Красные ветви

В его жизни пусто, не считая – просчёт вероятностей – санитаров и строгого распорядка дня. Снимают тяжелый намордник: Суйсо касается руками челюсти. Неторопливо разминает под скулами. Иногда намордник затягивают так сильно, что болят зубы. Остаются влажные отёкшие следы на коже от грубых ремней. И дышать тяжело. Суйсо ест под надзором персонала без расширений – он давно не видел таких людей. Ему запрещено: начинать диалог с персоналом, использовать гармонию на персонале, пытаться снять намордник без персонала. Хоть ремни плотные и двумя ровными линиями проходят над и под ухом, замок на затылке плоский и слабый. Достаточно одного удара. Теперь Суйсо это знает. Он долго метался по своей палате, пытаясь отцепить пряжки: в тот день голова кружилась и к горлу подступала тошнота. Такая смерть ему не льстила. Время без намордника – два раза в день – сначала его мучала жажда и он долго не мог отдышаться, пройдя несколько метров. Его три свободных прогулки пролетели – Суйсо увидел расширения у санитара. Оно того не стоило. Его вырубили шунтом во вспомогательный до того, как он успел сказать «а». Он оглох, ослеп, перестал дышать. Его тело заводили бессмысленным адреналином, только затем перезапустили искусственный мозговой ствол. В его жизни пусто, не считая. Снимают – собираются снять – ненавистный намордник: Суйсо касается рук Джузо и отводит от замка, скользя равнодушным взглядом. Он не уверен. Он не знает, что от себя ожидать. А согласие – хороший поводок. Джузо переступает с ноги на ногу едва заметно, словно устаёт стоять. Но не склоняется перед ним как раньше. Наоборот: выпрямляется, странно, что не хрустит поясница – склеенное расколотое-перемолотое, – взятые в плен руки не отнимает. – Это я, – тихо говорит он. Или Суйсо слышит только обрывок. Обрывки. – Ты помнишь. Скажи мне. Лицо не тронуто тенью тревоги. Его давно не спрашивали о чём-то вживую. В его пустом распорядке дня было специальное «окно» на двухчасовой: кабель в разъем, взгляд в монитор, белая метель перед глазами. Затем серо. Чисто. Он приходил в себя уткнутым в вонючий кожзам кушетки и всё так же ничего не помнил. Размытые образы. Только узнавал. Только операции. Только снятая клетчатка, надрезанные мышцы. Готово. Горячая тяжелая ладонь ложится ему на плечо или чуть выше, где оголена кожа под воротом комбинезона. Привычно весомо греет сквозь ткань сонным теплом. Суйсо замедляет вдох. Второй. Третий. Он помнит, что так безопасно, прежде чем провалится в забытьё. И прикосновение исчезнет, став фантомной памятью, остывающим рубцом. Суйсо терпеливо ждёт, сидя на полу. Выжженный и пустой. Предатель. Привычно. Запоздало встряхивает головой: помню. Замерший перед ним изваянием – обесточенный аппарат – Джузо был для него пунктиром фонарей навстречу. И никаких зрачков камер наблюдения. Щелкает замок, холодный воздух обдаёт его челюсть. Без намордника Суйсо ощущает себя не только обнаженным, но и, к своему сожалению, сильным. За это он себя ненавидит. В его жизни пусто, не считая доверия. И, разомкнув губы, он лишь говорит: – Рад видеть тебя, Джузо. Суйсо впервые за долгое время улыбается. В кропотливо выстроенной по лекалу его закономерностей поведения и вероятностей линейной симуляции ему не одиноко. В жизни суперкомпьютера пусто, но с человеческой начинкой холостая обработка данных с микродозами переменных ему кажется. Такой. Естественной.