Судьба

      - Как он?       - Без изменений. Его состояние стабильно, но… господин Лань, вы уверены, что эта встреча не сделает хуже? Лань Чжань даже после ваших визитов становится беспокойным, а сейчас вы предлагаете привести к нему ребенка. Что это вообще за ребенок?       Оба – и седовласый, умудренный годами психиатр одной из закрытых частных клиник, и Лань Сичень, по своему обыкновению элегантный в сдержанной простоте – не сговариваясь, обернулись на тихонько играющего за столом врача мальчишку. Ребенок что-то увлеченно мастерил из отыскавшейся там же канцелярии, кажется, совершенно не обращая внимания на внимательные взгляды взрослых. Не смущало его, похоже, и то место, в которое его привезли. Будто ощутив чужую заинтересованность, мальчик вскинул вопросительный взгляд круглых, серых, будто грозовое небо глаз. Сичень вздрогнул от непрошенных воспоминаний: он еще помнил, как эти же глаза могли смотреть по-иному – зло, растерянно, презрительно.       - Ванцзи в последние месяцы стал есть еще хуже. Сколько он спит? Три-четыре часа, и те под действием лекарств. Его ситуация и так уже непростая. А этот ребенок… возможно, он сможет помочь. Если же нет – всю ответственность я беру на себя, доктор Лин, не беспокойтесь.       - Господин Лань, не говорите так, словно Ванцзи мне безразличен. – в голосе врача послышалось раздражение. На своем веку ему приходилось иметь дело с разными людьми. Кто-то отчаянно желал избавиться от почти здоровых родственников, кто-то ограничивал общение с пациентами пересылкой очередных чеков на их содержание. Но семья Лань отличалась от всех, и благополучие не только Лань Чжаня, но и Сиченя стало для господина Лина почти личным вопросом. - В конце концов, он мой пациент вот уже шесть лет, и естественно, я сделаю все для его выздоровления. Хорошо, если вы хотите привести к нему этого мальчика, мне нужно подготовить Ванцзи. После очередного его приступа дозу препаратов пришлось увеличить и сейчас он не в состоянии узнать даже вас. Давайте организуем все через неделю, как вы смотрите на это, господин Лань?       - Хорошо. – Сичень несколько вымученно улыбнулся. Обычно безукоризненно вежливая улыбка сейчас напоминала гримасу, и становилось заметно, насколько же велико волнение всегда сдержанного мужчины. Лань протянул в сторону вновь увлекшегося ребенка раскрытую ладонь. – Вэй Ин, идем, нам пора.       - Уже?.. – личико мальчишки сморщилось в выражении искреннего расстройства. С видимой досадой отложив странную конструкцию из ручек, карандашей и скрепок, ребенок досадливо тряхнул растрепанными черными волосами, что неровно отрезанными прядями спускались почти до самых плеч и поднялся. Приблизившись к терпеливо дожидающемуся мужчине, вложил свою ладошку в чужую и доверчиво улыбнулся. – Пойдем, Сичень-гэгэ.       Лань Сичень старался не показывать смятения, но каждое сказанное этим знакомым, но вместе с тем другим, пока еще совсем детским голосом слово мурашками пробегало по спине, холодком беспокойства оседая где-то в груди.       Две недели назад.       - Ты думаешь, ему понравится? Если честно, я вообще не знаю, что подарить.       - Мэн Яо говорил, раньше он не отмечал этот праздник. И если хочешь мое мнение, то даже если ты подаришь ему лист бумаги, он примет его как высшую ценность. – Лань рассмеялся, заметив мелькнувшее на лице Сяо Синченя выражение и покачал головой. – Так что на твоем месте я бы не переживал. Ох!..       Мужчины выходили из машины, когда на Сиченя, как раз захлопывающего дверь, внезапно налетел маленький ураган, в котором с трудом различались мальчишеские черты. Лань почти не удивился, когда за слишком путанными, суматошными движениями ребенка ощутил, как в его карман пробралась чужая маленькая ладошка. Все это время, методично обшаривая пиджак в поисках кошелька, мальчик не переставал отчаянно тараторить, неся полную околесицу, то извиняясь, то вдаваясь в какие-то совершенно безумные истории. Сичень наблюдал за подобными ухищрениями с добродушным любопытством, даочжан по ту сторону автомобиля тихонько посмеивался, прикрыв рот узкой бледной ладонью.       - Ты ведь знаешь, что воровать нехорошо? – смешливо поинтересовался Сичень, когда выражение на чужой мордашке сделалось до ужаса досадливым. Маленький воришка выглядел слишком жалко, чтобы читать тому лекции на тему неотвратимости наказаний. Мужчина хотел было сказать еще несколько напутственных слов, возможно, предложить купить обед в ближайшем кафе, но тут ребенок вскинул голову, наконец, впервые за это время взглянув на господина, которого желал бессовестно обворовать прямо среди белого дня, и в этот миг что-то внутри Сиченя оборвалось.       Узнавание, ужас, надежда – все смешалось в одну непередаваемую гремучую смесь чувств, исказивших обычно спокойное лицо мужчины почти гримасой боли. Когда Лань, повинуясь скорее инстинкту, чем обдуманному шагу, схватил ребенка за рукав, не давая тому поспешно сорваться с места, неладное заподозрил и вмиг посерьезневший даочжан.       - Как твое имя? – голос Лань Сиченя звучал хрипло, взволновано. Перед глазами стояло искаженное мукой, а потом безжизненное в своем спокойствии лицо брата. Он уже забыл, каково это – видеть на нем искреннюю, светлую улыбку.       - Эй, господин, отпустите меня, я ничего не сделал! – мальчишка явно забеспокоился, но чужая хватка оказалась слишком цепкой, почти мертвой, и оставалось только бессмысленно трепыхаться в попытках вырваться. – Я закричу, обещаю, буду кричать, пока воздух не кончится!       - Скажи мне имя, и я дам тебе столько денег, сколько пожелаешь. Ну же, - Сичень попытался взять себя в руки. Он видел, что пугает ребенка, краем глаза отмечал, как беспокойно нахмурился Сяо Синчень, пока не понимающий внезапно вспыхнувшего интереса к какому-то уличному бродяжке, но не мог справиться с тревогой. – Просто назови имя.       - Вэй Ин! – почти рыдая, проскулил мальчишка. Теперь он по-настоящему боялся. На представительного мужчину, поймавшего маленького вора за руку, окружающие поглядывали одобрительно, никто не спешил на помощь ребенку и спасения было неоткуда ждать. – Меня зовут Вэй Ин!       Имя оглушало. Как и голос, пусть искаженный слезами и детскими еще, мягкими нотками, как и искренний горький плач, как и слишком круглые серые глаза мальчишки. Со стороны даочжана раздался изумленный, тихий вздох. Лань чуть ослабил хватку, отмечая, как побелели костяшки судорожно сжатых пальцев, но так и не нашел в себе сил отпустить рукав чужой потрепанной, грязной одежды.       - Хочешь есть, Вэй Ин? Пойдем, я отведу тебя.       - А можно… можно мне мороженого? – заплаканное лицо ребенка раскраснелось, но уже сейчас в нем угадывались будущие черты привлекательного юноши. Юноши, при одном взгляде на которого Ванцзи всегда словно светился, несмотря на внешнюю отстраненность.       - Конечно. – Сичень улыбнулся, но улыбка вышла растерянной и печальной. Протянул ладонь, все еще опасаясь, как бы мальчишка не рванул в сторону, едва он разожмет пальцы, но ребенок доверчиво вложил в нее свою. Слезы на опухшем после недавнего плача лице уже высохли и теперь мальчик открыто и доверчиво разглядывал мужчину снизу-вверх. – Можешь заказать все, что захочешь.       После того, как у мальчика схлынули первые эмоции, а сам он вдоволь наелся мороженого, потребовав в завершение большой молочный коктейль, выяснилось, что ребенок этот довольно шумный, живой и веселый. Рядом с ним Сичень ощущал себя древним старцем, мучимым ноющей, тянущей болью сразу во всем теле. Ему казалось, что сотни мыслей разрывают голову, а вспыхнувшая надежда раскрывала успевшие вроде бы затянуться раны.       - А я знаю тебя, Сичень-гэгэ. - внезапно лукаво прищурился ребенок и довольно облизнул вымазанные в молочной пене губы.       На вид мальчику было не больше десяти, но некоторая худоба могла создавать обманчивое впечатление. Если же расчеты Лань Сиченя верны и это действительно тот человек, о котором он думал, то этому Вэй Ину должно быть около одиннадцати лет. Именно тогда Ванцзи потерял не просто смысл своей жизни, он потерял саму жизнь, став лишь бледным подобием прежнего человека.       - Неужели?.. - отстраненно отозвался мужчина. Перед ним стояла дымящаяся чашка крепкого кофе, но он так и не притронулся к напитку.       - Ага. - беззаботность ребенка поражала. Казалось, это не он сидит тут с незнакомым человеком, которого, к тому же, пытался совсем недавно обокрасть. - Думаешь, я пошел бы с тобой, если бы не знал? Ты мне снился, Сичень-гэгэ. А где... Лань Чжань?       Вопрос повис в разом зазвеневшем от напряжения воздухе, а мужчина ощутил, будто весь дух выбили одним сильным безжалостным ударом. Он не ошибся. Ребенок перед ним и впрямь Вэй Ин, тот самый Вэй Ин, умерший в этом мире одиннадцать лет назад и вновь переродившийся. И то, что он принимает за собственные сны – обрывки воспоминаний, которые настойчиво пытаются сложиться в единую картину прошлого.       - Хочешь увидеть Ванцзи? – полузадушенно, хрипло от волнения спросил Сичень. Хорошо, что он отослал даочжана прочь, отпустив того выбирать подарок на день рождения своего ручного монстра, иначе тот наверняка бы забеспокоился сильнее обычного. – Только сейчас он… плохо себя чувствует.       - Лань Чжань болеет? – ребенок нахмурился. Его сморщившаяся мордашка выглядела поистине обеспокоенной, а во взгляде, обращенном на взрослого, мелькнула тень горечи, отнюдь не свойственной детям.       - Да, к сожалению. Но я уверен, он будет рад видеть тебя.       - Ванцзи?       В комнате для встреч скудная, аскетичная обстановка. Одинокий диванчик у стены, на котором едва могут поместиться двое, на маленьком окошке – решетка, до того частая, что руку не протянуть. Низенький столик с закругленными краями, два намертво привинченных к полу стула, на одном из которых характерные захваты для рук и ног, чтобы даже особо буйные пациенты клиники могли повидаться с родными. Несмотря на мягкий серый цвет стен и мебели, обстановка в комнате давит, пробуждая смутное, неясное беспокойство.       Когда Лань Сичень переступает порог, его брат безучастно сидит на диване, спокойно сложив руки на коленях и глядя строго перед собой ничего не выражающим, абсолютно мертвым взглядом. Ванцзи осунувшийся, еще больше похудевший с их последней встречи. На бледном лице отчетливо выделяются острые скулы, под глазами – глубоко залегшие темные круги. Общий болезненный вид порождает утихнувшую было боль внутри старшего из Ланей, который и сам сейчас выглядит немногим лучше.       Лань Чжань слышит голос брата, но даже не поворачивает головы, не вздрагивает. В последний год такого рода встречи всегда проходят одинаково. Ванцзи приводят, усаживают на диван, где он неподвижно сидит все это время, после чего приходит Сичень и долго, подробно рассказывает о происходящем снаружи. Однажды упоминает Мэн Яо и свои с ним отношения, на что брат реагирует странно – внезапно поднимается, и также молча проходит к двери, явно демонстрируя желание уйти. Мужчина горестно поджимает губы и делает знак в направленную на них камеру. Спустя полминуты дверь распахивается и одетый в белое санитар уводит Ванцзи в его комнату. На следующую их встречу оба ведут себя так, словно ничего не произошло.       Сегодняшний день обещает быть таким же, но Лань Чжань еще не знает, что судьба преподнесла ему неожиданность.       - Ванцзи, я знаю, что со мной ты не желаешь говорить. Но я привел того, с кем ты, возможно, захочешь пообщаться. – Сичень замирает прямо перед братом, который смотрит на него, но в тоже время мимо, и делает едва заметный подзывающий жест в сторону приоткрытой двери.       - Лань Чжань!       Мальчик влетает в комнату, подобно урагану. Он уже заждался, нетерпение съедало ребенка на протяжении всего пути в эту мрачную, скучную комнату, которая кажется Вэй Ину слишком унылой. А еще он почему-то отчаянно желает увидеть того человека из снов. Да, Сичень-гэгэ добрый, общаться с ним для мальчика удивительно легко, но внутри все сжимается от странной, непонятной мысли, что ему отчаянно не хватает кого-то другого. Похожего на этого славного приветливого гэгэ, но совершенно иного. И когда ребенок наконец-то видит того, кого желал, эмоции захлестывают с головой. Вэй Ин не обращает внимания на расширившийся от ужаса и изумления взгляд, не замечает, как деревенеет чужое тело, когда он в детской непосредственности обхватывает шею руками и буквально повисает так.       - Лань Чжань, это я!       Взгляд Ванцзи кажется Лань Сиченю загнанным и больным. Он больше не пустой, он болезненно-раненый, словно у мучающегося в предсмертной агонии животного, и на миг мужчина думает, что принял неверное решение. Однако спустя бесконечно долгую минуту, наполненную детским бессмысленным щебетанием, Лань Чжань, наконец, разлепляет бледные пересохшие губы и произносит беззвучно, потому что голос после долгого молчания и потрясения не слушается:       - Вэй Ин?..       - Ну конечно, гэгэ, а кто еще по-твоему? – удивительно, но мальчик улавливает звук своего имени, хотя слова Ванцзи даже шепотом нельзя назвать. Сичень ощущает себя лишним, словно подсматривает за чем то, что не предназначено для его глаз. Ребенок же наконец разжимает объятия, чинно усаживается на диван рядом с Лань Чжанем – человеком, не терпящим чужого присутствия возле себя, но сейчас послушно позволяющего сжимать свою ладонь – и доверительно сообщает. – Ты мне снился почти каждую ночь. И Сичень-гэгэ. И… много всего другого. Хочешь, я расскажу тебе?       - Хочу. – негромко отвечает Ванцзи спустя недолгое молчание. Его реакция все еще заторможена, приглушена действием сильных препаратов, и это во многом объясняет то оцепенение, сейчас захватившее его тело. Если бы не лекарства, кто знает, как он отреагировал бы на появление человека, увидеть которого в этой жизни он потерял всякую надежду.       - Я скоро вернусь, Ванцзи. – Сичень говорит это больше для себя, ибо брат уже не слышит его. Все внимание того захвачено сероглазым мальчишкой, который упоенно рассказывает о собственных снах, приключениях на улице, о том, каким вкусным было мороженое, купленное Сичень-гэгэ – обо всем, что только приходит в детскую голову. Тонкие детские пальцы бездумно обводят белесые глубокие шрамы на запястьях Ванцзи.       - Поразительно! – доктор Лин в слишком эмоциональном, далеком от профессионального жесте хлопает в ладоши. Взгляд мужчины прикован к экранам, в своем равнодушии бесстрастно демонстрирующим странную картину: вот ребенок, что-то увлеченно рассказывающий и отчаянно размахивающий руками в такт словам, спокойно ложится головой на колени того, кто раньше от любого неосторожного движения дергался, будто от удара. Ванцзи же на детскую выходку совсем не реагирует, разве что опускает ладонь и осторожно, самыми кончиками пальцев поглаживает растрепанные волосы.       Доктор, наконец, возвращает самообладание, и с тщательно скрываемым довольством поправляет сползшие с переносицы очки, начиная сыпать медицинскими терминами. За время своего знакомства и с этой клиникой, и с множеством других профессионалов в области психиатрии Сичень ориентируется в звучащих словах почти также хорошо, как и настоящий специалист, но сейчас все эти сложные фразы пролетают мимо, не достигая сознания. Какая разницы как называется то явление, что сейчас происходит на их глазах? Единственный по-настоящему значимый факт – Ванцзи больше не напоминает живого мертвеца, удерживаемого на этом свете лишь с помощью лекарств и настойчивости брата. В каждом его нынешнем движении, пусть все еще осторожном, неуверенном, сквозит жизнь, и только это важно.       Проходит час, прежде чем Сичень решается прервать разговор. Лань успевает выпить две чашки отменно сваренного, крепкого кофе, от которого на языке появляется стойкий привкус горечи, ответить на нетерпеливое сообщение Мэн Яо, успевшего соскучиться с их последней утренней встречи и даже прочесть быстро составленное заключение доктора Лина, сводящееся к одному – удивительный медицинский феномен, почти чудо. Когда Сичень входит в комнату для визитов, ребенок спит, все так же используя колени брата вместо подушки и что-то едва слышно бормочет в дреме. Ванцзи не двигается, и кажется, почти не дышит, будто одним неловким движением опасаясь потревожить чужой покой.       - Для первой встречи достаточно, брат. – мягко произносит Сичень. В глубине души он опасается взрыва гнева или неконтролируемой истерики. Прежний Лань Чжань не был подвержен столь резким переменам настроения, но то прежний, а нынешнего, личность которого все еще искажена сильными препаратами, Лань Сичень почти не знает. Но Ванцзи удивляет его, с легкостью подхватывая ребенка на руки и передавая, все еще спящего от перенасыщенности эмоциями и событиями, брату. – Мы вернемся через несколько дней.       У самого порога Вэй Ин вдруг вздрагивает, просыпаясь в чужих руках, беспокойно вскидывается, пытается вырваться, явно не понимая, где находится и что происходит. Но потом натыкается на внимательный, пристальный взгляд, который неотрывно следит за каждым его движением и успокаивается, затихая. Ребенок лучезарно улыбается.       - Лань Чжань, Сичень-гэгэ сказал, что ты плохо кушаешь. Я думаю, это потому, что тебе грустно. Но теперь у тебя есть я. Лань Чжань, обещаешь мне кушать лучше?       - Обещаю. – послушно вторит Ванцзи и в его взгляде такая решимость, словно он готов исполнить собственную клятву немедленно. Впервые за последние годы Сичень видит брата таким… живым, таким настоящим, и страх, все это время прятавшийся на отдаленных задворках сознания, словно рассеивается, меркнет.       Все еще может быть хорошо и Сичень верит, что так оно и будет.