Красные ветви

>>Легальный наркотик [1|2] Пеппер – ребёнок войны. И помнит войну до того, как из неё сделали аттракцион. Она помнит голод, бомбардировки, направленный на неё пистолет. И она знает: когда мушка становится вровень с твоей головой, из дула вырывается смерть. Ей всё ещё жутко, когда он смотрит на неё в упор. Но почему-то это оружие выглядит жалко. Оно не стреляет. Номер 7 – если верить гравировке его хребта – проходит мимо неё, словно его тащат. Он упорно делает одну попытку остановиться. Вторую. Сотрясается от ударов собственных ног. Иногда он отчаянно воет или скорее пищит. Вспомогательная оружейная единица, произведение искусства войны, пущенное под реновацию в безвредную пукалку. И право на жизнь у него то же, что и у Пеппер – его нет. Только Пеппер драит закрытые от лишних глаз подвалы, а номер 7 там торчит столько, сколько она себя помнит. Оплот упрямства. Мустанг. Крутится-вертится – не может скинуть приваренное намертво седло. С каждым днём его шаг всё увереннее, но морда привычно опущена вниз. Охолощенный Седьмой, – думает Пеппер. Безвредный Седьмой, – почти уверяет она себя. А потом он приходит в ярких багровых пятнах, вываленный в крови и грязи, исчерченный свежими шрамами. Сутулый и раздухарённый. Накатывает жаром от приближения. Содрогается. Плюётся почти черными сгустками. Направляет на неё дуло – но за ним нет смерти. Оружие ждёт, когда ему позволят пройти – Пеппер склабится дико, подначивая его рукоятью швабры. Ей не кажется это безумием. Она видела. Его страх. – Бои-и-ишься, – шипит с упоением. – Меня боишься, Седьмой. Он вздрагивает от своего имени. Вновь опускается к ней, практически разрезая раскалённым дулом ей лицо. И она слышит: – Боюсь, – голос у него как у её сверстника. Очень приятный, когда он благодарит её за уход: коробка с чем-то съестным раз в день, да уборка. Много ему не нужно. А, когда он сидит забившись в углу своей железной коробки, обняв себя за плечи и временами подвывая в звонкую сталь, Пеппер видит механизм на его шее. Точно над хребтом. Но, в отличие от его позвоночника, механизм выглядит на нём чужеродно, примитивно, гадко. Если горит зелёный, лучше не стоять у него на пути. Сейчас мерцает красный. Можно сесть рядом. Подлезть под его руку. – Че ревёшь? – она улыбается на его дернувшуюся морду, подобравшуюся позу. – Ты расскажи мне, что там наверху. Что поменялось? – Я не знаю как было раньше, – нудит Седьмой, и ей даже это нудение нравится. – Э. Ты же военный. Ты был там. – Но он мотает мордой в полном непонимании. – Ты один из оверэкстендов. Ты оружие. Убийца. Машина для потрошения людей. Понимаешь? Седьмой внимательно слушает. Больше не воет и не мажет апатично дулом по сторонам. Словно он что-то понимает в её словах: старое и новое. И, в ссохшихся струпах чужой крови, он источает забытый ей смрад войны. – Если я оружие, – осторожно начинает Седьмой, – значит, у меня должен быть человек? Пеппер раздраженно хлопает по коленям: – Да я не об этом. Куда ты уходишь?! – Как тебя зовут? – Его тон заставляет её замолчать. – Пеппер, – небрежно бросает она. – Пеппер, – он наклоняется так низко, что теперь она может навести мушку на цель и даже нажать на крючок, – ты будешь моим человеком? Сжимая рукоятку, Пеппер сама не замечает, как говорит ему «да». И в следующий раз, когда загорается зеленый на его механизме, он упирается с такой силой, что это слышно по всему уровню. Грохочут железные стены. Скрипит под сапогами пол. Секунда – она слышит его вопль за лязгом хребта. Ещё секунда – и всё стихает. В одном из кабинетов на мониторе с камер ощетинившийся оружием Седьмой рычит на толпу. В буйной толпе есть что-то единое. Но, с какой лёгкостью Седьмой их дробит как овец и уничтожает по одному, нет ничего от старой войны. Нет того, что видела Пеппер. Смерть на войне для неё была молниеносной. Не бессмысленной игрой с примитивной жертвой. Оседает пыль. Оседает Седьмой вслед за пораженными мишенями, отпущенный невидимыми силами. Взамен звуку с динамиков шумит персонал за стеной, и Пеппер отступает назад. Перед её глазами из помещения выводят мужчину: дрожащего в неминуемом припадке, с расширенными зрачками, озирающегося с бешеной улыбкой. – Вам понравился сеанс? – Замечательно, – он пожимает руку и усиленно трясёт. – Оно точно того стоит. Того стоит. – Его голос ухает по коридорам. – Прекрасно. Я забронирую ещё один. Седьмого приволакивает грузоподъёмник на вилах, сбрасывает под ноги персонала. Он долго очухивается, не смотря на все стимуляции. И, отшатнувшись от них как от огня, ковыляет в свой загон. Он мог бы их убить, – привычно думает Пеппер. Но, не направленный, он боится даже её со шваброй в руках. Поэтому его не запирают. Зачем запирать то, что само радо не отсвечивать всё своё существование. Суета утихает. Сменяется гулом вентиляции, редким щелканьем дверей, мерцанием перегорающей лампы. Пеппер медленно идёт по размазанному алому вдоль коридора, заглядывая в самую дальнюю дверь. Седьмой валяется разящей войной грудой, прижавшись к стене, дыша в нечеловеческом ритме так громко. Так громко. Кажется, что с ним дышит вся комната, скрежеща металлом как ребрами. Пеппер садится рядом. Опускает на него руки, вжимаясь пальцами в его плечо сильно, но ласково. Она чувствует, как он остывает. Его хриплые вдохи громыхают тише. Тише. Выравниваются в здоровое дыхание. – Сегодня я не был верен тебе, Пеппер, – начинает блеять Седьмой. – Дурак, – пихает она его коленом. Но не злится. – Мы сбежим. Я тебя направлю. Пеппер – ребёнок войны. Проявляет жалость к оружию.

_____________

>>Не злись [2|2] – Джузо, – он протягивает руки, – наклонись ко мне. Пальцы цепляются за шершавый чехол, прочно затягивают ослабленные пряжки. Опускаются груди, дернув за портупею почти ради приличия. Суйсо чувствует неприятный привкус, неподдельное раздражение, следя за клиентом. Суйсо с отвращением кладёт руку на холку собравшегося на низком старте Джузо, сдавливая надёжно скреплённые с ним детали модуля. Удалённый доступ. Примитивное устройство. Нет полноценной возможности управлять – скорее только давать команды программе, – но, говорят, ощущения передаёт превосходно. Из необходимости подкрепляющую стимуляцию мозга превратили в очередной хорошо продаваемый цирк. Секретные коды – лежавшие военной тайной, разделённые между оператором и личным инженером – открыли почти до общего доступа. Суйсо отрывает ладонь от Джузо за секунду до подключения. За секунду до удара, после которого ВОЕ равняется с ним с машинной точностью, задирает морду, проверяя территорию, и вновь опускается ближе к стрелку. Программа его помнит, тонко следит за его руками и мимикой. Но сегодня он будет для неё не единственным человеком, к которому она прислушается. Перед ними открывается шлюз. И, жестом направив программу, Суйсо тоже выходит на свет. Они возвращаются через несколько часов: оператор, прихвативший губами сигарету, и нервно мечущийся-переминающийся ВОЕ. Рука поводком держит его за ремень портупеи, цепко сжимая кожу до скрипа. – Мы закончили, – бормочет почти неразборчиво Суйсо. Резко выдыхает дым. – Джузо, ты там? – его голос не дрожит, но пропитан такой проникающей горечью. – Джузо… Суйсо осторожно кладёт руку-модуль на его спину, на минутой ранее закрывшийся хребет. И отпущенная программа в молчаливой покорности тянется нему. А он смотрит за прозрачное стекло блока, где клиенту помогают подняться из кресла. Клиент скалится такой же улыбкой, какую Суйсо иногда замечал у себя, держась за спусковой крючок. Пуленепробиваемое стекло спасёт? – Суйсо вытягивает руку, задавая цель дернувшимся вслед за наведением ВОЕ. Но вовремя опускает. Обессиленно. – Прости, я ошибся. – Хватается за сигарету. На его памяти кресло всегда было одно. – Мне показалось. Джузо приходит в себя намного позже. Когда Суйсо уже успел скинуть с себя показушную форму, оттереться в душевой. Встречает его прямо с входа с теплотой во взгляде, на краю койки. Уперевшись локтями в колени. – Ты будешь со мной играть? – Он опускается на пол, открывает игровое поле и ставит четыре свои красные фишки на базу. – Всё-таки больше всего за свою жизнь я убил времени. Играть на полу остаётся сподручней даже через столько лет. Джузо опускается рядом в нечитаемом равнодушии – не против, – желтые фишки встают на противоположный конец. Обмениваются пустыми бросками. И первыми становятся на поле желтые. – Я скоро составлю тебе компанию, – выбив шестерку, говорит Суйсо. Игра идёт медленно и неохотно. Но в стрелке глухо щелкает охотничий азарт, когда он почти отправляет соперника на базу. Сжимает кубик в потной ладони, снимает на поле вторую фишку, третью. Не замечает, как Джузо делает ход, переставляя – его – обратно на базу. Наверно, взгляд у Суйсо был такой ошарашенный. – Не злись. Ты ошибаешься, – добродушно рыкает Джузо. Мельтешит тяжелой ладонью по волосам. – Вот и не составил компанию. Тот кривится. Натянуто. Все тени комнаты сходятся на этом подобии улыбки, замирая страшной гримасой. Отчаянья. Безнадёжности. – Это больно? – спрашивает через несколько ходов. – Что? Суйсо касается шеи, проведя кончиками пальцев от волос вниз по позвоночнику – по аккуратному бугру вспомогательного мозга. – Нет. Умирать, наверно, хуже. – Джузо медлит с броском. – Эта жизнь вне войны… Начинаю бояться смерти. – Обрастаешь смыслом, – кивает Суйсо. В его голосе ощущается ликующая победа. – Я рад за тебя. Они кивают друг другу. Точнее в позе напарника появляется что-то строгое, беспокойное, до этого полностью скрытое за молчаливым безразличием. И с этим беспокойством Джузо возвращает все фишки домой, пока Суйсо топчется по кругу, трижды скинутый на базу. Он собирает всё обратно в коробку, не сказав ни слова. Его расстраивает не проигрыш – проигрыш ему тоже в большое удовольствие. Можно развести на игру ещё и ещё, прикрываясь собственной гордостью. Но не сегодня. Сегодня в его расписании медблок, процедуры и небольшая операция, после которой он перестанет принадлежать только себе. И тогда, затянув все ремни на чехле, он склонится вместе со своим оружием на низком старте перед шлюзом. Ободряюще улыбнётся: – Прикрой меня, Джузо, хорошо? И подключение раздастся выстрелом в голову. Но познание – не всегда смерть.

_____________

>>Имитация – Рад видеть тебя, приятель. – Им наливают. Но обычно никто не притрагивается к стаканам. – Выглядишь дермовее, чем в прошлый раз. В шесть утра Суйсо встаёт с кровати. Чистит зубы. Ест. Поспешно одевается, поправив воротник в отражении зеркала. В семь он выходит из квартиры. Закрывает дверь на два оборота. Сбегает по лестнице. Без двадцати он приходит на своё место. И он не уверен, когда вернётся домой. Может быть к двенадцати ночи. Или ближе к утру. А, может быть, его опустят достаточно быстро, не продлив абонемент. Суйсо пьёт кофе, садится в кресло, вжавшись шеей в обхватившие его прохладные зажимы. В эти моменты на самом деле он просто надеется, что у него будет перерыв на обед. Без пяти он спрашивает: кто сегодня? В восемь ровно он перестает быть Суйсо. – Мне казалось, ты продавал людям вирусы. А не… – Поворачивается к экрану телевизора. – Половые контакты. – Что пользуется спросом. Экспериментальный продукт. Хватают, пока горячо. – Суйсо пожимает плечами и вздыхает. – Я бы вернулся в свой отдел продаж. «Ох, у вас такой прекрасный вкус. Я целиком и полностью понимаю ваш выбор. Она безупречна. Идеал. Совершенство. И вы чувствуете это совершенство. Прекрасный выбор. Хотите, я сделаю инъекцию в вашу левую губу, словно она вас поцеловала, и так вы заразились от неё вирусом герпеса первого типа». – Звучит ужасно. – «А знаете, почему этот выбор особенный? Герпес сливается с вашими клетками. Вы становитесь его носителем до конца жизни. До конца жизни. С вашим кумиром». Мне нравилось. А сейчас… – Суйсо усмехается. – По специальности работаю, так сказать. Оперирую. Он имитирует хорошо, большего от него в этом деле и теле не нужно. Его список ролей пополняется раз в неделю – в лучшем случае. Последнее время всё чаще. Старые роли закидывают на сохранение, и Суйсо к ним не возвращают очень давно. За трендами он не следит, улавливает лишь взаимосвязь. Сейчас тренд на актрис с очаровательной неловкостью, очень яркой улыбкой. И очень длинным списком ИПП, которые Суйсо мог бы продать клиентам: Специально для вас есть уникальный продукт. Это триппер. Знакомы? Ощутите себя, словно потрахались с суперзвездой, из которой делают потаскуху СМИ в утренних газетах. Не_Суйсо вновь встаёт. Вновь чистит зубы. Ест. Одевается. Укладывает волосы. Наносит макияж. Он смотрит на себя в зеркало – на кусок мяса по закону, который легализует продажу искусственно выращенных органов и ферм клеток звёзд. Периферическая нервная система и залитая цереброспинальной жидкостью пустая черепная коробка с рудиментами, которыми может похвастаться разве что ящерица. И в этой плоти Суйсо лишь чип. В одиннадцать ровно, после всех процедур, его выводят к клиенту. На вид очередному простаку, заложившему почку на встречу со звездой – сегодня смена будет короткой. Но намётанный на продажах взгляд цепляется за маленькую деталь: у клиента часы из последней коллекции. – Тюльпаны, – вдруг вспоминает Суйсо, грея в руках стакан. И отвечает, до вопроса: – Они не бывают полосатыми. Это вирус. Вирус делает их уникальными. – Нашел тюльпаны среди нарциссов. – Так директор говорит. Ей кажется таким вздором имитирующие личность коробки с ИИ, мясо, которое выращивают из клеток популярных людей, и кожу, которую пришивают на свои предплечья. Вот это для неё настоящая пошлость. Не то, где работаю я. Директор Онест спрашивает его иногда: что вы чувствуете тем телом? Всё, – отрешенно думает Суйсо, когда они пьют с клиентом. Алкоголь лишь следка замедляет нервную систему. К своему сожалению, Суйсо остаётся трезв как стёклышко. И шутит что-то из репертуара плохого порно-рассказа: как ей жарко, помоги расстегнуть платье. Невзначай прижимается задом к паху клиента, поправляя колготки. Клиентам нравится её запах, её выделения. Суйсо пытается оставить свою меланхоличность, выдавить какие-то эмоции в: кончи в меня. Суйсо чувствует себя ИИ в коробке, который стонет, хныкает, говорит: Я сделаю всё, только отпусти меня. Мне так страшно. Хочешь. Хочешь, я разденусь? Я сделаю всё, только не убивай, – она плачет. И раздвигает перед ним ноги. – Дерьмо, – пихают его в плечо. – Коробки? – качнувшись, уточняет Суйсо. – Да. – Пока есть спрос, будут и коробки. Это намного дешевле моих услуг. – Он просит добавить. И в неначатый стакан наливают ещё. – Скольких клиентов я могу обслужить за день? Двух. В лучшем случае. Скоро начнётся массовое производство. Может быть, смогу вернуться в продажи, найдут мне замену вместе с сотней других. – И какое тело твоё любимое? – этот вопрос заставляет его задуматься. Все всё прекрасно понимают. Это же тоже такая игра: не читать контракт. Подписываться под: если вы сдохните от введенного вам вируса, компания не будет нести ответственность за вашу смерть. Что взять с романтиков, считающих процесс заражения – оплодотворением. Малая клетка проникает в большую, они сливаются генетическими материалами и становятся одним. Директора веселит эта байка: кажется, она её и придумала. Постучав карандашом по пункту: компания не несёт ответственности, если в процессе заражения вы станете бесплодны. Многие пункты вызывают вопросы у Суйсо: вероятность аутоиммунного склероза, трансмиссивной спонгиоформной энцефалопатии, деменции… Вам удобно в этом теле? – спрашивает его Онест, а он вжимается в кресло, пока к нему возвращается болезненное покалывание собственных рук, напряжение мышц от полного вдоха грудью, легкое ноющее опоясывающее чувство вокруг затекшей спины. Ему хочется курить – а ведь хотел бросить ещё на испытательном сроке в продажах – он сжимает в трясущихся пальцах сигарету. И долго, не мигая смотрит на Онест, делая первую затяжку. – Это, – Суйсо показывает на себя. – Возвращаться в него – это как возвращаться домой с работы. – И приободряется: – Хочешь, я сымитирую для тебя кого-нибудь? – Нет. Я с тобой общаюсь, а не с селебрити из телевизора. Как бы тебе странно от этого не было. – На самом деле эти слова радуют Суйсо. Ты сможешь подключиться к человеку? – спрашивает его Онест. Она показывает ему концепцию рекламы новых чипов нейроинтерфейса. «Почувствуйте особую связь со своими кумирами». Суйсо вспоминает пустые черепные коробки многих своих тел. Длинные списки побочных реакций от вирусов. И вдруг для него становится всё предельно ясно. Поэтому сегодня он выпивает свой стакан – до самого дна. И, вместо тоста за прекрасный новый мир, Суйсо интересуется: – А ты как, Джузо?