Судьба

      - Даочжааан, - в голосе слышится капризность маленького ребенка, но она не раздражает, лишь заставляет крепче обхватить закутанное в одеяло чудовище. После всего произошедшего оно сделалось совсем ласковым и теперь доверчиво ластилось к рукам, будто мысли не допускало, что могут оттолкнуть. Синчень и не собирался. – Расскажешь мне историю?       - Историю? – Синчень сверху вниз поглядел на юношу.       Когда первое наваждение схлынуло, унося с собой поднявшуюся столь внезапно волну жадного возбуждения, даочжан ощутил почти болезненное желание дарить тепло. Запускать пальцы в волосы, играя с жесткими прядями, мягко поглаживать шею и плечи, наблюдать, как в чужих глазах постепенно разгорается надежда. Всячески отвлекать себя от мыслей о том бедолаге, чья кровь была тщательно замыта с кафеля в его собственной ванной. Не думать о том, как саднит шея, где демонстрацией чужой несдержанности красовался свежий укус. Старательно не замечать образа Сун Ланя, чье грустное, болезненно изломанное лицо вставало перед мысленным взором, не укоряя, но тем делая еще хуже.       - Я не знаю интересных историй.       - Все, что ты расскажешь, будет интересным. – мурлыкнул Сюэ Ян куда-то в чужую грудь. Синчень поморщился. В голове последние остатки разума заходились в вопле предостережения: это не нормально, ты же сам видишь! Он не ребенок, который требует заботы, он опасен. Он одержим!       «Как и я сам» - мысленно вздохнул Синчень. По спокойному лицу не скользнуло и тени, способной отразить ожесточенный внутренний спор. Тонкие пальцы запутались в чужих волосах. Рассвет приближался, и комната, погруженная в предутренний полумрак, казалась отрезанной от всего мира. Синчень немного подумал, вслушиваясь в размеренный стук сердца, который ощущался под ладонью, и начал рассказ.       Одного взгляда на Сун Ланя хватало, чтобы с уверенностью говорить, что этот человек болен. И пусть внешних ран Сичень не увидел, без труда угадывались раны куда глубже, серьезнее. Больнее. Мужчина искренне надеялся, что новости, которые он принес в скромную квартиру полицейского смогут расшевелить того, но похоже, просчитался. Строгий белый конверт в руках Сун Ланя мелко подрагивал от плохо сдерживаемого внутреннего напряжения.       Когда полицейский поднял взгляд на неожиданного визитера, Сичень вздрогнул от захлестнувшей его волны отчаяния.       - Можно вопрос, господин Лань? – дождавшись утвердительного кивка, мужчина продолжил после небольшой паузы. - Почему вы делаете это? Какое отношение дела семьи Цзинь имеют к вам? Хотя постойте, я, кажется, догадываюсь. Дело не в семье Цзинь, а в одном ее конкретном представителе.       - Я…       - Можете не отвечать. – Сун Лань звучал грубовато, совсем не похоже на себя прежнего, сдержанного, холодного, казалось, замкнутого в своих собственных мыслях. И в другое время он бы укорил себя за подобную наглость по отношению к человеку явно не посвященному во все тонкости дел своего избранника – связь с Мэн Яо для полицейского прямо-таки бросалась в глаза – к тому же обладающему немалыми ресурсами, чтобы испортить пару-тройку жизней, однако сейчас мужчине было все равно.       – Думаю, и того, что внутри вы тоже не знаете, господин Лань.       - Верно. – мягко отозвался Сичень. Кажется, Лань искренне пытался подавить жалость в своем взгляде, но скорбный излом бледно-розовых губ выдавал охватывающие его чувства. – Тем не менее, мой… друг сказал, что там ничего опасного или предосудительного. И у меня нет оснований ему не доверять.       «То, что ты трахаешь его, еще не делает Мэн Яо святым и непогрешимым. Святость не вирус, воздушно-капельным не передается» - с горечью подумал про себя Сун Лань, но вслух столь опасных размышлений озвучивать не стал. В конверте действительно не было ничего опасного. За исключением того, что полностью ломало жизнь полицейского, почти вынуждая того провести четкую грань на «до» и «после». До – тепло чужих объятий, жаркое тело рядом в постели, человек, от красоты и нежности которого дух захватывало. И после – этот же человек, все еще светло и лучисто улыбающийся, но только в объятиях опасной, сумасшедшей твари.       Сун Лань искренне не понимал. Ведь Синчень помнил прошлое, он ясно увидел это понимание, осознание, когда его самого ломало в приступе нахлынувших воспоминаний. Но раз даочжан помнил, знал обо всех бесчинствах, массовых кровавых расправах, мести, вызванной детскими обидами так и не выросшего подростка с кучей психических проблем, почему он вновь подпустил к себе Сюэ Яна так близко? Что за странное, иррациональное желание спасать того, кто не нуждается, не достоин спасения? Сун Лань даже готов был признать, что верит, что безумная тварь испытывает одержимость, которую по ошибке принимает за привязанность и любовь, но Синчень… Не может же Синчень, его Синчень, которого он знал так долго, воспылать нежностью к такому…. существу, назвать которого человеком язык не поворачивался. Проклятье, да он еще помнит тот запах, который стоял в его полностью вырезанном храме! Словно на скотобойне. И кровь, которая впиталась в землю так глубоко….       - Господин Сун, мне необходимо передать ответ. – чужой голос почти насильно выдергивает из воспоминаний. Слишком ярких, слишком живых и полных медного запаха, чтобы Сун Лань мог простить убийцу всех своих братьев и наставников. Даже спустя столько жизней. – Так же мне необходимо, чтобы вы точно понимали все условия. Они вам ясны?       - Предельно. – холодно отозвался полицейский.       Изворотливая мразь Мэн Яо, умеющая улыбаться так льстиво и бить в спину, вершить дела чужими руками. Вот и сейчас прислал своего любовника, вместо того, чтобы явиться самому. Сун Лань снизу-вверх поглядел на стоящего в стороне незваного гостя, от которого исходила почти осязаемая аура спокойствия, сосредоточенности и внутренней силы. Почти как от Синченя, за исключением того, что в первом чувствовалась твердость и сталь клинка, а во втором она сглаживалась ярким светом и бесконечным состраданием. «Жаль только, что обоих тянет на помешанных маньяков-социопатов» - мысленно болезненно усмехнулся Сун Лань.       В конверте было все. Информация на каждого члена семьи Цзинь, который так или иначе оказался замешан в темных делишках. Убийства, подпольная деятельность, оружие, наркотики – словно ребята шли по местным законам как по инструкции к действию. Здесь были почти все, за исключением нескольких – совсем уж маленьких детей, стариков, похоже, попросту отошедших от дел, и еще двоих. Мэн Яо и его папочки. И если насчет Гуаньяо не приходилось сомневаться: на его руках не меньше, вот только добраться до хитрого расчетливого лиса не удастся, уж Сун Лань точно пробовал, то вот его отец… Почему вдруг Мэн Яо, никогда не считавшийся прилежным сыном, не пожелал передать данных и на него? В то, что тот попросту не замешан в делах семьи, поверит разве что дурак.       Это значило, что на Гуаншаня у его сына совсем иные планы, и полицейский почти догадывался, какие. Но так ли это важно? В этом конверте сведений хватит, чтобы посадить как минимум с десяток из семьи Цзиней. Расследование, которое стоило Сун Ланю слишком многого, могло закончиться масштабно, ярко, десятки незаконных бизнесов окажутся закрыты. За определенную цену. Все-таки Мэн Яо не благодетель. Мэн Яо – бывший Верховный заклинатель, и потому Сун Лань почти не удивляется, когда помимо данных на преступников видит в конверте фотографию прогуливающихся по парку Сюэ Яна и Синченя. По тому самому парку, где всего месяц назад даочжан запускал пальцы в его волосы, чтобы достать запутавшийся там листок.       На фотографии все по-другому. Синчень смеется, прикрывая ладошкой рот, а тварь, кажущаяся как-то болезненно неповоротливой, едва не заглядывает в чужие глаза, словно ловит каждое движение брови, каждый излом губ, впитывая с жадность умирающего от жажды в пустыне. А уж когда господин Лань озвучивает, словно испорченный телефон, явно чужие вопросы и слова, становится очевидно – полицейскому предлагают сделку, на одной стороне которой с блеском раскрытое дело, а на другой – Синчень, кажущийся неправдопобно счастливым рядом с тем, кто в прошлой жизни свел его в могилу. Что ж, Мэн Яо и впрямь может считаться отличным другом.       - Я согласен. – Падает, словно камень, в наступившую напряженную тишину.       Сичень улыбается, склоняет голову в жесте уважительного прощания и уходит, оставляя после себя шлейф аромата явно чужих духов. Квартира погружается в безмолвие. Даже звуки за окном уходят куда-то вдаль, словно отказываясь проникать внутрь. Сун Лань устал. Устал бороться, устал пытаться понять, как можно испытывать к чудовищу, убившему не только множество беззащитных и невиновных, но и тебя самого, что-то кроме ненависти и презрения, устал от семьи Цзиней и их темных делишек. Он уедет, как только закончит здесь с делами. Куда-нибудь далеко, в отдаленный горный монастырь. Только там он сможет очиститься, поразмыслить над всем. Забыть обращенную к убийце солнечную и ласковую улыбку.       Сун Лань тихо поднимается с кресла, где сидел все это время и щелкает зажигалкой, на которой расцветает яркий огонек. Поднесенная к нему фотография занимается сразу, съеживаясь и теряя краски. Воздух заполняет аромат дыма, смешивающийся с дорогими духами. До ужаса тошнотворный. Лишь когда огонь начинает лизать пальцы, Сун Лань словно пробуждается, глядя на осыпавшееся пеплом изображение, ощущая пульсацию обожжённой кожи. И с каким-то равнодушием отмечая, что боль физическая на долю секунды глушит боль внутреннюю, которая вгрызлась слишком глубоко.       По лицу Гуаншаня можно было отследить, как наслаждение постепенно сменяется растерянностью, а уже оно в свою очередь – животным ужасом. Когда мужчина понял, что не может двинуть ни рукой, ни ногой, а за каждый вздох приходится бороться с собственным телом, он запаниковал. Это отчетливо читалось в округлившихся глазах, хотя лицо и оставалось пугающе спокойной, мертвой маской. Особенно явно на фоне опустившейся тишины теперь раздавались характерные пошлые звуки.       Девчонка, оседлавшая бедра ненасытного старикана, продолжала самозабвенно двигаться, явно стараясь теперь только для себя: парализованный от кончиков ногтей до самой макушки Гуаншань сейчас вряд ли сумел оценить чужие старания. Сюэ Ян расхохотался бы в голос, наслаждаясь нелепостью и абсурдностью ситуации, если бы все его внимание не занимала вазочка с конфетами, удобно расположенная прямо на скрещенных ногах.       Когда девчонка закончила, в самом конце издав низкий, развязный стон, а сладости почти закончились, Сюэ Ян, наконец, поднялся на ноги и вышел из своего укрытия, где с удобством наблюдал за разворачивающимся перед глазами представлением. «Все-таки Мэн Яо больной ублюдок» - подумалось юноше, но в ответ на свои мысли он только довольно осклабился. Что ж, если для того, чтобы проворачивать подобные схемы в любой из жизней необходимо быть психом, Сюэ Ян не прочь заручиться поддержкой такого. Со всей присущей ему иронией, Мэн Яо решил повторить уже опробованный однажды ход, правда, с небольшими изменениями. На этот раз план ограничился одной шлюхой, одним Сюэ Яном и почти лошадиной дозой средства, парализовавшего старикана на полчаса.       - Эй, чего застыла! – прикрикнул юноша на замершую в нерешительности девчонку. Как скакать на полутрупе, который разве что глазами вертеть мог, храбрости хватало. – Давай, делай что должна.       «А потом разлюбезный Цзинь Гуанъяо приберется, ведь дважды одну и ту же ошибку наша лисичка не совершает».       Девчонка кивнула, затихла, явно собираясь с мыслями, и внезапно так натурально зарыдала, что Сюэ Яна даже передернуло. Подхватив свои вещи и прижимая к обнаженному телу, девка едва не вылетела из комнаты, а звук ее шагов еще долго стихал на нижних этажах. Послышался гулкий удар – захлопнулась входная дверь – и особняк Гуаншаня погрузился в тишину. Как предусмотрительно, что хозяин, дабы вдоволь поразвлечься с очередной шлюшкой, отпустил охрану. Ведь нередко его девочки домой не возвращались, позже обнаруженные в придорожных канавах за городом с характерными следами от шнурков, рук, лент и дьявол знает чего еще на шее, руках и ногах. Пылкая несдержанность главы семейства Цзиней приносила свои последствия.       И теперь свидетелем всего происходящего станет запись с камер наблюдения, которая в своей холодной отстраненности запечатлеет, как вначале Гуаншань уверенно ведет свою спутницу в спальню, бесстыдно запуская руку под платье уже в коридоре, а спустя какой-то час та с воплями ужаса и в слезах вылетает прочь. Ведь внезапный приступ удушья в процессе жаркого секса напугает кого угодно. Не увидит камера лишь затянутую в черное фигуру, что ловко двигалась по двору и особняку, держась слепых зон.       Сюэ Ян наконец развернулся к распластанному на широкой кровати телу. Оскалился, заметив, как бешено завращались чужие глаза. Юноша почти видел, как Гуаншань старается дернуть хотя бы пальцем, но после такой дозы средства… вряд ли.       - Неужели ты и вправду думал, что убил меня? – Сюэ Ян облизнул сладкий от конфет палец и забрался прямо на кровать, усаживаясь на бедра лежащего мужчины почти в той же позе, что и девчонка раньше. Разве что юноша был полностью одет, да и возбуждения не чувствовал, кроме хищного азарта и предвкушения. – А мне ты казался умнее, Гуаншань. Брал бы пример с сынка. В отличие от тебя, он не сдохнет прямо сейчас.       С этими словами Сюэ Ян берет одну из многочисленных маленьких подушек, раскиданных по неразобранной даже кровати и с силой прижимает к чужому лицу. Мысленно юноша не здесь – он словно все еще закутан в теплый плед и в полудреме слушает, как его даочжан рассказывает о самых разных вещах: наставнице, строгой (сволочной, сказал бы Сюэ Ян, но молчит) и справедливой, демонах, философских трактатах, включенных в лекции, и в написании которых участвовали знакомые по прежней жизни заклинатели. Он даже закрывает глаза, но тут же распахивает их, ощущая, как захлестывает неожиданной волной возбуждения, помноженной на хищный азарт происходящего. Когда-нибудь, когда даочжан привыкнет, пустит дальше, чем пускает сейчас, позволит не ограничиваться одними только поцелуями, Сюэ Ян попросит его сомкнуть пальцы на своей шее, сильно, так, чтобы дыхание перехватило. В постели так делал Мэн Яо и в какой-то мере это приносило совершенно новое удовольствие, но, проклятье, как вообще можно сравнивать этих двоих! Юноша уверен, что сможет кончить от одного ощущения прохладных рук на коже.       Наверное, можно было остановиться и раньше, но прежде чем Сюэ Ян отнимает подушку от чужого лица, проходит не меньше пяти минут. Юноша взирает сверху вниз на бледную, скорченную гримасу, на открывшийся рот и бездумно уставившиеся вверх глаза. Разглядывает начинающее остывать тело еще мгновение, после чего легко поднимается с чужих бедер и возвращается к отставленной раньше корзиночке. На сладости у Гуаншаня вкус лучше, чем на шлюх, и потому Сюэ Ян сгребает остатки конфет в горсть и прячет в карман куртки. Оглядывает все внимательным, больше не замутненным негой взглядом комнату, подмечая детали. Все в порядке.       Только после этого берет телефон и набирает короткое сообщение. «Готово». В ответ, спустя недолгое мгновение, приходит смайлик лисицы, и в ее нарисованной улыбке чудится довольный оскал Мэн Яо.       Синчень занят с конспектами. В безуспешных попытках разобрать на удивление отвратительный подчерк одного из студентов он негромко вздыхает и то и дело отвлекается, чтобы сделать очередной глоток зеленого чая и лавандой. На фоне негромко играет музыка из раскрытого ноутбука. У телефона, лежащего по левую руку, отключен звук, но Синчень видит, как вспыхивает экран и почти радостно дает себе возможность отвлечься. Что бы спустя миг нахмуриться. Сообщение от Сун Ланя.       Мужчина ощущает, как тревожно дергается что-то внутри, под самыми ребрами, но все же касается уже погасшего экрана. Сун Лань не выходил на связь с того самого дня, как воспоминания окатили его разум, словно кипятком, и Синчень даже не брался гадать, как тот чувствовал себя. Сам даочжан вспоминал медленно, кусочками складывая пазл, потому и не мог понять, как лучше – оставить Ланя в покое, пока тот сам не решит поделиться, или же мчаться другу на выручку. Но мчаться не давал Сюэ Ян, мастерски завладевая вниманием, а сам полицейский не спешил за спасительными разговорами.       И вот теперь сообщение.       «Спроси Сюэ Яна о Цзинь Гуаншане. И будь осторожен».       Синчень в недоумении уставился на экран. Гуаншань?.. Ян говорил, что как-то был связан с семьей Цзиней, но почему вдруг Сун Лань решил написать это? И что Синчень должен спросить? На задворках сознания царапнуло коготками первое, еще мутное и не оформившееся беспокойство. Мужчина бросил взгляд на часы – 22.35. Сюэ Яна нет с самого обеда. Поднявшись на одеревеневших от внутреннего напряжения ногах, Синчень взял в руки ноутбук.       Вбивая в строку поиска имя известного бизнесмена, он еще не знал, что увидит, но почти не удивился, когда первым же сообщением вылезла ссылка на новостной сайт, где виднелось зацензуренное фото обнаженного мужчины, раскинувшегося на кровати. Сама статья лишь поверхностно касалась общих моментов: девушка по вызову, смерть от внезапного приступа удушья, в крови найден алкоголь и слабые наркотики, которые в момент страсти могли спровоцировать асфиксию… Синчень закрыл ноутбук и уставился перед собой невидящим взглядом. Нужно было позвонить Сун Ланю, спросить, что тот имел ввиду, но даочжан не мог. Он и так знал. Знал Сюэ Яна слишком хорошо и этого было достаточно.       Мысли в голове словно растворились, оставив почти звенящую пустоту. Синчень неожиданно влепил себе звонкую пощечину, да так, что бледная кожа моментально покраснела, а из разбитой о зубы губы заструилась тонкая струйка крови. Идиот! Самонадеянный, глупый идиот, возомнивший себя благородным спасителем. Сюэ Ян был прав – если не можешь спасти себя, то незачем давать другим ложную надежду. Синчень не мог помочь себе, и уж тем более не мог облегчить жизнь Сюэ Яна, для которого убивать было так же естественно, как дышать. Даочжан думал, что сможет смириться, привыкнуть, закрыть на все глаза и просто жить, постепенно, шаг за шагом вытягивая свое чудовище из пожирающей его тьмы. Но забывал, что чудовищу во тьме лучше, комфортнее. Привычнее.       Действую почти бездумно, словно заведенный механизм, Синчень поднялся и направился в ванную. Пузырек, опустевший почти наполовину, все еще был достаточно тяжелым. Таблетки тихо стукнули о тонкое стекло. Сжав пузырек, Синчень также спокойно прошел на кухню. Достал стакан, аккуратно высыпал таблетки и залил ледяной водой из-под крана. Пузырек без этикетки методично выбросил в мусорное ведро.       Прошло не больше десяти минут, прежде чем таблетки начали медленно растворяться. Все это время Синчень разглядывал ночной город за окном, обхватив плечи руками и то и дело рассеянно вытирая все никак не останавливающуюся кровь с подбородка. Фонари расчерчивали кухню причудливым узором, выхватывая из полумрака угловатые силуэты мебели. Синчень не знал, чего сейчас хотел больше – чтобы тишину нарушил скрежет ключа в замке или чтобы безмолвие больше не прекращалось.       Вода помутнела, осадок на дне всколыхнулся от слишком резкого движения. Сжимая стакан в руке, даочжан закрыл глаза и сделал первый глоток. Горечь обожгла губы, прокатилась по языку, в ответ тут же подступила тошнота. Поспешно отставив стакан, Синчень согнулся, почти сполз по стене. Тошнота не проходила, мерзкий вкус во рту, казалось, сделался еще хуже. Пустой желудок протестующе сжался в спазме резкой, режущей боли. Синчень хотел вновь ударить себя по лицу, задыхаясь от острого чувства ненависти и презрения к самому себе, но вмиг ослабевшие руки словно потеряли всякую возможность двигаться. Единственное, что мужчина сумел сделать – сжаться в комок у самой стены, надеясь исчезнуть, забыть наконец все отчаянно и бесповоротно.       Наверное, прошло несколько часов, прежде чем из вязкого, больного сна, куда уставший разум погрузил ослабевшее тело, Синченя почти насильно выдернул чужой лихорадочный шепот.       - Нет-нет-нет… Даочжан, ну же, просыпайся. Пожалуйста, даочжан, я умоляю! – резкие похлопывания по щекам. Голос в полумраке дрожащий, почти пропитанный подступающей истерикой. Синчень открывает глаза, и это простое движение дается с удивительным трудом. – Вот так, хорошо, вот так. Не бросай меня, прошу, пожалуйста…       Шепот сбивается всхлипом. Синчень почти безразлично отмечает бегущие по вмиг побледневшим чужим щекам дорожки слез. Сейчас он не может чувствовать ничего, кроме пустоты, вытягивающей из него последние силы.       - Цзинь Гуаншань…       - Что? – Сюэ Ян растерян. Он не ожидал услышать имя своего бывшего – уже мертвого – нанимателя. Как не ожидал увидеть скорчившееся на полу тело даочжана, которое в первое мгновение показалось почти лишенным жизни. – Даочжан, тебе не нужно волноваться, сейчас следует отдохнуть, я приготовлю чай, твой любимый и мы…       - Сюэ Ян. – обрывает чужой лепет Синчень, и от того, как он произносит имя своего чудовища, то будто съеживается, едва не скулит, как от удара. Глядя прямо в лицо убийце, его собственному убийце, даочжан дрожащими пальцами обхватывает стакан и протягивает вперед. – Пей.       Взгляд Сюэ Яна мечется со стакана, где на дне отчетливо виден так до конца и не растаявший осадок, к лицу даочжана и обратно. Глаза юноши круглые, почти по-детски, и в них легко читается все, что сейчас проносится в голове. Рука Синченя, держащая стакан, начинается уставать, пальцы дрожат все сильнее, и вода выплескивается на пол, стекая по коже до самого локтя. Даочжан уверен, что стакан выбьют из его рук, накричат, ударят, что инстинкт самосохранения у чудовища окажется сильнее всего прочего. Но его персональная тьма лишь улыбается. Понятливо, болезненно и обреченно.       И уверенной, твердой рукой берет стакан.       - Нет!       Синчень толкает руку раньше, чем Сюэ Ян успевает сделать хотя бы глоток. Загнанно дышит, ощущая, как уже его накрывают волны подступающей истерики. Стакан отброшен в сторону и его содержимое теперь растекается по полу белесыми разводами. Даочжан знает, что так было бы правильно, избавило разом от множества проблем и судьба в целом лишь поблагодарила за такой шаг, но… не может. Он не способен причинить вред Сюэ Яну, как тот не способен осознанно вредить ему. Проклятая связь, протянувшаяся сквозь жизни, сплела их слишком крепко. Но и видеть его больше Синчень не желает. Это больно. А Синчень устал от боли.       - Уходи.       В первый миг Сюэ Ян не понимает. А потом к чудовищу приходит осознание и как подкошенное, оно падает к чужим коленям, утыкаясь в них лбом и хватаясь, словно за единственную надежду на спасение. Кажется, теперь чудовище рыдает уже в полный голос, хотя и не замечает, насколько жутко звучит этот полный отчаяния скулеж, перемежающийся невнятным бормотанием. Среди которого Синчень, холодея, слышит отдельное слово.       - Убей. – Сюэ Ян поднимает лицо и подползает еще ближе. Его руки лихорадочно шарят по полу, словно пытаясь отыскать что-то. Даочжан знает, что. Цзянцзай. – Прошу, убей, но не гони. Просто убей. Из милосердия. Ты же милосердный, даочжан. Пожалей тварь, прикончи. Ты же хотел этого. Так сделай, умоляю. Только не прогоняй.       Еще немного, и Синчень сам рухнет в пучину чужого безумия. Оно затягивает, не дает сопротивляться. Рыдания делают мольбы о смерти глуше. Хочется закрыть уши ладонями, плотно зажмурить глаза и отрешиться от всего происходящего, которое сплетается с прошлым в удивительную, сумасшедшую картину.       - Ты причиняешь мне боль, Сюэ Ян. – почти прошептал Синчень. Он не отталкивал впившиеся в него руки, но и не двигался, напоминая отрешенную статую божества. Юноша рядом с ним замер, кажется, даже не дыша. – А ты обещал, что больше не станешь. Пожалуйста, просто уходи. Пощади…       Сюэ Ян отшатывается, словно его со всей силы приложили по лицу. По животному, почти бездумно отползает в сторону, не замечая, что в ладони впивается стекло расколовшегося стакана. Пол расцветает яркими алыми кляксами. На Синченя он больше не смотрит. Куда угодно – в сторону, вниз, низко опустив голову, на лужицы собственной крови. Пошатнувшись, будто разом опьянев, Сюэ Ян поднимается и нетвердыми шагами бредет прочь из кухни, хватаясь дрожащими пальцами за дверные притолоки.       - Мне жаль, что я… такой. – на грани слышимости раздается в мертвой ледяной тишине. – Я хотел бы перестать быть таким. Вообще перестать… быть. Тогда тебе стало бы легче.       Когда дверь захлопывается, Синчень вцепляется пальцами в растрепанные волосы, изо всех сил сдерживая желание завыть от захлестнувших его с головой боли и отчаяния. Но лишь тихонько скулит сквозь плотно сжатые зубы.