? Чонгуку нужно это узнать. — Хотите что-нибудь выпить? — чуткий голос Доёна бьет обухом по голове, и доселе оценивающий ситуацию Чонгук спешит вернуть мужчине свое внимание, неоднозначно качнув головой в знак согласия. Все, что делает сейчас Чонгук слишком рискованно. Он ведь упоминал о том, что является отчасти безумцем? Безумцу свойственно творить любые безрассудные вещи, потому что никто всерьез не станет его за это осуждать. Почему он должен уклоняться от общепринятого стандарта? Терять ему в любом случае нечего. Юноша вздрагивает от очередного касания, поддаваясь мягкому толчку, неохотно двигаясь к приготовленному ему месту. Беседа обещает быть долгой. Стильная, массивная мебель довольно комфортная для долгих посиделок у панорамного окна и любования открывающимся с высоты птичьего полета видом на живущий своей размеренной жизнью вечерний город. Особенным удобством отличилось кресло, в котором он разместился, не спеша утопать в мягкости его спинки, держа прямую осанку в напряжении, гордо расправив плечи, едва заметно приподняв вдобавок подбородок — издержки его самонадеянного зазнайства. Но с другой стороны почему бы не побаловать Доёна более увлекательным видом на открытую шею, плавно перетекаемую в выразительные ключицы, очерченные острыми манящими к прикосновению костьми. Чонгук признает: заранее готовился к умышленному позированию, потрепав нервишки мальчишке Мину, который помогал ему сегодня выглядеть в меру презентабельно. Он пришел на аукцион в роли перспективного лота, чтобы выгодно себя продать покупателю, который нуждается в приобретении его для пополнения своей достойной коллекции. Маловероятно, что возможные предшественники Чонгука чем-то уступали ему в умении проявить свои лучшие стороны. Доён не похож на того, кто удовлетворяется жалкими и легкодоступными шлюхами. Он холодный и сдержанный предпочитает ярких и выносливых. Впрочем, это всего лишь догадки Чонгука, но он уверен, что они не так далеки от правды. Струящийся шифон сочного кобальтового оттенка открывает уверенно расправленные плечи, подчеркивая их бледность и стройную худобу кружевной оборкой по краю низкого ворота. Одет он, по меркам брезгливого богемного общества, скромно, но со вкусом, под стать выбранному Доёном месту для встречи. В голове неустанно крутится на постоянке его склеенная по кусочкам жизнь, придуманная на коленке хитровыебанного Тэхена. Интересно, сколько часов понадобится секретарю Паку, чтобы воссоздать для своего начальника всю хронологию его жизни, подкрепив ее выписками из разведывательных учреждений? Чонгук задавался этим вопросом и раньше, но Тэхен его успокоил, сказав, что сделает все нужное, чтобы на стол его отца попало правильное досье. Обманывать нехорошо, но уж точно не в их запущенном случае. — Предпочитаете пить что-то конкретное? Или Вам без разницы? — Чонгук отвлекается от отчужденного созерцания завораживающего вида на обширную панораму города, оборачиваясь на адресованный ему вопрос, сталкиваясь с прямым теплым взглядом мужчины, что, если честно, импонирует ему гораздо больше, нежели блеск нахального довольства в глазах въевшегося в его сознание наследника, от которого он с радостью бы избавился, чтобы не возвращаться каждый раз к бессмысленному сравнению выигрывающего на его фоне отца и затмленного сына, где гораздо выгоднее и внушительнее смотрится фигура недостаточно изученного им мэра. — Кофе… обожаю кофе. — Чонгук с опозданием замечает высокую фигуру девушки-официантки, украдкой окидывая ее косым опасливым взглядом. Любопытно: она тоже принимает участие в этом всем, занимая непосредственно далеко не последнюю роль, или Чонгук слишком предвзят ко всему происходящему? Уличить Доёна за определенными намерениями в том, чтобы споить его, — невозможно. Опять таки, вопрос был поставлен корректно, благодаря ораторским навыкам, приобретенным с опытом в реалиях жестокой и вероломной политической арены, тонкости которой мэр изучил вдоль и поперек. Поэтому заговорить глупого студента ему в теории не составит никакого особенного труда. Задаваясь вполне логичным вопросом, сколько жертв у этой прочной обходительной оболочки? — Насколько мне известно, Вы рано покинули мероприятие, на которое были приглашены. — Доён отпускает официантку с заказом, приступая к самой сути беседы. Чонгук пытается напомнить о своей нервозности, оправляя незначительную складку, образовавшуюся на плече, в незатейливом непринуждении скользнув по соблазнительному изгибу кончиками своих пальцев. Неторопливое движение привлекает мимолетное внимание мужчины, и Чонгук цепляет на лицо прежнюю привлекательную улыбку, пряча за ней оскал своего ликующего зверя. Он настолько желанная цель: Доён чересчур внимателен к умышленно подброшенным хитрым уловкам. Чонгуку стоит сбавить обороты, потому что давать невербальные намеки в его случае очень опасно. Одноразовая ночь все еще не представляет его интересы, и да, не остается никаких сомнений: все к этому безотлагательно ведет. — Меня также известили о том, что Вас и ваших приятелей заставили вернуться обратно в зал, чтобы составить компанию моим гостям. — Доён явственно проявляет свое незначительное недовольство случившимся, аккуратно намекая на свою непричастность. Чонгук беззвучно хмыкает, восстанавливая зрительный контакт с непроницаемой глубиной чужих глаз, тем самым, отвлекая внимание мужчины от своего подавляемого раздражения. Ему лгут. Прямо, беззастенчиво и искусно, убеждая глупого студента в его лице в том, что сам мэр не имеет никакого буквального отношения к тому, что творилось у него на торжестве. Хорошая идея заведомо очистить свою репутацию от грязных скандалов на этой почве. Чонгук стал свидетелем нелегальной торговли секс-услугами, и Доён забеспокоился о его щекотливой проблемности. Болтливый студент может по щелчку пальцев разрушить чужую империю, кроваво отвоеванную долгими годами политических стычек. Чонгуку нравится этот расклад. Вытянутые карты однозначно пророчат ему победу. — Не поймите меня неправильно, это не входило в планы вечера, потому я хотел бы попросить у Вас прощение за то, что был столь не осмотрителен и позволил этому случиться на виду у остальных. — Доён уклончив и убедителен, пока черты его лица насыщаются псевдо искренним сожалением. Чонгук наблюдает за этим, прислушиваясь к утробному рычанию очнувшегося чутья, что указывает на то, что он бесспорно прав. — Я не нуждаюсь в извинениях. — не мешкая, твердит в ответ Чонгук, пожимая плечами в отчужденной незаинтересованности. С его стороны было достаточно дерзко так резко обесценивать чужие старания, ведь мужчине наверняка не свойственны унижения подобного характера. Доён не просит прощения в обыденности, в чем Чонгук не сомневается, однако ради него — а если быть точнее ради его дальнейшей податливости в играх более непристойного содержания - снизошел с извинениями, наступив на горло своей гордости. Чонгук расчетливо задел его, хотя тот тщательно это скрыл за заискивающей любезностью, глядя пронзительно в ответ, упиваясь юношеской соблазнительной улыбкой, фантомно сглаживающей остроту атмосферы. Юноша возразил без единого намека на агрессию, поставив перед фактом: он здесь определенно точно не из-за извинений. — ...но мои друзья пострадали. Думаю, Вам все же стоит извиниться перед ними, а не передо мной. — Чонгук разрушает краткосрочное напряжение, осязаемое в воздухе, поясняя причину своего неожиданного возражения. Можно ставить галочку в графе «заботливый, отзывчивый друг» и двигаться дальше, потому что танцор не хочет на этом стопориться, а мужчина, естественно, не станет воспринимать его слова буквально. Доён продолжает безмолвно наблюдать, хотя Чонгук разорвал их зрительный контакт, увев взгляд в сторону пейзажной панорамы, чтобы не тревожить вернувшуюся взвинченную официантку. Едва уловимый звон дребезжащей посуды тому полное подтверждение. Ее руки выдают ее с поличным. Она новенькая, если нет — то обслуживание этого заведения желает оставлять лучшего. — Вы, Чонгук-ши, безумно талантливы… — Доён меняет тему, заметно удрученный тем, что уперся в непредвиденный тупик. Было бы забавно, если бы он отчаялся, но нет, хищным птицам его полета не свойственно терять из виду потенциальную добычу, которая, ко всему прочему, безрассудно бросается в его лапы добровольно, желая быть пойманной и съеденной. Мужчина ведет отстраненным взглядом по поверхности стола, останавливая внимание на чашке, благоухающей сладостью белого чая. — Я не побуждаю Вас прислушиваться к моей непрофессиональной точке зрения, но я не могу не выразить свой восторг вашим великолепным исполнением. Чонгук предпочитает смотреть в окно, игнорируя свежее кофе и мужчину напротив, прибегнув к маленькой хитрости: дать политику знать, что похвала — посредственный способ для того, чтобы завлечь его в свои сети. Не стоит забывать о своей бесценности. Доён способен обладать любой доступной шлюхой, которую возжелает, но с появлением рокового танцора его жизнь намерена круто обернуться в абсолютно ином направлении. Чонгук работой не злоупотреблял, из койки в койку не прыгал, безусловно играл в грязные игры, но все это ограничивалось враньем, шантажом и флиртом, порой выходящим за границы допустимого, и не так, чтобы он в действительности разводил ноги перед каждым очарованным клиентом. Чонгук своим телом в целом не торговал. Быть доступным и казаться доступным — разные вещи, понять которые способен далеко не каждый. — Мои гости были приятно впечатлены вашими умениями. — Чонгук чувствует, как тело пробивает мелкая, едва видимая невооруженному глазу дрожь, отразившаяся впоследствии на дрогнувшей улыбке, но он находит в себе силы упираться до последнего, не спеша отвечать логически подразумевающейся стеснительностью. Доён не сдается в этом плане, прорабатывает его похвалой, пытаясь вызвать у юноши приятный трепет от ловко вброшенных лестных слов. У Чонгука, к счастью, нерушимый иммунитет к этому образовался. — А Вы были впечатлены моими умениями, господин? — маняще и томно. Юноша намеренно акцентирует внимание на обращении. Причем, как удивительно тонка эта иллюзорная граница дозволения: добавь он фамилию и смутные сомнения вмиг бы испарились. В чонгуковых же интересах глубоко их под кожу мужчины ввести, чтоб с ума сводили и навязчиво на повторе в бреду юлились. Потому что нет исхода хуже, чем равнодушие и незаинтересованность, при этом смятение при наличии смешанных чувств — без преувеличения беспроигрышный вариант. Чонгук о тормозах забывает напрочь, потому что ситуацию нужно брать в свои надежные руки. Заданный без содействующего стеснения достаточно дерзкий вопрос ставит мужчину в ожидаемый тупик, правда всего на мгновение: его взгляд светлеет, а губы изгибаются в изумленной ухмылке. Доён верно ранее подмечал: Чонгук смелый, более бесстрашный, потому что терять ему в самом деле нечего, зато есть шанс рискнуть и нарваться на очевидный флеш-рояль. Чонгук, являясь мужчиной, знает, чего они хотят в тайне от других, просто не осмеливаясь об этом говорить. Их всех объединяют исконные желания, только если остальные утоляют мучительную жажду в одиночку, танцор предпочитает приковывать с ее помощью внимание тех, кто желает ее испробовать вместе с ним, напившись досыта. Секрет падкости на смазливых мальчиков необычайно прост: добиваться внимания женщин стало в их реальности гораздо проще, но неизжившиеся романтики жаждут тех самых ощущений, страстных, горьких и приятных, при подчинении более труднодоступных, но не менее волевых особей их пола. Чонгук склоняет голову в кокетливом вопрошении, ощущая, как натягивается нутро в мучительном ожидании долгожданного ответа, но внешне этого искусно не выражает, сияя пленительной улыбкой. — Если возражу, совру Вам. По мне, необычайно глупо начинать общение с вранья. — Доён ведет головой в отстраненной убедительности, качнув ею в бесспорном согласии со всем сказанным вслух. Чонгук представляет, как любой другой, кому удалось бы также в непринужденной обстановке сидеть на его месте, одаривая достопочтенного политика своим дражайшим вниманием, тотчас почувствовал бы проникающую в кровь ядовитую негу, которая в ответ добила бы наивного парня призрачной надеждой. Такие громкие слова не могут не остаться незамеченными, ведь ему только что сознались — полагаю, звучит громко, но точнее не скажешь, — в том, что, заходя наперед, хотят иметь с ним длительные поэтапные отношения, именуемые «общением». А какого именно характера — это уже дело второстепенное. Невзирая на то, как умело обхаживает его мужчина, коленки Чонгука от этого не дрожат и не спешат послушно раздвигаться. Быть может потому что у юноши покорность на генетическом уровне исключена? С этим непременно нужно будет что-то делать, чтобы не напортачить в самый ответственный момент. Но об этом позже. — Как давно Вы увлекаетесь танцами? — Доёну, стало быть, интересна его деятельность, и Чонгука это забавит: мужчине еще только предстоит узнать, как это увлечение спасло ему жизнь, уничтожив множество других; как помогало ему и будет еще — он надеется на лучшее, что уж там — помогать подчинять одержимые похотью умы тех, кому доступно абсолютно все. А там где есть обобщение, всегда присутствуют и мерзопакостные исключения, в данном случае, недвусмысленный намек на его изворотливую личность. — Предпочитаю не пересчитывать потраченные годы, но предполагаю, что достаточно долго для того, чтобы очаровывать своих зрителей сценическим обаянием. — юноша прячет притягательную ухмылку за поднесенной к лицу чашкой, прижимаясь губами к остывшей кайме, сдерживаясь от внезапного порыва поморщиться в отвращении. Он кофе терпеть не может, особенно его резкий насыщенный запах, от которого нередко ловит приступы внезапного удушья. Особенная непереносимость. Чонгук за времена его подпольной деятельности понял лишь одно: чем меньше совпадений с реальностью и правдивой информации о нем на руках потенциальных врагов, тем больше у него шансов справиться со своей задачей. Ему спокойней тогда, когда подтасованные факты воспринимаются посторонними за вполне себе правдивые, однако Чонгук хорошо запоминает каждую несостыковку, подключая прозорливость и сообразительность. Чем меньше фактических данных — тем легче не вызывать никаких преждевременных подозрений. Помнится, Ким-младший как-то упоминал о роли безобидной пустоголовой игрушки, так что Чонгуку распинаться перед мэром не обязательно, намного важнее его ненавязчиво соблазнить. Перед ним сложно устоять: компаньоны распишутся под каждым его словом, потому что сквозь зубы готовы признать силу его удивительного обаяния, на которое однажды также смело и отчаянно повелись. Беседа, тем временем, набирает обороты, держась на обсуждении пустых и неинтересных тем. Чонгук расслабляется, решая проявить инициативу, распрашивая мужчину о его увлечениях. К тому же юноше хочется узнать мэра поближе, ведь наследник-мерзавец не удосужился дать ему достойные лазейки, за которые можно было бы ухватиться как сейчас, так и в недалеком будущем. Юноша знает о Ким Доёне только то, что насобирал благодаря своим усилиям, объездив колени приближенных министров, но ведь должно найтись что-то существенное, за что студент его полюбит. Состояние и статус из причин вычеркиваются сразу: это, само собой, разумеющиеся аспекты в выборе потенциального партнера. Пальцы путаются в ажурной оборке, очерчивая ее край, едва соприкасаясь с голой кожей, трепетно, нежно и маняще. Доён этим любуется, трудно представить, что именно происходит в его голове каждый раз, когда он случайно ведет взглядом ниже симпатичного лица, вновь и вновь акцентируя мимолетное внимание на шаловливых руках и их незатейливых движениях, едва заметно провокационно открывающих вид на чуть более открытые участки кожи, правда всего на мгновение, чтобы после потянуть эластичную ткань выше, бессовестно балуясь с довольно стойкой выдержкой мужчины. Кофе Чонгук не допивает, но от алкоголя тактично отказывается, напоминая себе об обещании ни при каком условии не терять рассудок в самый ответственный момент. А он подбирается все ближе, так бесшумно и опасно, заставляя руки, опущенные под стол, на колени, непроизвольно дрожать. Время неумолимо идет, солнце садится за горизонт, отсвечивая последними закатными лучами, и небо, затянутое поволокой вечерних сумерек, постепенно меняет сочные лазурные краски с отливом горячего золота, на мрачные, глубокие тона, в которых мелькает блеск крошечных алмазов, коими пронизано небесное полотно. Чонгук, вопреки своей абсолютной трезвости, плохо помнит, как его расслабленная кисть очутилась в теплой, почти бережной хватке чужой ладони. Юноша в автономном режиме слушал все, что ему говорили, отдаленно различая обрывки собственных фраз, пытаясь не вдаваться в подробности происходящего, чтобы не травмировать себя превышающей рекомендуемую дозой слащавости и фальшивости, которые беззастенчиво выражал со своей стороны. А еще улыбался, улыбался, улыбался, так что челюсть к концу вечера начинает вести от неприятной боли. Он убедителен и это главное, остальное, связанное с его собственными ощущениями, не имеет никакого значения. От него прежнего должно остаться только имя, он отныне другой человек, с четкими целями, с фальшивыми эмоциями и придушенным через силу достоинством. Прямо как тогда, пять лет назад, в том злосчастном клубе, когда он выбрал свою судьбу, убив себя прежнего. Оказывается, в жизни все циклично и перевоплощаться — а кто-то назовет это простецким переобуванием — можно неединожды, особенно если позади — дальновидные цели и заветные неосуществимые мечты, а впереди — тернистый, но самый короткий путь к этим призрачным целям и мечтам, при прохождении которого придется замараться, позволив себя ранить, на шипы насадив, и заклеймить, разрешив себя через боль провести. Чонгук принципиальный, однако легко изгибается по крайней нужде. Он все еще не пай-мальчик, но, кажется, ему придется вновь подражать. Ведь это изначально было предельно ясно: Тэхен осознанно толкнул его в нужные руки на растерзание, зная, что он непременно выживет и выберется. Чонгук же, доселе не желая мириться со своей участью, отныне принимает правила этой увлекательной игры. Смелые пальцы вновь по наведенной очерчивают изящный изгиб плеч в поддельной застенчивости, что на контрасте его плутливо сверкающих омутов ощущается слишком тонким и, одновременно, опасным ходом. Его черный ферзь непременно выстоит в схватке с королевской четой противников, потому что Чонгук в свой успех верит свято. Наивно и глупо? Возможно. Но время покажет, кто одержит победу, а кто падет, ведь игра обещает быть сложной и жестокой. — Доён-ши, я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался...