Моя (не) покладистая Кисэн

Его присутствие в моей жизни невыносимо. Однако все, что раздражает меня в нем, так или иначе обращает мое внимание к пониманию себя.* Улица, погруженная в ночную мглу, разбавленную свечением пестрых баннеров, встречает юношу своей приятной прохладой. Чонгук выбирается из здания раздраженным из-за медленного вращения лопастей механической двери, попадая под внезапно забирающийся под одежду порыв пронизывающего ветра. Внутри помещения гораздо теплее, но лишь потому что температура воздуха на улице понижается с постепенным уходом солнца за горизонт. Ослепительный свет холла сменяется более привлекательным сумраком, и юноша выпускает стон облегчения, тонущий в безотрадном смешке, спускаясь по ступеням широкого парадного крыльца. Радует отсутствие людей поблизости: тротуары опустели, избавившись от хаотично снующих поблизости пешеходов, зато дорога все еще терпит перегруженность неуправляемого автомобильного трафика. Чонгук вздрагивает от очередного порыва перебирающего растрепанные локоны ветра, осматривая облагороженную территорию перед оставленной позади высоткой. До обочины примыкающей автомагистрали метров двести пешком идти, чтобы попутное такси поймать, но другого выхода у танцора нет: ни Намджун, ни Юнги в центр Каннама за ним не приедут. Автобус — тоже не вариант: до окраины города с пересадками доехать можно, а вот в коттеджный поселок попасть без попутки — никак. Прижав локтем к боку мешающий клатч, юноша неторопливым шагом движется в сторону автобусной остановки, у которой легче всего выловить такси, попутно включая телефон, чтобы проверить свою личку. Однако досадно усмехнувшись, спешит тут же спрятать устройство обратно в сумку, нервно одергивая ее змейку. Никто из компаньонов не удосужился поинтересоваться тем, где он сейчас при том, что уже достаточно позднее время и у самого Чонгука не было возможности с ними связаться. Секретарь Пак любезно вернул ему его вещи уже на выходе из ресторана. Кажется, не вернись Чонгук домой к утру, никто бы и не кинулся его искать, наоборот, они бы строили свои тупые догадки, опираясь на предположения о успешности его миссии. Предложения остаться на ночь, на удивление, не поступали, так что юноше не пришлось отметать их дважды в желании не торопить события. Спускаясь вниз по улице, Чонгук старается не думать обо всем, что уже успело с ним произойти. До его головы еще туго доходит вся необъятная серьезность ситуации, но вместе с тем приходит ясное осознание: думать нужно было в тот момент, когда он на все это соглашался. Он хотел встретиться с Доёном лицом к лицу, и он это сделал, отныне терзаемый смешанными чувствами. Даже летняя прохлада, забирающаяся под полы заправленной в брюки блузы, не тушит опасное возгорание внутри. Чонгука распирает от злости на компаньонов-похуистов; от отвращения из-за своего через силу наигранного поведения на свидании и от накатившего впоследствии облегчения: на сегодня его едва хватило досидеть до конца. Возможно позже танцор привыкнет, отрицательные эмоции притупятся, и он сможет быть более спокойным в компании Ким Доёна, но пока что ему приходится очень грубо подавлять свое естество, чтобы шаг за шагом подбираться ближе к обреченному на задуманное ими мэру. У обочины, на удивление, оказывается гораздо светлее, чем в потемках глубин тротуара, благодаря свету фонарей, выстроенных вдоль автомагистрали; сиянию экранных билбордов, проецируемому на дорогу, и свету фар мимо проезжающих автомобилей. Чонгук останавливается, рассеянно озираясь по сторонам, но вблизи замечает только черную иномарку, припаркованную в запрещенном месте на аварийках. Цокнув в недовольстве языком, Чонгук возвращается к варианту с помощью компаньонов, не менее раздраженно расстегивая сумку, чтобы достать злосчастный телефон. Вместе с тем краем глаза улавливает, что ранее замеченный им автомобиль медленно движется вдоль обочины в его направлении. Тихо выругавшись на сей неутешительный факт, юноша демонстративно отворачивается вполоборота от дороги, надеясь, что водитель черной иномарки также спокойно проедет мимо, не трогая его ни разговорами, ни, тем более, руками. Не хватало еще попасться какому-нибудь маньяку, выслеживающему жертв у обочин дорог в безлюдных местах. В его жизни и без того зашкаливает количественное превосходство разносортных извращенцев. — Кисэн, я вижу, как дрожат твои коленки, и у меня есть сразу несколько предположений на этот счет. Они вряд ли тебе понравятся. — язвительное утверждение, долетающее со стороны притормозившего неподалеку автомобиля, и невыносимое обращение, присущее только одному невероятно раздражающему индивиду, заставляют Чонгука отвлечься от яркого экрана телефона, чтобы следом впиться уничижительным взглядом в сияющее самодовольством лицо наследника, не оценив его тупой шутки. — Я ждал, пока ты выберешься оттуда хоть живым, хоть выебанным… кстати, цени это. Разразившийся ехидным хохотом Тэхен вскидывает брови в игривом вопрошении. Его довольная происходящим физиономия выглядывает из тьмы салона сквозь опущенное окно задней двери. Чонгук чувствует, как дрогнули собственные пальцы, крепко впивающиеся в корпус телефона, в знакомой захлестывающей силе неукротимой ярости, когда Ким-младший, напоследок зазывающе кивнув, безмолвно приглашая запрыгивать внутрь, скрывается за автоматически поднимающимся тонированным стеклом. — Придурок конченный. — злобно шипит в ответ Чонгук, надеясь, что наследник способен прочитать это по одним лишь губам, предполагая наличие звукоизоляции в салоне авто. Выходки подобного характера не могут его не злить: Ким ведь намеренно так себя повел, без предупреждения решив подобрать его, уставшего и злого, после свидания, чтобы потешить свое самолюбие и чтобы отыграться за итоги последней их встречи. В свою очередь, Чонгук не собирается спускать это ему с рук. Юноша презрительно фырчит, собственное отражение в стекле гневным взглядом пронзая, не зная, чем языки вспыхнувшего пламени спешно потушить. Нельзя эмоционировать рядом с наследником. Он — первый, кто без раздумий схватится за любое проявление чужой слабости, безжалостно этим добивая. Тэхен несомненно самый подлый из всех встречаемых им ранее людей, и у Чонгука к нему особенная неприязнь за время их встреч основательно сформировалась. Юноша встряхивает копной растрепанных ветром белокурых волос в снисходительной надменности, в придачу вздернув подбородок в горделивом самодовольстве прежде, чем уверенно двинуться в направлении автомобиля. Ким хочет незабываемых зрелищ: Чонгук не смеет отказывать. Былая ярость неохотно отступает под легким натиском задетого эго, на ее место возвращается привычная фривольность. Губы изгибаются в обворожительном оскале, тьма глаз насыщается опасным блеском сверкающих искр, которые могут случайно зацепить наблюдающего за ним Кима. Чонгук усаживается на сидение рядом с наследником, бросая короткий взгляд на отделяющую их от водителя тонированную перегородку, беззвучно усмехаясь. Неаккуратно хлопнув дверью, получает укоризненный взгляд мерзавца в ответ. Тэхен, не удержавшись от движения закатывающихся в недовольстве глаз, подается вперед, чтобы постучать ногтями по изолирующей их панели, призывая водителя ехать по указанному ранее адресу. — Откуда столько заботы к своему покорному слуге? — Чонгук беззастенчиво закидывает ногу на ногу, что позволяет расстояние между сидениями, вальяжно расположившись на удобной поверхности. Тэхен в ответ лишь едва слышно фырчит, обращая к нему горящий предвкушением взгляд. Похвально то, что Ким-младший, невзирая на наличие безотлагательных дел, чем он любит хвастаться без перебоя, примчался к стенам отеля, чтобы ожидать его появления. Другое дело, что этот жест подразумевает под собой, очевидно, злой умысел. — Кисэн, я бы в тебе души не чаял, если бы ты покорным был. — Тэхен распирает от злорадства. Он в обыденности на нервы существенно действует, а сегодня вдобавок какой-то по-особенному отталкивающий. Чонгук уводит от него взгляд, бурлящее негодование желая в зачатке задушить. — Ты обдолбанный, что-ли? Ведешь себя, как придурок. — юноша хмурится в мнимой озадаченности, пронзая мерзавца косым подозрительным взглядом. Уж больно он веселый, чересчур, если быть точнее. Чонгук предпочел бы поездку с маньяком, нежели с невменяемым Кимом, от которого стоит ожидать, в лучшем случае, наихудшего. — Корпоратив после окончания съемок. — Тэхен пожимает непричастно плечами, кивая куда-то под ноги, и опасливо покосившийся в том направлении Чонгук замечает пустую бутылку шампанского, которая нашла себе уютный укромный уголок под сидением. Выпустив насмешливый вздох, юноша возвращает взгляд на наследника, обращая внимание на вызванный энной кондицией неестественный блеск его мерцающих в потемках матовых глаз. Он не пьян, но гораздо живее, чем в своем абсолютно трезвом состоянии. — Веселишься, пока я провожу время с твоим отцом? — Чонгук бесцеремонно отбрасывает клатч на пустое место, предусмотрительно оставленное между ними, не скрывая претензию в озвученном вопросе. Наследник растворяет мимолетную озадаченность в довольном смешке, решительно подавшись вперед. — А что, мне нужно было томиться в волнительном ожидании, пока ты продаешь свое смазливое личико? — Тэхен в своем подогретом состоянии ведет себя развязно, прижавшись к уху горячим дыханием, срывающимся на нотки игривого ехидства. Чонгук ежится в открытой неприязни, перехватывая запястье руки, пальцы которой внезапно обхватывают подбородок, грубо впиваясь в мягкие щеки. — Держи свои руки при себе. — слова, процеженные сквозь зубы, содержат в себе открытую угрозу. Юноша отталкивает его ненапирающую ладонь, метнув в сторону Кима предупреждающий о последствиях взор, если тот не прекратит наглеть, позволяя себе сегодня чересчур многое. Однако наследнику хватает смелости это игнорировать, скользя вдумчивым взглядом по панорамному потолку, пропускающему в салон холодный свет установленных над дорогой банеров. — Как твои успехи? Поделись со мной. — Тэхен склоняет голову вбок в беззастенчивом интересе, подпирая голову ладонью руки, опертой на спинку. Наследник сидит вполоборота к своему недовольному собеседнику в то время, как танцор старательно делает вид, что его более всего привлекает мрак за окном, нежели компания вызывающего Кима-младшего. — Поделюсь с тобой успехами, когда встретимся на семейном застолье. — Чонгук отвлекается от непроглядной тьмы, маревом затянувшей размытые пейзажи за окном, чтобы обернуться к озадаченно нахмуренному наследнику с усмешкой, преобразившей полноту окраса его иссиня-черных глаз. Тэхен, глядя в них и нарываясь на уже испытываемые им ранее ощущения, старается избегать прямого зрительного контакта, предпочитая незатейливо увести взгляд в сторону. — Слепо верь в мои силы, малыш. Отчим позаботится обо всем сам. — Ты, кажется, не совсем правильно понял свою задачу. — прежнее воодушевление исчезает, и Тэхен заметно меняется в лице, с привычной ему невозмутимостью вглядываясь в ослепительную насмешку юноши. Для Чонгука это лишь призыв к ответным нападкам, ведь стушевавшийся наследник опрометчиво резко выжал свои тормоза, не подумав о том, как это воспримет танцор. Чонгук, зная о его слабостях, будет давить на них постоянно, чтобы закалить Кима: немудрено, люди неосознанно привыкают к одним и тем же замечаниям, если они, конечно, не упрямы, как тупые ослы. Покуда столь личная тема задевает Тэхена за живое, до тех пор он слаб и бесполезен, чтобы противостоять сильнейшему и менее уязвимому кровному врагу. Доён живет для себя, его глупый сынишка — для мщения. Тэхену нужно охладеть разумом и нравом, чтобы добиться ожидаемого результата. Чонгук не помощник в этом деле: на Кима он влияет по-особенному странно, заставляя его ухищряться в своем желании всячески поддеть. Юноша не отрицает — это однозначно на руку именно ему, если он планирует переиграть их всех, но Тэхена он, по правде говоря, жалеет, потому что смутно представляет, что именно способно возродить в человеке настолько крепкое и ярое желание, подначивающее предать собственного отца. Наследник скользит ладонью по кожаному покрытию спинки сидения, придвигаясь ближе с угрозой, таящейся в тьме его остекленевших омутов. Чонгука это не пугает, но его вполне себе коробит подвешенное состояние Тэхена, у которого в глазах неясный блеск и в руках, расслабленных и непринужденных, небывалая смелость. Танцор больше не движется и не стреляет гневным взглядом, догадываясь, что для беззастенчиво касающегося его Кима это важно. Безмерно важно видеть его суетливого и не подконтрольного. Загорелся ли бы наследник таким интересом, если бы Чонгук изначально принял позицию податливой шестерки? Однозначно, нет. Тэхен управлять любит, но не теми, кто восприимчив, а теми, кто заставляет его нутро разрываться от противоречивых чувств, по большей части, негативных. — Ты должен его соблазнить, втеревшись в доверие. — вкрадчивый голос со стальным отливом напускной важности забирается под самую кожу, проникая, к счастью, не так глубоко, как тому бы хотелось. Чонгук устойчив и неприступен, а еще упрям: он сидел на коленях серьезных и опасных аджосси, будучи послушным и игривым котенком, но Тэхена своим скупым вниманием одарит, только если тот сам молебно попросит. Однако Ким тоже не пальцем деланный, просить не станет никогда, в особенности его. Наследник эту сучью натуру хочет растоптать, чтобы Чонгук сам к нему на коленях подползал, умоляя так, как умолял всех своих несостоявшихся ебырей, которых наименовал жертвами, позволяя им себя одним только липким взглядом пылко ебать. — …но, Кисэн, разве я говорил о любви?.. Чонгука это должно поставить в тупик, но отчего-то не ставит. Он об этом также не зарекался: было бы глупо пускать сантименты в дела, которые связаны с кардинально противоположными предательством и расчетливой бессердечностью. Юноша Доёна к себе привяжет эмоционально, чтобы тот хотел раз за разом идти к нему для получения этих самых эмоций. Их легко спутать с чем-то таким переоценено возвышенным, как любовь, потому что человека, как-либо волнующего хладнокровное нутро, не хочется отпускать, вопреки множеству возможных противоречий. — Боишься, что отберу у тебя тот остаточный минимум внимания, который он неохотно отдает тебе? — Чонгук поднимает уголки губ в едкой насмешке, скользя взглядом по чужому лицу, скованному поддельной невозмутимостью. Он ведь далеко не дурак и отчасти понимает нынешнюю проблему Тэхена: его ненависть построена на недостатке отцовской любви. Доён его не опекал, ненарочно взрастив ум, жаждущий мести. — Так чего ты на самом деле хочешь, мерзавец? В привлекательном сумраке салона мерцающий отталкивающей злобой взгляд наследника кажется еще невразумительнее, чем есть на самом деле. Даже окантовочное синее свечение под сидениями, не касающееся черт его привлекательного лица, не спасает напряженный момент от отторгающей мрачности. Чонгук не знает, насколько сильные эмоции скрываются под пластом его железного самообладания, но предполагает, что ходит по очень тонкой грани, отчего-то не страшась провалиться в океан исконной ярости. — Пустоголовую игрушку не должны беспокоить такие вопросы, верно? — Тэхен срывается на безотрадный смешок, надеясь утаить за этим ошибку в собственной заминке. Откровенное недовольство охватывает алыми языками холодную непроницаемую безду иссиня-черных глаз, в которых затаилось чувство хуже обиды. Тэхен невесомо ведет костяшками пальцев по изгибу чистой шеи, сталкиваясь с полной безмятежностью, которая противоречит чонгуковым принципам. Юноша слишком отвлекся на провокацию неаккуратно брошенного утверждения, не замечая чужой едва заметной борьбы с неуправляемым порывом касаться запретного, гладкого, на ощупь шелкового и — он почему-то уверен — настолько же сладкого, насколько приторен владелец этой бесценной завораживающей оболочки. — Делай то, что считаешь нужным, но не переусердствуй. Это не будет длится вечно. Все закончится, как только я получу условленное между нами. — Зачем тебе его состояние? Ты роскошной жизнью достаточно избалован. — Чонгук глотает краткосрочное возмущение, исказившее осторожную усмешку, украдкой наблюдая за вернувшимся на свою половину сидения наследником. Юноша хочет вытрясти из подогретого Кима признание в своих настоящих намерениях. Чонгуку не интересно влезать в личную драму между членами одной семьи, только если эта семья не широкоизвестная парочка отца и сына Ким. Юноша постарается сделать так, чтобы отношения между Доёном и Тэхеном всколыхнули новые потрясения. Чонгук станет достойной причиной их бед. — Я расслышал в твоих словах зависть, Кисэн, и мне это льстит. — Тэхен, подковавшись, к колким ответам Чонгука привык, позволяя себе расхохотаться на пропитанное недовольством шипение со стороны недовольного танцора. — О чем ты? Какая к черту зависть? — Чонгук выточит себе клыки скорее, чем закончится это бессмысленное словесное перепирание. Наследник расплывается в беспутной улыбке, довольствуясь скупыми крохами чужого негодования. После первой их встречи, когда Чонгук открыл ему свою субтильную сторону неконтролируемого безумия, Тэхен успел по этому зрелищу соскучиться. Нахальный и дерзкий юноша раздражает, мечущийся в отчаянной ярости — впечатляет. — Хочешь сказать, что я не прав? Будешь спорить с тем, кто тебя содержит? — Тэхен дергает бровью в язвительном вопрошении, величаво расправляя плечи, откидываясь обратно на спинку комфортного сидения. Наследник давно распределил роли между ними, и юноша, как бы он старательно не изощрялся, удостоен быть его проблемным подчиненным, не более этого. Чонгук демонстративно закатывает глаза, сардонически вздыхая. Абсурдность всей ситуации щекочет нервишки, но он перетерпит, поставив выскочку на место. — Хочу сказать, что ты невменяем, но я слишком преданный, чтобы порочить честь своего хозяина. — не дав наследнику удивиться сказанному, Чонгук смело поворачивается к нему, вольготно перекидывая ноги через чужие бедра, не удосужившись снять обувь, чтобы не запачкать дорогостоящее покрытие салона. Тэхен замирает в легкой ошарашенности, метнув косой пронзительный взгляд на наглеца, следом в исступлении озираясь на стройные бедра, намертво прижимающие к сидению его собственные, чтоб не рыпался. — Кстати, помассируй мои ножки, хозяин. Все, на что наследника хватает, — это выпущенный через приоткрытые губы вздох порывистого изумления. Чонгук ведь был прав: мерзавец не способен вымолвить достойное слово в ответ, когда захлебывается своим зазнайством. И нельзя отрицать того, что танцор получает от этого долгожданное злорадное удовольствие, разряжая накаленную обстановку своим милозвучным хохотом. — Ты это чего?.. Совсем из ума выжил? — Тэхен, на удивление, попытку стянуть с себя чужие ноги не делает, вместо этого принимаясь словесно отстаивать свою задетую гордость, сталкиваясь с опасным оттенком кокетливости в юношеских чертах, когда танцор игриво склоняет голову к плечу, принимая правила безобидной игры. Тэхен хочет им управлять, еще не осознавая, что изменить ситуацию в корне не способен, в отличие от Чонгука, который удовлетворяется его очаровательным ступором. — Милый мой пасынок, я научу тебя относиться ко мне с уважением. — Чонгуку комфортно, его ничто не стесняет. Растерянный вид Тэхена вдобавок тешит. Тот ожидаемо рассчитывал на любой поворот событий, к которым был морально готов, но юноша клянется: Ким-младший ни разу не ставил на его непредсказуемость. Чонгук не любит нарушения личных границ в свою сторону, однако оприходовать бедра холостых и менее свободных мужчин умеет профессионально. — Нет… — в опровержение протяжно шипит Тэхен, возвращаясь к своему утраченному превосходству. Танцор может наслаждаться итогами своих наглых выходок столько, сколько ему влезет, но наследник эти мелкие поражения на свой счет не берет. Можно проиграть битву, но оказаться победителем в войне. Тэхен не тратит усилия на то, что не принесет ему никакой пользы в дальнейшем: он будет терпеть Чонгука до тех пор, пока тот ему нужен. — … Кисэн, забудь об уважении, пока ты мне подчиняешься. Ким улавливает движение чужих ног, когда юноша осторожно подтягивает их к себе, и, выдавив плотоядную усмешку, накрывает ладонью соблазнительно выставленное колено. Даже если бы мог, наследник не отказал бы себе в удовольствии ощупать противника в самых уязвимых местах. Чонгук настороженно застывает, — Тэхен уверен — сотрясаясь от волнующего его нутро яростного недовольства. Это в дикой свирепости его глаз отчетливо прослеживается, взглядом которых, к слову, танцор наживо потрошит. Потому что, как Ким и предполагал ранее, юноша, обладая четкими границами дозволений, теряет позиции при их нарушении. Тэхен ладонь не убирает, назло ведет выше по бедру, по гладкой ткани брюк, что не скрывает мелкую дрожь напряженных мышц под ней, прямо как тогда, вызванную злостью, не иначе. Отрицать то, что юноша привлекателен, он не будет — это глупо, но та неистовая сила, которая захлестывает их обоих в момент столкновения, почти непреодолима. Они убьют друг друга скорее, чем задумаются о симпатии. Ими управляет соперничество за доминирование, подкрепляясь взаимной неприязнью, что ради безопасности всячески отделяет их друг от друга бездонной пропастью. Салон все еще заполнен густой вязкой тьмой, но Тэхен замечает ослепительную вспышку на дне чужих глаз — опасный разряд разбушевавшегося гнева, заключенного в пределах иссиня-черных радужек. Наследник ухмылку не скрывает, опуская взгляд на ладонь, накрывающую его собственную в безмолвном давлении, запрещая дальнейшее движение вверх. Она такая нежная и отчаянно сильная, как и сам Чонгук, которому нужна ласка и грубость одновременно, чтобы отыскать ключ к его повиновению. Интересно, кому-либо до него удавалось подняться выше, чтобы наощупь испробовать соблазнительные изгибы юного тела? Определенно, да, но только единицы, о которых он умалчивает, были достойны обжечься жаром его нагого тела. Удавалось ли всем тем, кого Чонгук обслуживал, переходить рамки его собственных дозволений? Вряд ли: юноша из тех, кто чутко контролирует каждое подозрительное движение в свою сторону, не желая быть порабощенным. Насколько далеко заходил неприступный, на первый взгляд, танцор, чтобы очаровывать своих жертв, вытягивая из них всю необходимую ему информацию? Достаточно далеко, чтобы запечатлеться в сознании поглощенных серой обыденностью мужчин ярким, непременно будоражащим пламенем из глубин самого ада. — Необходимо напомнить твоему отцу, чтобы научил тебя манерам, мерзавец. — злобно скалясь в ответ, Чонгук небрежно одергивает его руку от своих ног, с мастерски выдрессированной грацией опуская их обратно на пол. Тэхен закатывает глаза, наблюдая за тем, как юноша вновь удобно располагается на своем месте, украдкой озираясь на тусклые огни уличных фонарей, что сменили собой беспросветную тьму за окном. — Пусть лучше научит тебя послушанию. — парирует в отместку Тэхен, обращая взгляд омутов, размытых былым недовольством, к окну со своей стороны. Поездка подходит к концу: в желтом свете фонарных огней мелькают высокие ограждения частных усадеб. — Чем возместишь мне траты за такси? — Хах, так вот она настоящая причина, по которой ты приехал за мной? — Чонгук ехидствует, оборачиваясь к нему, чтобы уловить остатки сокрытой досады. — Натурой берешь? — юноша передергивает плечами игриво, заглядывая своими бессовестным взглядом в самую душу, переворачивая ее по-своему жестоко. Тэхену от этого то ли дурно, то ли противно становится, ко всему прочему, в голову ударяет подогревающий его изнутри алкоголь. Наследник гадал, каким Чонгук предстает перед потенциальными потребителями его этой продажной натуры, и ему становится неприятно от одной только случайной мысли, что они, купившиеся на красивую обертку, жаждали получить начинку, взамен отдавая танцору свои самые сокровенные тайны. Тэхен цокает языком, отмахиваясь от его ядовитого смеха. Он не владеет неисчерпаемыми денежными активами, чтобы раскидываться ими направо и налево. Он больше, чем уверен, что Чонгук намеренно исколесил весь Сеул, чтобы предъявить ему счет с внушительными цифрами. — Еще одна подобная выходка, и я поменяю код на расчетном счету, чтобы ты больше не имел к нему доступа. — Тэхен позволяет себе выражаться серьезно и в некоторой степени сурово, надеясь достучаться до разума юноши, одурманенного вседозволенностью. Автомобиль плавно замедляется у знакомых ворот. Чонгук оборачивается к наследнику, подтягивая к себе свой клатч, награждая Кима теплом своего томного взгляда. — Не суетись, маленький. Я перестану тебе досаждать, как только доберусь до твоего отца. — Чонгука умиляет бесстрастность чужих глаз. Тэхен едва себя сдерживает, к тому же его нетрезвость может спровоцировать их на конфликт. Тем не менее если бы наследник действительно этого хотел, то успел бы вывести его еще в пути, когда у юноши не было возможности уйти от столкновения. — Вы договорились о дальнейших встречах? — Ким перехватывает его запястье, не позволяя покинуть теплый салон автомобиля. Прохлада улицы проникает внутрь из-за открытой двери, но Тэхену плевать: ему важно знать, что все идет по плану. Они, увлеченные противостоянием, абсолютно позабыли о самом главном. Чонгук оборачивает перламутровые глаза, игриво переливающиеся на блеклом свету, что частично проникает в салон с улицы, предпочитая выдержать напряженное молчание — …он пригласил меня на свидание. Посмотрим как будут разворачиваться события, но я пока что не стремлюсь к чему-то большему. — дрогнувшая улыбка исчезает, Чонгук, поникнув, вырывает запястье из хватки, чтобы выбраться наружу. — Созревай скорее, у нас нет достаточно времени, чтобы растягивать твое удовольствие. — Тэхен успевает бросить это напоследок прежде, чем танцор захлопывает дверцу, проигнорировав его слова. Чонгук не оборачивается, спешно скрываясь за массивными воротами дворовой территории своего загородного поместья. Тэхен на это лишь презрительно хмыкает, подаваясь вперед, к перегородке, чтобы дать водителю сигнал уезжать в направлении его собственного дома.

***

— Мину, где тебя, черт возьми, носит? Обволакивающий холодной злобой, громогласный оклик со стороны второго этажа заставляет мальчишку встрепенуться. Мину спешит бросить оставленную на столе посуду, чтобы выйти из обеденного зала в холл, навстречу недовольному работодателю. — Я здесь, хозяин. — малец в спешке поправляет растрепанные волосы, отряхивая влажные руки о полы опрятно разглаженной одежды, замирая под лестницей, с которой спускается негодующий Чонгук. — Почему я должен напрягать свои голосовые связки, чтобы дозваться до тебя? — заприметив неуверенно мнущегося внизу юнца, танцор внезапно останавливается, вперив в него отчасти раздраженный происходящим взгляд. Чонгук в последнее время хмурый и недовольный, срывающийся по малейшему поводу. Мину получает больше претензий, стараясь не возникать, послушно все выполняя, чтобы избегать частых встреч с ужасающим, иной раз по-настоящему уничтожающим на месте взглядом ропщущего юноши. Танцора однозначно что-то тревожит, только ни с кем своими переживаниями он делиться не намерен, даже со своим покорным слугой, оставаясь верным своим принципам: крайняя осторожность и недоверие ко всем проживающим в этом доме ему лично не навредит. — Извините, я просто… просто наводил порядок после обеда. — неуверенно бормочет в свое оправдание Мину, потирая в стеснении руки. Чонгук в ответ ограничивается шумным вздохом, и мальчишка, моментально вскинувший к потолку свой рассеянный взгляд, расплывается в осторожной улыбке. Он и без слов понял, а позже на дне чужих омутов подтверждение нашел: работодатель его не винит, задушив краткосрочный безосновательный гнев в укор собственному вздорному нраву. — Поднимись, мне нужна твоя помощь. — на удивление, предельно спокойно. Чонгук разворачивается в обратную сторону, поднимаясь на второй этаж. Мину, замешкавшись, следует за ним, резво перепрыгивая через ступеньку, чтобы нагнать юношу в коридоре. — Опять куда-то собираешься? — мальчишка вздрагивает, услышав голос выглянувшего из комнаты Намджуна. Тот, почесав затылок, опирается на дверную раму, провожая взглядом мимо проходящего танцора, что не удосужился одарить его своим скупым вниманием. Мину, прошмыгивает также быстро, всячески отворачиваясь от мужчины, вселяющего благоговейный страх даже в своем полусонном состоянии. — Намджун, займись чем-нибудь полезным, пока со скуки не помер. — строптиво огрызается Чонгук, грубо бросая утверждение через плечо оставшемуся позади Намджуну, что, к слову, выглядит так, словно только выбрался из-под одеяла, хотя часы давно указывают послеполуденное время. — Эй, уважение к старшим в кои-то веки поимей. — лениво тянет Намджун, с открытым укором косясь ему вслед. Чонгук останавливается, и Мину приходится притормозить следом, чтобы не столкнуться с его гордо выпрямленной спиной, боязливо озираясь на точеный профиль красивого лица, которое искажено остатками былого раздражения. — Изолируйся до тех пор, пока я не уеду. — зловеще цедит Чонгук, смиряя фигуру в проеме тяжестью своего презренного взгляда. Намджун цокает языком, бормоча что-то о несправедливости, но за дверьми своей спальни исчезает в намерении переждать, пока юноша соберется и в купе со своим отвратительным темпераментом покинет стены дома, вдоволь наполненного энергетикой его отрицательной ауры. Чонгук свой недолгий путь без промедления продолжает, с нервозностью в элементарных действиях дергая ручку дальней двери, оставляя ее открытой для следующего за ним по пятам помощника. Мину с осторожностью бесшумно прикрывает за собой массивное полотно, оборачиваясь в сомнительной готовности выполнять любые прихоти своего работодателя. Чонгук опускается на расположенную в дальнем углу бархатную софу со вздохом облегчения, растягивая губы в озорной улыбке, будто бы не он всего мгновение назад грубил мужчине в коридоре. Быстрая смена его настроения заставляет мальчишку заробеть, пристыженно потупив свои пугливо мечущиеся по комнате глаза в пол. — Минн-и, детка, если бы ты только знал, как я устал от этих подонков. — Чонгук удрученно хмурится, выпячивая губы в мнимой досаде. Мину поднимает свои большие, карие глаза, в которых мелькает незыблемое мерцание безосновательного страха. Чонгук к пугливости парня привык, не собираясь искать этому исконную причину, но именно сейчас видит необходимость загладить все неровности для продуктивного диалога. — Закрой двери на замок, чтобы нас никто не побеспокоил, и подойди сюда, ко мне. Я хочу тебе кое-что сказать. Мину понятливо кивает, послушно оборачиваясь обратно к двери, щелкая задвижкой, чтобы следом неторопливо двинуться в сторону софы, все еще едва заметно дрожа от страха, осевшего на коже фантомной прохладой. Чонгук улыбается приветливо и ненатяжно, мягко хлопая по широкой поверхности софы рядом с собой, терпеливо ожидая, когда мальчишка приблизится, заняв освобожденное для него место. Мину к танцору проникся особенными, теплыми чувствами. Работодатель о нем заботится, от суровых компаньонов защищает, временами проводит с ним целые дни, освобождая от работы. Чонгук для него, своего рода, наставник, мягкий и понимающий, а порой — строгий и грубый. Вторую сторону Мину старается всячески избегать, искренне опасаясь попасть под раздачу, первую же — старается не пропускать, чтобы насладиться крохами человеческого внимания и тепла. — Как твои дела? Я в последнее время очень занят, мы почти не общаемся. — такая редкая, но довольно ощутимая ласка в чужом голосе не сравнится с той, которую Чонгук способен выдавать, находясь в своем игривом амплуа. Мальчишка зажат, его пальцы впиваются в плотно сведенные колени, а осанка напряжена. Чонгук застал его своим вопросом врасплох: с чего бы вдруг он стал интересоваться им, если почти всегда ограничивается короткими приказами или просьбами? — Вам правда интересно? — у Мину сердце большое и доброе, успевшее испытать щемящую боль к тому времени, когда они встретились. Чонгук спас его от нищеты, забрал буквально с улицы, приютил, дал работу, чтоб без дела на шее не сидел, и Мину ему безумно за это благодарен, беспрекословно прислушиваясь к любому его слову. — Порой ловлю себя на мысли, что да. — Чонгук взгляд не отводит, когда утверждает очевидное, чтобы свою честность доказать. Мину достаточно наивный ребенок, им легко манипулировать и не трудно обманывать, но танцор старается этим не злоупотрелять, зная, насколько завышен в чужих, взирающих со всеобъятным доверием, карих глазах. Мину в нем видит свое спасение, но Чонгук так не считает, отдавая все лавры судьбе, которая их познакомила. В глазах мальчишки в смеси былой печали затерялась озорная инфантильность. Он ведь еще совсем ребенок, только выращенный жестокой реальностью беспощадной жизни. Чонгук в подробности его прошлого не вдавался, да и сейчас не желает этого вовсе, но серьезные подвижки к более-менее нормальному существованию в тепле и уюте заметно преобразили того крайне робкого подростка в менее боязливого, хотя бы наедине с ним. — У меня все в порядке. Вам не стоит обо мне беспокоится. — торопливо бормочет Мину, встряхнув ладонями в неуверенном отрицании, вновь накрывая ими острые коленки. Чонгук наблюдает за его скованностью, отчасти понимая причину такого поведения: боится нарваться на его немилость, если скажет что-то лишнее. Вот только, Чонгук, насколько припоминает, ни разу не позволял себе дальше поднятого в отдельных случаях голоса заходить. Это Намджун может по ебалу за вранье получить, потому что заслужил и потому что может за себя постоять, но запугивать единственного верного ему человека, Чонгук никогда не стремился. — Но… хозяин, меня беспокоит ваше самочувствие. — жалостливо тянет Мину, срываясь на нотки искреннего беспокойства. Чонгук с опозданием смахивает ресницами задумчивость, выгибая брови в насмешливом изумлении. Мальчишка обладает удивительно точной проницательностью, но не всегда понимает причину чужих терзаний. В его глазенках нерешительность со стыдом за свою отчаянную смелость смешиваются, и откинувшемуся на спинку софы танцору интересно, что побудило его так думать. — С чего ты взял? — с выразительным смешком интересуется Чонгук, беспрестанно вглядываясь в смешанные эмоции, охватившие незрелые черты юного лица. Выраженная обеспокоенность Мину поставила его в тупик, но это вовсе не значит, что он соглашается с его предположениями. Скорее всего из-за постоянной занятости со времен врученного ему дела танцор стал вызывать лишние подозрения у внимательного к деталям юнца. — Нет, ты ошибся, Мину… — Я же не слепой и прекрасно вижу, что Вам тяжело. — с небывалой решительностью возражает тот, оборвав работодателя на полуслове. Чонгук на мгновение теряется, выпуская изумленный вздох, хватаясь за дальнюю мысль, что своим снисхождением позволяет мальчишке слишком многое, однако быстро от этого абстрагируется, растягивая губы в прежней едва дрогнувшей улыбке. — Ты жалеешь меня? — скорее утверждение, чем вопрос. Чонгук слегка удивлен такому отношению к себе, он ведь мальчишке никаких надежд на теплую взаимосвязь не давал, личными переживаниями с ним не делился и на жизнь не жаловался, но тому, однако, удается вынюхивать своим чутьем то, что останется более никому недоступным. Чонгук встряхивает головой в коротком отрицании, чтобы податься вперед, ближе к мальчишке, заглядывая в его большие исступленные глаза пронзительным взглядом, лишенным привычной отталкивающей тьмы. Они оказываются довольно светлые, с благородным серебряным отливом. Мину засматривается, очарованный их небесной ясностью, которая до сих пор была недоступна из-за мрачной непроглядной поволоки, затмевающей собой все светлое и не убитое, что там таится. — Послушай, Мину, я сам себя не жалею, и тебе не советую. Я сделал осознанный выбор, и занимаюсь тем, что приносит мне удовольствие. — Вы удовлетворяетесь за счет опасных для вашей жизни интриг? — Мину озадаченно хлопает густыми ресницами, с хмурой унылостью, сковавшей черты его лица, глядя в ответ. Ему довольно часто выпадает возможность любоваться лицом своего работодателя вблизи. Еще при первой их встрече он подметил чувственную красоту танцора, которая подкупает, завораживает и манит к себе. На нем это тоже видимо отразилось, раз он без опасений последовал за Чонгуком, которого видел впервые в своей жизни, не ошибившись в его спорной ангельской наружности, за что и по сей день благодарен. — Удовлетворяюсь, когда вижу в глазах былых господ испуг, смятение и покорность. Я имею дело с невероятно алчными людьми, которые, никогда бы не подумав, что однажды склонят перед кем-то свою голову, склоняют ее передо мной. — у танцора в глазах огонь в этот момент пугающим багровым оттенком берется, и Мину чуть сторонится, боясь о его ярые языки опечься. Чонгука заводит одно лишь косвенное упоминание о своей наилюбимейшей деятельности, так что да, он от этого всего не откажется, даже если встанет ребром вопрос о жизни или смерти. — Вы поссорились с компаньонами? — вполне очевидная тема, которой интересуется Мину, уводя опасливый взгляд в стеснении. Он напряжения между хозяевами не заметить не мог: Чонгук держится от них в стороне, чаще проводит время в одиночку, запираясь в своей комнате. Только мальчишка о причинах раздора не знает: ни сам танцор, ни его компаньоны лишним словом о случившемся не обмолвились, молча отдалившись друг от друга по углам общего дома. — Отныне я могу действовать свободно. Не вижу смысла понапрасну горевать. — Чонгук пожимает плечами равнодушно, подпирая щеку ладонью. Юноша, к слову, не для этого изначально мальчишку позвал, но так уж и быть, пока не торопится, может на волнующие его вопросы ответить, заодно установив приемлемый уровень доверия между ними. — Они многое потеряли, предав меня. Как жаль, что я не смогу простить им этого до конца своей жизни. Чонгук притворно горестно вздыхает, скользя вдумчивым взглядом по периметру потолка, следом расплываясь в сардонической усмешке, что отражается и отчетливым сиянием опасно мерцающих полумесяцев в иссиня-черной мгле. Мину о злопамятности работодателя наслышан в большинстве своем от его компаньонов, которые довольно часто жаловались на невыносимость юноши, перешептываясь между собой. — Минн-и, я могу рассчитывать на твою помощь? — Чонгук окликает ласково, только мальчишку ознобом до костей пробирает от этой интонации, когда слух мнимую слащавость едва улавливает. Вернулся к старому, закрылся так внезапно, когда Мину опрометчиво подумал о том, что смог сквозь бесчисленные попытки коснуться настоящего, сокровенного и недоступного. Он ошибся. Танцор протягивает руку, и Мину настороженно замирает, не до конца уверенный в его благих намерениях. — Я верен только Вам, хозяин. — одними губами произнесено. Мину сжимается, когда чужие пальцы осторожно в пряди вплетаются, с чуждой нежностью их перебирая. Он от своих слов не откажется, будет на стороне танцора до последнего своего вздоха стоять, потому что никто более на земле с таким трепетом к нему не относился. Пускай очень редко, но Чонгук проявлял к нему тепло и симпатию, которой мальчишка хочет бездумно упиваться. Без ума ли он? Да… — Я знаю, поэтому отныне доверяю тебе, как самому себе. — Мину блуждающий в смятении взгляд на него поднимает, с чужой ослепительной усмешкой сталкиваясь. Чонгук заливается хохотом, звонким и мягким, только встрепенувшийся мальчишка улавливает среди милозвучных вибраций подоплеку кроважадного коварства. Чонгук не забывает, обиду не отпускает. Безграничным терпением запасается, чтобы придерживаться своего плана до победного конца.