The smell of cinnamon

Спустя неделю ничего не меняется, ежедневная рутина остается такой же… ежедневной: проснуться, взять Басси на прогулку, не дойти несколько метров до площади у ювелирного и вернуться домой, уйти на работу, вечером спешить обратно, вспомнить, что ждет тебя там только собака, спокойным шагом дойти оставшуюся часть пути и завалиться спать. Небо такое же голубое (примерно половину суток), а трава такая же зеленая (на самом деле трава уже завяла, но слова «трава такая же вялая» навевали депрессию). Мир был все такой же, люди были все те же и даже Басси все так же забавно чихал, унюхав корицу в складках его одежды. Все было прежним. Но Курт прежним не был. Хаммел стряхивает капли дождя, попавшие на воротник, и открывает главную дверь пекарни, всего на секунду задержавшись на пороге, бросив ищущий взгляд по сторонам. Помещение встречает его размеренным шипящим гудением духовки, в которой уже наверняка что-то готовилось, и запахом карамелизированных яблок, льющимся из-за двери кухни и тягуче заполняющим все углы пекарни. - Кто-нибудь, снимите яблоки с плиты, скоро карамель начнет подгорать, - кричит Хаммел, снимая пальто и направляясь к стойке, где стояла Элизабет, вновь осуждающе смотря на Курта. - Хорошо! – звучит низкий голос Томаса и Хаммел слышит тихое полязгивание кастрюлек, сопровождаемое бормотанием и немедленно последовавшим дребезжанием миксера. - Снова опаздываешь, - Элизабет качает головой, отдавая ему фартук, вновь оставленный на одном из стульев вчера вечером, и Хаммел улыбается, уловив в ее тоне просто констатацию факта, а не какое-либо осуждение. - Просто задержался, бывает, - на ходу отвечает Курт, заходя на кухню и тут же чувствуя резкий запах корицы. Не составило труда найти валяющийся на столе пакетик, который, как это часто бывало, упал с полки. Курт улыбается, привычным движением ставя пакетик обратно на полку, предварительно собрав всю вывалившуюся корицу, и вытирает руки об фартук, обновляя везде его сопровождающий «парфюм». Он слышит, как начинает закипать молоко, и спешит к плите, подменяя Энни, которая была слишком увлечена замешиванием теста для миндального печенья. Маленькие мелочи: опрокинутая корица, кипящее молоко и неприятный запах все-таки успевшего пригореть сахара, вот из чего состояло его утро. Маленькие мелочи, заставлявшие его проснуться и настроиться на очередной рабочий день. Курт практически бросает кастрюльку с молоком на стол, делая шаг назад и шипя, прижав руки к груди. Кожу жжет и он смотрит на свои покрасневшие ладони, как будто видит их в первый раз. Сжав руки в кулаки, Курт пытается не обращать внимания на боль и вновь вдыхает пряно-ванильный воздух кухни, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями. Маленькие мелочи, которые больше не помогали. *** Курт выходит из кухни с небольшим подносом со стоявшими на нем нарезанными кусочками Тарт Татена. Он придирчиво оглядывает уже наполовину пустую витрину и, не обращая внимания на Элизабет, во всю крутившуюся около кассы, чтобы продать очередной кекс или маффин, раздвигает подносы, чтобы «заполучить» место для свежеиспеченного пирога. Хаммел еще раз любовно поправляет стоявшую выпечку и чуть покосившиеся ценники, поэтому не слышит в который раз открывшуюся дверь и приближающиеся шаги. Лишь робкое покашливание наконец отвлекает его от все еще не идеально расположенных кексов и Курт поднимает глаза на стоявшего перед стойкой человека. - Блейн? – Курт удивленно хлопает глазами, игнорируя разжигавшуюся в груди радость, но не может сдержать улыбку, когда парень быстро машет рукой, стыдливо оглядывая толпящихся у кассы покупателей. - Эм, я хотел- Я просто ждал, когда ты появишься. И, эм, я ждал на улице и ты появился, я увидел через окно. И, эм, я зашел, - бормочет Андерсон, уперев взгляд в стеклянный угол витрины, где еще полгода назад откололся небольшой кусочек, оставив острую неровность. - Ты ждал на улице? – Курт осуждающе щурится и поджимает нижнюю губу, из-за чего Блейн немного краснеет, вспомнив собственные слова про заботливую мамочку. - Я хотел отдать тебе деньги за лекарства, - наклонившись чуть ближе, полушепотом сообщает он и достает из кармана все той же толстовки смятый комок купюр, который тут же оказывается на горизонтальной поверхности витрины. - Что?! Блейн, не надо, я же сказал, что ты не должен был возвращать мне деньги. Андерсон с нажимом повторяет «Курт», намекая, что он все равно не отступится, и Хаммел вздыхает, уже зная об упрямстве Блейна, поэтому он берет комок банкнот, расправляя их в руках и с особой осторожностью следя за тем, чтобы при этом не порвать влажные края. - Но это все равно было не обязательно, - вновь повторяет Курт, засовывая купюры в карман джинсов и поправляя завязки фартука. Блейн криво улыбается и опускает взгляд на все те сладости, которые лежали перед ним на витрине, и трудно сглатывает, спеша быстрее снова посмотреть на Хаммела. - Та булочка, что была в коричневом бумажном пакете, - начинает он, коснувшись пальцами того места на стекле витрины, напротив которого стояли шоколадные капкейки, но тут же отдергивая руку, как будто боясь оставить ненужные следы, которые Хаммел, быть может, в дальнейшем сравнит с грязью, - она была очень вкусной. - Спасибо, - Курт смеется больше над тем, что Блейн назвал капкейк булочкой, но запоздало соображает, что наверняка для Блейна это выглядит так, как если бы Хаммел смеялся над ним, поэтому парень спешит продолжить, - Я приготовил его, ну, знаешь, сам, - но, решив не заострять на этом внимания и перевести разговор в интересующее его русло, он опирается на витрину и наклоняется вперед, чтобы лучше разглядеть Блейна с головы до ног, - Как ты? Андерсон вопросительно приподнимает бровь, пряча руки в карманы толстовки, и вновь оглядывается на посетителей, некоторые из которых недовольно морщили нос, увидев его. - Я нормально, хм, - он смотрит себе под ноги, желая спрятаться от сквозящего заботой взгляда Хаммела, но вызывает этим только поток вопросов. - Ты пьешь лекарства? Наверно, снова горло никакое, - начинает причитать Хаммел, цокнув языком и продолжая расспрашивать что-то про то, хорошо ли Блейн ест и как часто. - Курт, - смущенно стонет Андерсон, снова краснея от такого напора, - Все нормально, правда. Конечно, Курт не верит, он видит вновь появившиеся круги под глазами Андерсона, заострившиеся черты лица, чуть отросшие за три недели грязные волосы, кое-где скатавшиеся с запутанными частичками сухих листьев. На толстовке тоже в некоторых местах были грязные пятна и на боку даже появилась дырка, про кроссовки Хаммел сам себе разрешил не вспоминать, потому что если раньше они выглядели просто неприятно, то теперь это граничило со словами «отвратительно» и «невероятно отвратительно». Складывалось ощущение, что парень только что вылез из мясорубки, наполненной переработанным мусором, потому что запах тоже было сложно не заметить. - Ты можешь вернуться, правда, - как-то слишком отчаянно выходит это «напоминание», но Курт уже, кажется, давно наплевал на все эти игры в безразличие, за три недели он и так успел изрядно измотать себе нервы, находясь наедине с собственными мыслями. - Я знаю, - все так же упрямо повторяет Андерсон, искоса посматривая на толстые пышные эклеры с румяной золотистой корочкой и застывшей карамелью сверху, что не может не скрыться от взгляда Хаммела, - Я знаю, но не могу пользоваться твоей добротой дальше. Парень поднимает глаза на Курта и Хаммел чувствует, что еще мгновение и парень начнет умолять его перестать напоминать об этом «выходе» из ситуации. Как будто еще немного и он сломается. Как будто еще немного и он и правда вернется. Поэтому Хаммел пинает своей самолюбие еще раз, тихо говоря «А может мне хочется этого», берет из витрины эклер с заварным кремом и вручает Андерсону, перед этим положив эклер в коричневый пакет. Блейн механически берет пакет, зажимая его тут же мертвой хваткой, все еще пребывая в полуобморочно-застывшем состоянии и поглощая информацию, которая, как целый железнодорожный состав, прибыла в его мозг. Андерсон, конечно, очухивается чуть позже, немного резко кивая на прощание, и выходит из пекарни, с осторожностью обходя посетителей. Курт видит маленькое пятнышко на стекле витрины, часть отпечатка пальца, и просит Элизабет его не стирать. Потому что это стало внезапно очень важно и нужно. Чтобы Блейн хоть как-то был рядом. *** Андерсон снова подходит к нужному подъезду, раз, может быть, в четвертый за прошедший месяц, но останавливается, так же, в четвертый раз. Он считает этажи, пересчитывает карнизы, оттягивая момент, когда нужно решиться и сделать шаг вперед ,чтобы открыть дверь. Фикус в окне третьего этажа передвинут в другую сторону, на балконе четвертого висят неисчезающие белые носки, а бирюзовые шторы в окне второго зацепились за форточку. Андерсон уже успел изучить эти окна, проводя часы именно на этом месте, бездумно глядя вверх, не зная точно, пытается он разглядеть звезды в ночном небе или суметь заглянуть сквозь жалюзи заветного окна на шестом этаже. Сквозь все те же жалюзи тускло пробивается свет и Блейн предполагает, что это включен светильник около дивана, тот самый, с вычурной вырезкой на подставке. Он представляет, что Курт сидит сейчас на диване, потому что, почему бы и нет, почему бы Курту не сидеть на диване? И Курт, возможно, смотрит телевизор или изучает какой-то рецепт. Андерсон не знает, как Курт обычно проводит свои вечера, любит ли вообще смотреть какие-либо шоу или предпочитает читать книги, но… Блейн вновь ощущает холодный порыв ветра и понимает, что отвлекся. Он снова представляет Курта, он представляет Басси, играющего на полу с этим «мячиком» из носков, в руках Хаммела книга, пусть это будет все-таки книга, и слышно мерное гудение духовки, в которой выпекается какая-нибудь замысловатая булочка, которые так бесподобно получались у парня. Блейн прячет руки в карманы толстовки, безнадежно пытаясь согреть покрасневшую от холода кожу, и опускает голову, возвращаясь мыслями в реальность. В свою реальность. Туда, где холодно и опасно, где темно и совершенно пусто, где все еще болит локоть и бок царапает засохшая кровь, виной тому неправильное место для «переночевать» и слишком вспыльчивый владелец ночного магазина. И Блейн решается, он делает шаг назад, держась за лямки рюкзака как за спасательный круг, и в четвертый раз за месяц скрывается в соседнем дворе. *** Курт берет кружку горячего чая с небольшого столика, на котором стоит горящий светильник, устраивается поудобнее на диване и открывает журнал, который еще в те выходные оставила в его квартире Рейчел. Одни разошлись, другие сошлись, через несколько минут Хаммелу надоедает читать эту «светскую» тягомотину и он откладывает журнал в сторону, откидываясь на спинку дивана и «вдавливаясь» чуть сильнее в мягкую обивку. Хаммел прислушивается к тиканью часов и сжимает в руках кружку, бездумно постукивая указательным пальцем по теплой керамике, как будто нетерпеливо ожидая кого-то. Большая стрелка часов взбирается выше и также неспешно скатывается вниз, чай остывает, теперь просто бесцельно оттягивая ладони, а на спину давит усталость дня. 22:22. Курт закрывает глаза, запрокинув голову назад, и тихо сидит целую минуту, напряженно сжав губы от всех тех невысказанных желаний, которые сейчас проносятся в его голове. Одного желания. Очень почему-то важного и лохмато-кудрявого желания. Большая стрелка двигается дальше, а Хаммел открывает глаза и ставит холодную кружку на столик, помечая в своей голове 26-ой день. Он собирается отправиться спать, чтобы встать завтра пораньше и дойти все-таки с Басси до той чертовой площади у ювелирного, но его отвлекает стук в дверь, настолько тихий и еле различимый, что Курту даже кажется, что это просто игра его воображения. Но он идет в коридор, даже уверенный, что мозг просто решил выдать желаемое за действительное, просто идет, ведомый надеждой, которая, быть может, и продлится именно до тех пор, пока не откроется дверь. Замок щелкает, все так же закрытый всего лишь на один раз, как и весь предыдущий месяц, и дверь распахивается у ног ее застывшего в неверии хозяина. Андерсон так и стоит, с «зависшей» где-то в середине пути рукой и сжимая в другой руке гитару и рюкзак, окаменев в этой позе и напоминая статую, его глаза с каким-то паническим ужасом смотрят на, по неизвестным причинам, открытую дверь и лицо не выражает вразумительных эмоций до тех пор, пока взгляд не концентрируется на Курте. Хаммел стоит в дверях, жадно впитывая образ Блейна, рассматривая его с ног до головы. Его кудри, кажется, еще больше напоминают непонятную спутанную массу и тот листик над ухом был, вроде бы, еще в прошлый раз. Одежда еще сильнее обвисла и потеряла свой хоть какой-либо привычный вид и если бы Курт задумался, как можно было бы сейчас описать парня, перебирая все от «потрепанный оборванец» до «невыносимо грязный», он бы выбрал «несчастный». Просто «несчастный» без каких-либо дополнений, хотя бы потому, что Курт чувствовал себя именно так же. - Я-, - сдавленно выдыхает Андерсон, все с той же паникой разглядывая парня, хотя теперь этот ужас переплетался с удивленно-радостной теплотой, проглядываемой в на мгновение дернувшемся уголке рта, предательски попытавшемся улыбнуться, – Я не думал, что ты услышишь. Курту хочется сказать «Как я мог не услышать» или что-то более личное, но он только улыбается еще шире, даже не зная, что вообще улыбался до этого момента, и делает шаг назад, давая место, чтобы пройти. - Заходи, - и только когда Блейн делает несколько шагов навстречу, он тоже двигается вперед, вставая к парню боком и осторожно прикасаясь ладонью к спине, мотивируя это тем, чтобы заставить Андерсона быстрее зайти в квартиру и дать Хаммелу закрыть дверь. Блейн вздрагивает от прикосновения, но молчит, стоически сдерживаясь и не поддаваясь внутренним призывам разума. Пытаясь отвлечься, он шарит взглядом по комнате и натыкается на светильник и валяющийся на диване журнал, а губы сами расплываются в улыбке, непринужденной и действительно довольной, как не делали по собственной воле уже давно. И поэтому Блейн поворачивается к Курту и улыбается, всего лишь улыбается, и Хаммела согревает эта улыбка так, как не согревал даже самый горячий чай, потому что греет она его изнутри. Потому что сама улыбка эта уже поселилась где-то внутри него. Кажется, где-то по соседству с сердцем.