You Are

Примечание от автора Спасибо, огромное-преогромное спасибо всем вам за отзывы и добавление работы в отслеживаемое, а то и в избранное! Я не ожидала, что эта история с самого начала привлечет так много людей (да, я понимаю, что все развивается слишком медленно, но все же). Ваши отзывы были чрезвычайно полезны, и из некоторых я даже почерпнула пару идей. Вы все просто ужасно милые – особенно Trained2Love, и этому прекрасному пользователю я отдельно хочу сказать спасибо за все те советы, что он мне дал (ну и за все его подхалимство и лесть). Я уверена, что до конца жизни у тебя все будет потрясающе ;) Хочу предупредить, что эта глава отличается от первой. Она гораздо динамичнее; здесь не так чтобы много информации, зато очень много предыстории и ангста с парой милых сцен – в принципе, большинство глав, посвященных прошлому, будут именно такими, в то время как главы о настоящем будут... ну… вы поняли…. ;) Сейчас мне очень важно прояснить некоторые моменты, что случались с героями, а уже следующая глава будет в том же ритме, что и первая. В любом случае, прошу, наслаждайтесь :) И еще раз спасибо. С Хансом я познакомилась еще раньше, чем с Эльзой. В то время я, девушка из маленького городка на западе, только приехала в Нью-Йорк. Схожу с поезда, сразу чуть не падаю в канализационный люк благодаря какой-то злобной старушке… и тут же влюбляюсь в этот город недосягаемых людей и их интриг. Постоянный шум машин и поездов, неуместно громкие разговоры, бесчисленное количество интересных мест – я чувствовала себя такой свободной! И у Ханса была та же самая связь с Нью-Йорком, что и у меня, какая-то неведомая близость к нему… идущая откуда-то изнутри странная любовь к городу, который мы едва знали. Если уж говорить прямо, то впервые я увидела Ханса на крыльце нашего дома, возле китайского ресторанчика, над которым мы как раз и жили. Взбудораженный и с двумя большими чемоданами в руках, он широко улыбался, и эта картина быстро успокоила мое бешено бьющееся сердце, ведь я внезапно осознала: я не единственная, кто приехал в этот город шансов, и в дальнейшем это знание помогло мне освоиться чуть легче и чуть быстрее. Мы представились друг другу, и он сказал, что уже любит этот город... почти тут же он добавил, что мои глаза нравятся ему еще больше, и это был второй раз, когда я так быстро влюбилась. Правда, на свидания мы какое-то время не ходили, а все из-за парней сверху… и когда я говорю “парни сверху”, то говорю это буквально. Дело в том, что наверху, в объединенных апартаментах, жило тринадцать парней и мужчин с Восточных островов. И хотя все они казались безобидными, их поведение было невероятно подозрительным: бегающие туда-сюда глаза, шаловливые руки, резкие движения и похабные разговоры – тем не менее, все это моментально исчезло, когда я, надрывая спину и еле дыша, помогла Хансу поднять его багаж наверх и представилась по полной программе; все эти люди оказались братьями Ханса, и они были очень рады познакомиться со мной. Прошла секунда с момента, как я вошла внутрь этого архитектурного монстра с единственной кухней на всех, однако одного взгляда, одного вдоха и одного услышанного взрыва смеха оказалось достаточно, чтобы я поняла: на всем третьем этаже нет ни одной девушки. Я испытала такое сильное отвращение, что сама не заметила, как начала убираться. Кстати говоря, кухня всегда была самым грязным местом в тех апартаментах. Один из братьев, Николас, художник, вечно оставлял там свои испачканные кисти и столь же вечно сливал окрашенную воду в раковину... должна признаться, иногда я часами могла стоять, любоваться этими прекрасными, сверкающими разводами тепло-красного и холодно-синего цветов и надеяться, что они не сведутся и не исчезнут. Ханс был единственным, кто помог мне тогда убраться, и, в конце концов, после целого дня вылизывания апартаментов дочиста мы поцеловались на пороге китайского ресторанчика, и никогда в жизни я тогда не чувствовала себя более живой. С тех пор я, возвращаясь домой со школы, проводила вечера и ночи с парнями. Мы сидели все вместе, курили, пили и разговаривали буквально обо всем, что только приходило в наши головы. Для меня они были идеальными: молодые и крепкие, решительные и равнодушные; для меня они были целым городом… целым Нью-Йорком. Высокие, как небоскребы; учтивые, в эффектных костюмах, с отутюженными воротничками и влекущие к себе всех девушек, словно ночной город, сверкающий и потрясающий. Они одевались недосягаемо, они были недосягаемыми, вся их сущность была таковой; в своих длинных черных пальто, столь же длинных шарфах и в навощенных и безукоризненных туфлях они… они были тощими мальчишками, но в то же время они были чем-то большим, гораздо большим. Моим личным городом. Личным Нью-Йорком, в который я могла попасть, просто поднявшись по лестнице и повернув налево. Так или иначе, однажды вечером, после того как я поперхнулась пивом и легла на колени к Хансу, который принялся играться с моими волосами своими теплыми, большими, мягкими пальцами, мне внезапно пришла в голову одна мысль, которую я тут же и озвучила. “А кто-нибудь знает, кто мой сосед?” Смех утих, как и перестукивание пивных банок. Весь город погрузился в тишину. За все те месяцы, что я провела в обществе этих людей, я ни разу не видела их такими тихими и такими испуганными; лица парней кривились и морщились от неудобного вопроса, так что я поспешила объяснить его причину. “Я просто… – я бросила быстрый взгляд на Ханса, который, прищурившись, внимательно изучал вид в проеме распахнутого балкона; он отстранился, явно притворившись, что ему все равно, из-за чего я, начав нервничать еще сильнее, заправила выпавшую прядь за ухо и пробормотала, – ну, я хочу сказать, что я здесь уже несколько месяцев, а до сих пор ни разу его не видела”. “Ее, – раздался голос из глубины комнаты. Николас тогда курил – привычка, которую он привил и нам с Хансом. Помню как сейчас: рубашка расстегнута, шнуровка на ботинках развязана напрочь, язык вывалился; он вытащил сигарету изо рта, сухо прокашлялся и уставился на мое растерянное лицо. – У тебя соседка, а не сосед”. “И она чокнутая!” Вслед за этим мальчишку, который выкрикнул это, с шиканьем столкнули с его стула. Я была заворожена этим фактом, я лишилась тогда всех чувств. Девушка. Она была девушкой. Я чувствовала себя гордой матерью, только что родившей и узнавшей пол своего ребенка: кто-то, столь неизвестный до этого и всего раз или два появлявшийся в моих мыслях прежде, в этой, новой для меня жизни, внезапно немного открылся для меня, и я, радостно рассмеявшись от осознания этого факта, высвободилась из объятий Ханса и начала сыпать самыми разными вопросами. “А она хорошенькая? Она умная? Она готовит? Что вы о ней знаете?” “Мы знаем о ней, – с горечью ответил откуда-то сбоку Сэм. Он свирепо посмотрел на Ханса, и я заметила, как его глаза дернулись и уставились куда-то вглубь того места, где я сидела. – Вот и все”. “А ты… – голос скатился до шепота; мое смущение сменилось пьяным отупением, – ты знаешь хотя бы, как ее зовут?” “Однажды Джейкоб назвал ее Снежной Королевой, – со смехом сообщил один из братьев. – Звучит отлично, как по мне”, “Снежная Королева!” “Да, в точку, она Снежная Королева”. Все засмеялись; тут и там слышались одобрительные крики на пару с аплодисментами, и вскоре я обнаружила, что слишком очарована их смехом, чтобы всерьез задуматься над этими завуалированными оскорблениями. Так что я засмеялась вслед за ними и я не переставала этого делать до тех пор, пока… Пока на пороге китайского ресторанчика не увидела Ханса, прижимающего к себе какую-то непонятную девку. В тот момент мой мир рухнул. Я смотрела на то, как его руки – те же руки, что прошлой ночью перебирали мои волосы – скользят под футболкой этой девушки, и параллельно осознавала, что Ханс был моей опорой. Именно он привязал меня к Нью-Йорку, заставил полюбить его, оценить… заставил жаждать его, наконец. Парни действительно были для меня целым городом, и без них все стало совершенно иным. Довольно быстро все эти “недосягаемые” люди стали приземистыми и злыми, метро превратилось в обычный подземный тоннель, а апартаменты этажом выше выпали из моей жизни. Я больше ни разу не ступала наверх, в мой персональный Ад болезненных воспоминаний, и, вероятно, я никогда не смогу подняться туда. После нашего “разрыва” я, естественно, изменилась. Маслянистая печаль текла по венам, не давая мне улыбаться, не давая мне быть счастливой; я была раздавлена, и поэтому, когда я однажды шла к себе в квартиру и мои ноги внезапно понесли меня к двери Снежной Королевы, я без задней мысли постучала в нее. Один раз, другой – прекрасно помню глухой звук кулака о дерево, как помню и то, что поймала себя на усмешке: даже сквозь дверь Снежная Королева смогла повлиять на мою жизнь, потому что за миг до этого я внезапно поняла, что боюсь ее, боюсь до глубины души. Почему она сидит взаперти? Тихо смеюсь про себя, чувствуя исходящий от соседки холод даже здесь, в коридоре. Она и вправду была Снежной Королевой. Холодной. Грубой. Отгороженной ото всех… Одинокой. Из всех тринадцати братьев я продолжала общаться лишь с Николасом. Он был единственным достаточно храбрым для того, чтобы находится рядом со мной после всего произошедшего; правда, с тех пор, как я перестала ходить к парням в гости, все наши разговоры стали натянутыми. Возможно, из-за смущения или же из-за вины, что он испытывал; теперь, когда Ханс оттолкнул такой трофей, как я, у никогда не претендовавшего на меня Николаса на щеках постоянно алел румянец... а еще он постоянно поджимал губы, сдерживая себя. Наши отношения в то время были почти такими же неясными, сколь сильным было и мое тогдашнее любопытство относительно Снежной Королевы. “Значит, вы с ней никогда не пересекались?” “Никто из нас, – прорычал он. – Мы живем здесь уже целую вечность, и ни разу за это время она не выходила из квартиры, – ложь явно слышалась в его голосе, и я ускорила шаг, однако он схватил меня за руку и, резко остановив, повернул к себе и вновь угрожающе зарычал. – Я ей не доверяю”. “Ну, как будто я доверяю, – быстро ответила я. Меня трясло, как и всегда, когда мы оставались наедине, – но это не значит, что я не могу познакомиться с ней”. “Она не хочет, чтобы с ней знакомились, Анна, – Николас слегка толкнул меня в сторону. – Просто оставь ее в покое”. “Нет”. Я твердо стояла на своем, поэтому он, все больше сердясь, начал припирать меня к стенке. “Анна, клянусь Господом, я…” “Николас”. Услышав угрожающие нотки в моем голосе, парень вздрогнул, осознав, что по-прежнему сжимает мою руку, и испуганно отпрянул. Той ночью мы курили вместе в последний раз. Вообще, тогда в моей жизни все чаще стали появляться “последние разы”; я начала бояться каждого прощания, отчего в любые отношения вгрызалась, как хищник в добычу, начала навязываться… и вскоре поняла, что лишь раздражаю всех вокруг. И если я настолько плохо думала о самой себе, что тогда думали обо мне все мои, так называемые, друзья?.. Когда окурок Николаса исчез под его ботинком, мы уже знали, что отдалились друг от друга; воздух вокруг нас сгустился настолько, что я начала задыхаться – хотя, может, я задыхалась от наших общих сомнений? “Ее зовут Эльза, – сказал он, наконец. – И она потрясающе выглядит”. “Знаю, – затянулась я напоследок и развернулась. – Я чувствую это даже через дверь”. Тогда мы с Николасом виделись в последний раз. С того самого момента я стала иногда по утрам видеться с Эльзой – если вообще общение через дверь с человеком, о котором ты знаешь только, что он есть, можно так назвать. Но сначала… Я обрела для себя кофе. В нем я топила свою потребность в еде, свое желание разрыдаться, свою зависимость от сигарет… однако так и не смогла утопить в нем свою зависимость от Эльзы, так что время от времени я стучала в ее дверь, ставила у порога кофе и уползала к себе в апартаменты готовиться к занятиям. Когда я выходила, стаканчика под дверью уже не было. В такие моменты – моменты подтверждения того, что Эльза реальна – я ощущала себя самым счастливым человеком на планете; к тому же, эти моменты подтверждали еще и мои мысли о том, что она не навечно заперта за этой дверью, что с ней все же можно коммуницировать… что еще есть надежда укрепить наши странные и робкие отношения. Довольно скоро ритуал “подойти к двери, постучать и уйти” вошел у меня в привычку, а спустя время и вовсе стал ежедневным. Я стала тихонько здороваться после стука, а иногда, перед тем, как уйти, рассказывала какую-нибудь причудливую историю, вот только… постоянные разговоры с дверью не проходят без следа. Они понемногу сводят тебя с ума, понемногу подтачивают твои отношения с окружающими; большинство моих бесед с кем-либо были односторонними, и по факту друзей осталось совсем немного. По правде говоря, мне вовсе не хотелось, чтобы они у меня были. Я хотела лишь… “Эльза? – я тихонько постучала. – Я тут кофе принесла. А еще на этот раз я добавила два кусочка сахара вместо одного, – смеюсь, чтобы тишина давила не так сильно. – Мне почему-то кажется, что ты сладкоежка. Я вот да; шоколад просто обожаю”. Все так же тишина; киваю сама себе и молча ухожу. Она никогда не отвечала… вплоть до лета. Летом я впервые услышала ее голос. Тогда я совершенно отдалилась от парней, оставив их в прошлом, как глубоко устаревшие новости. Естественно, занятий не было, так что я дни напролет проводила под дверью Эльзы, разговаривая: с ней, с самой собой, со всеми, кто вообще слушал… в общем, просто болтала. Несла чушь про шоколад, вываливала на нее мои семейные истории, абсолютно ей ненужные, рассказывала о парнях сверху и о том времени, когда мы дружили… никогда, впрочем, не затрагивая тему разрыва отношений с ними. Я никогда не рассказывала о чем-то слишком личном; я держала свои чувства в узде, боясь спугнуть соседку; боясь, что она уйдет и больше не будет слушать – если она вообще слушала. Иногда я даже радовалась тому, что между нами дверь, ведь за деревом не было видно моих слез… а еще к этой двери можно было прижаться, представляя на ее месте Эльзу. Прекрасную Эльзу. “Как тебе кофе? – спросила я как-то утром, после того, как стаканчик в очередной раз пропал. Снова последовало молчание, однако на этот раз оно меня возмутило; обычно я старалась не принимать его близко к сердцу, но в тот день я действительно надеялась, что она ответит… и когда ожидания не оправдались, мое терпение лопнуло. – Уже целый год я приношу его тебе. Самое меньшее, что ты можешь сделать в ответ, так это поблагодарить меня. Хоть как-то…” Я начала заводиться. Причем, сильно. “... Я разговариваю с тобою дни напролет, рассказываю тебе буквально обо всем, но… – голос опустился до шепота, – но какой в этом смысл? Прошло уже столько времени, а ты мне так ни разу и не ответила!” Морщусь от боли в кулаке, которым только что ударила по двери, и, баюкая руку, шепчу слова, которые давно скреблись где-то глубоко внутри меня. “... ты и вправду Снежная Королева”. Я вдруг зарыдала. Крупные тяжелые слезы потекли по моим щекам, пока я оплакивала неисчислимое количество неудачных попыток. В ту ночь Эльза приснилась мне, и с тех пор я не переставала видеть ее в своих снах. На следующее утро я в очередной раз постучалась в ее дверь и глупо улыбнулась носкам своих ботинок. “Эй, – снова шепот, – прости за вчерашнее. Я просто слишком расстроилась и… – снова стучу, – я принесла кофе. Только не думай возвращать деньги за него, я тебе этого не прощу! – смеюсь. – Как считаешь, я странная, если мне нравится то, как пропадает стаканчик после того, как я его оставляю перед твоей дверью? – снова смеюсь, на этот раз мягче. – На самом деле, как я считаю, это идеальное начало моего дня”. Я как будто чувствую сквозь дерево ее гнев. Или, может быть… печаль? Прижимаюсь к нему лбом и в панике закусываю губу. “И ты не Снежная Королева, – еле слышно бормочу я. – На самом деле, ты самый горячий человек, которого я только знаю, – вновь на лице возникает теплая улыбка. – Горячее, чем этот кофе”. Ставлю стаканчик на пол и понимаю, что что-то изменилось. Поток воздуха. Он был холоднее обычного. Аккуратно прижимаюсь ухом к двери, прислушиваясь к тому, что происходит за ней. “Эльза?” Слышу шум, вижу тень в щели между дверью и полом, и моя челюсть падает, а глаза распахиваются. Не думая больше ни о чем, вжимаюсь в барьер между нами и буквально не дышу, надеясь, наконец-то, услышать ее голос. Ее прекрасный голос. Меня колотило, пока я вслушивалась в любой шорох, пытаясь уловить слово или хотя бы вздох. “Эльза?..” Царила мертвая тишина, поэтому я опустилась на колени; должно быть, мои глаза лихорадочно блестели, желая увидеть то, о чем разум мечтал целый год… и первым, что я увидела в щели под входной дверью, были ее глаза. Широко распахнутые, голубые, большие, такие прекрасные и такие испуганные и заплаканные глаза… именно такими я себе их и представляла. Я прижала свободную ладонь к двери – возможно, Эльза сделала то же самое – и неудобно уперлась головой в пол. Замерев в ожидании, мы смотрели друга на друга. Кому из нас заговорить первой? Будем ли мы вообще разговаривать? В конце концов, мы впервые по-настоящему видим друг друга. Почему-то я не могла не представить себе Эльзу, скрюченную по ту сторону в три погибели, подобно мне. И тут мое сердце забилось быстрее, ведь я поняла: единственное, что мешало мне прямо сейчас прикоснуться к этой девушке, обнять ее, может, даже… поцеловать – это эта чертова дверь. “Я… По правде говоря… Вообще-то я предпочитаю кофе со льдом, – не голос, а перезвон колокольчиков, – но и твой горячий кофе мне тоже весьма по душе”. Я поняла, что снова плачу, однако на этот раз это были слезы радости, счастья, облегчения… невероятного облегчения. Как будто с плеч свалилась целая скала. “Ты настоящая, – пробормотала я. – Ты действительно настоящая...” Ответом были лишь торопливые шаги, удаляющие вглубь апартаментов, но и этого было достаточно. Я лежала на полу, по субъективным ощущениям – несколько часов, словно полнейшая идиотка: с закрытыми глазами и с глупой улыбкой на лице, в те часы я была в своем персональном, пусть и временном, раю. Эльза говорила со мной. Эльза говорила со мной. Эльза говорила со мной. С того момента она больше не подавала голоса, однако я по-прежнему каждый день приходила к ее двери и через нее же вела с соседкой односторонние беседы. Садясь на пол, я обычно начинала аккомпанировать для Эльзы, выстукивая по дереву что-нибудь простенькое и при этом восхищенно ловя из-за разделявшей нас преграды тихие ахи. И однажды в мою голову, подобно грузовой фуре, въехала одна мысль: я влюбилась в Эльзу даже раньше, чем услышала ее голос. Причем, я влюбилась не просто в Эльзу, но во все ее существо. В ее тело. В идею о ней. В мимолетную мысль о ней. “Ты так много говоришь о них”. У меня перехватило дыхание, когда спустя месяц я вновь услышала ее бормотание. Я прижалась к двери настолько плотно, что, как мне кажется, посадила тогда несколько заноз. “Господи, – пробормотала я. – Господи, Эльза, твой голос прекрасен”. Она какое-то время молчала, отчего я было подумала, что напугала ее, но тут она заговорила вновь, и на моем лице расцвела улыбка. “Почему ты так много говоришь о них? О тех парнях, в смысле”. “Они несколько месяцев были моими лучшими друзьями. Какое-то время я даже считала их своей семьей”. “А… а почему больше не считаешь?” Это был хороший вопрос. Я ведь никогда не говорила о причине того, почему стала презирать Ханса и его братьев; я слишком боялась раскрыть душу, однако в тот день почему-то решила нырнуть в омут с головой. “Ну, я обожала их, всех до единого – до сих пор себя иногда ловлю на этом чувстве – но… но Ханс вроде как все испортил”. “Оу”. Сузив глаза, я зарычала. Момент омрачился пусть и мысленным, но присутствием бывшего; его очаровательная улыбка, его блестящие глаза – иногда я ненавидела себя за то, что когда-то любила Ханса. Меня терзало то, что смогла полюбить таких разных людей; Эльза была лучшей партией во всех смыслах, а он… “Мне… мне очень нравился Ханс, – его имя прозвучало как какое-то ругательство. Я стиснула зубы. – Поначалу он был просто великолепен, но потом… потом выяснилось, что он лгал мне. Он изменил мне… – горько смеюсь. – По правде говоря, я впервые с нашего разрыва говорю о нем вслух, не говоря уж о самом ра...” Мои глаза защипало, и, как и месяц назад, по моим щекам побежали слезы. Я рыдала, изо всех сил прижимая ладони к лицу, задыхаясь от буйства эмоций и молясь, чтобы этот неожиданный приступ прекратился как можно скорее. “Прости, – пробормотала я. – Я практически никогда не слышу твоего голоса, а когда слышу, то…” Чертовы слезы попросту душат меня, и остаток предложения тонет во всхлипах. Чувствую, как дверь подается вперед, решаю, что это Эльза прижалась к дереву с той стороны… и, ощущая ее тепло сильнее, чем когда-либо до этого – если через дверь вообще можно ощутить хоть что-либо – прислоняюсь как будто бы к Эльзе и отпускаю себя. Вся моя агрессия, вся моя боль, что скопились во мне за прошедший год, выходят тяжелыми солеными каплями. Это прозвучит странно, однако в том, что я не видела Эльзу, было что-то особенное, ведь вместо этого я чувствовала ее душу. Чувствовала ее естество, что волновалось за меня и утешало своим молчанием и своей святостью; чувствовала, как невидимая рука Эльзы касается моей щеки и вытирает слезы; чувствовала ее объятья и запах ее волос, разметавшихся по плечам. Эльза была рядом, и я, прижимаясь к двери, икала и всхлипывала, пока, наконец, не успокоилась достаточно, чтобы попрощаться и убежать в свою комнату. На следующее утро кофе у двери Эльзы так и не появился. Я была до ужаса смущена и столь же сильно огорчена, если не унижена, тем, что она увидела такую мою сторону. Не появился кофе и через день; он в принципе перестал появляться. Перестал раздаваться и стук. Я начала ловить себя на мысли, что всякий раз, как я прохожу мимо ее апартаментов в свои, я просто отворачиваюсь. Лишь бы только не смотреть на дверь, у которой столько всего произошло. Я все еще чувствовала себя слишком уязвимой перед Эльзой и тем комфортом, что от нее исходил. У меня появились новые друзья; да, они были не такими словоохотливыми и спокойными, как мои парни, но они, по крайней мере, отвечали мне, когда я с ними говорила. Мы постоянно куда-то выбирались – почти всегда ради того, чтобы напиться. Я махнула рукой на учебу, мой взгляд потупился, а поцелуи, наоборот, стали лучше, и довольно скоро дверь, к которой я когда-то прижималась, ища успокоения, стала моим личным орлом Прометея, что терзал меня и напоминал мне о моих недостатках и слабостях… поэтому в конечном итоге я возненавидела ее. А значит, возненавидела и Эльзу. В тот день, когда я действительно познакомилась со своей соседкой, причем, не через дверь, а так, будто бы мы были друзьями по переписке, которые, наконец-то, встретились, у меня было одно из худших – если не самое худшее – похмелье в моей жизни. Да и само знакомство вышло странным. К тому времени мы жили по соседству уже целый год, однако наша долгожданная встреча до сих пор кажется мне самой потрясающей и настоящей из всех тех знакомств, которые я завела после переезда в Нью-Йорк. Возможно, из-за ужасающе долгого ожидания и всех тех односторонних разговоров между нами, а также из-за мучительного ореола тайны вокруг Эльзы, наша встреча и вышла такой сюрреалистичной. Впрочем, вполне себе сюрреалистично и то, что одного звука ее голоса было достаточно, чтобы заставить мое сердце колотиться как после стометровки; я не была слишком удивлена тем фактом, что испытывала такое безумное волнение при знакомстве с моей ровесницей, потому что… потому что я полюбила Эльзу еще до того, как увидела ее; полюбила всем своим сердцем. И, может быть, люблю до сих пор. Той самой ночью я начала ломиться в ее дверь после довольно бурного вечера, проведенного в баре вместе с несколькими приятелями. Они помогли мне добраться до второго этажа – осоловелой, разве что не падающей в обморок, укуренной, с неработающей головой и, в целом, не особо дееспособной; вы ни за что не захотите узнать на себе, насколько хреново мне тогда было – но тут возник казус: по пьяни я перепутала двери, так что… так что, как я уже сказала, я начала пытаться открыть ее замок своими ключами. Думая об этом сейчас, я понимаю, что, скорее всего, перепугала Эльзу до глубины души. Просто представьте: время за полночь, а кто-то, тяжело дыша под дверью, пытается зайти внутрь; наверное, она тогда подумала, что это какой-нибудь слетевший с катушек рецидивист. Единственное, что я четко помню – звук снимаемых цепочек. Медленный лязг, доносящийся до меня будто сквозь плотную завесу; все остальное выцвело. Воспоминания, я имею в виду. И, по правде говоря, я не хотела бы, чтобы было иначе. Ну и да, наше знакомство лицом к лицу произошло не ночью, когда я была вдрызг пьяна – и слава Богу. Оно произошло утром, на мою трезвую и раскалывающуюся голову. Проснулась я тогда от жуткого сушняка и звука колоколов в моем черепе. Мои ноги, да и я вся, были опутаны простыней (не моей), отчего я оказалась практически привязана к кровати (тоже, кстати, не моей), однако полумрак комнаты каким-то странным образом успокаивал меня и не давал впасть в панику. Лучи света, частично пробиваясь сквозь шторы, освещали при этом каждый миллиметр стены, каждую безделушку на туалетном столике – при этом ни на одной из них не было видно ни пылинки, да и расставлены они были идеально – и на мгновение мне показалось, что я где-то в Раю… а потом до меня дошло, что эта странная спальня выглядит слишком женственно для того, чтобы в ней жил парень. Должна признаться, что мгновенно пришедшею ко мне в голову идею о том, что я, скорее всего, лесбиянка, я приняла быстро и без каких-либо переживаний по этому поводу. Поднявшись с кровати, я стала вспоминать, брюзжа себе под нос, было ли у меня что-то этой ночью, как вдруг мой взгляд наткнулся на сногсшибательную девушку, стоявшую в двери с двумя кофейными стаканчиками. Вы можете себе представить тот сильнейший страх, то сильнейшее возбуждение, те бушующие эмоции, которыми я была охвачена в тот момент? Я не могла пошевелиться и в то же время куда-то летела; я бежала, но мои ноги не двигались, я… я была ослеплена самым совершенным человеком, которого я только когда-либо встречала. Она была лучше парней в их длинных черных пальто и лакированных туфлях – всех парней сразу. Она определенно не была грандж Нью-Йорком, о нет; она была шикарным Нью-Йорком. Чистым Нью-Йорком. Верхним Манхэттеном. Она была Нью-Йорком чистых тротуаров и подколотых юбок. Она была тем Нью-Йорком, на балконах которого курят, а не смотрят вдаль, мечтая о чем-то несбыточном; тем, на улицах которого носят шарфы, когда холодно, и шляпы, когда жарко; тем, в котором незнакомцам улыбаются, однако не делятся с ними слишком многим. Она была моим новым Нью-Йорком, и она… она была моей соседкой. Я поняла, что передо мной стоит именно Эльза, в тот же самый момент, когда наши взгляды встретились в тишине ее спальни. Мне даже не нужно было это уточнять. “Я принесла тебе кофе, – нежно пробормотала она, как будто мы дружили всю нашу осознанную жизнь. Как будто наша долгожданная встреча друг с другом была столь же обычна и незатейлива, как и все, что бывает в дружбе двух людей. Как будто не было месяцев общения через дверь и месяцев молчания. – Не догадаться о том, что ты сладкоежка, невозможно – собственно, ты сама сказала мне об этом – так что, думаю, три ложки сахара придутся тебе по душе”. Закусив губу, она протянула мне чашку своей тонкой, бледной – почти что белой – рукой, а я… а я не только не шелохнулась – я даже не дышала, глядя на нее в оцепенении и не зная, что сказать. Хэй, так вот как ты выглядишь. Вау. Эм... Я люблю тебя. Тут такое дело, я до дрожи в коленях хочу прижать тебя к стене и… Лихорадочно кивнув и уставившись себе под ноги, я все-таки схватила кофе, не отпив и глотка. Мои нервы тогда были натянуты, как у школьника, что впервые заговорил с нравящейся ему девушкой. Впрочем, не только тогда; оглядываясь назад, могу сказать, что каждая наша встреча походила на первое свидание девушки со своей любовью со всеми вытекающими – например, с отнимающимся от избытка чувств языком. “Еще мне кажется, что тебе обязательно пригодится это, – Эльза улыбается и протягивает мне свою ладонь с двумя таблетками «Адвила». – От тебя прямо несло алкоголем, так что могу себе только представить, насколько сильно у тебя сейчас раскалывается голова”. На тот момент я совершенно забыла о мигрени, но, как только этот ангел упомянул о голове, боль вновь вернулась; поставив чашку на пол и держась одной рукой за голову, второй рукой выдавливаю пару таблеток, глотаю их и залпом выпиваю половину напитка. Черт, он идеален. В точности такой, каким я его люблю. Внезапно я понимаю, что не сказала еще ни единого слова, так что, как только ко мне вернулся голос, меня прорвало. “Твоя кровать такая удобная, аж дух захватывает, как и от твоей комнаты, кстати, она просто потрясающая! Особенно вон те безделушки, ты, случайно, не коллекционер? Кстати, о комнате, эти обои просто нечто, они так подходят к твоим глазам! Твои глаза просто идеальны, прямо как этот кофе – не то чтобы ты не была идеальна; на самом деле ты просто совер… подожди, о чем это я?” Эльза вдруг засмеялась, прикрыв рот рукой, и о, Господи, ее пальцы были как будто произведением искусства; густо краснею и, опустив глаза в пол, начинаю крутить стаканчик в руках и смущенно рассыпаться в бесконечных извинениях. “Завтрак готов, если что, – она развернулась и шагнула за порог, – так что жду тебя на кухне. И да, твоя одежда на тумбочке с другой стороны кровати”. Краснею еще сильнее – хотя куда уж больше! – и замолкаю. Эльза уже вышла из комнаты, а я по-прежнему стою в центре ее спальни и пытаюсь собрать все увиденное, услышанное и обдуманное воедино. Позорище. Просто позорище. О, долбанные нервы! Тем не менее, мое то пускающееся в пляс, то останавливающееся сердце никак не могло совладать с моим же любопытством. Как я оказалась в ее апартаментах? Меня не покидало ощущение того, что мы проскочили огромный пласт в “нормальном” понятии дружбы; от разговоров мы сразу перешли к тому, чтобы спать друг у друга в постелях. Я была потрясена до глубины души, ведь я ну совершенно не ожидала такого развития событий… … а в следующий миг я заскользила по напольному ковру и начала касаться всего, что только видела. Мои пальцы скользнули по туалетному столику из темного дерева, играясь с безделушками на нем, и чуть было не полезли внутрь ящиков, однако я удержала себя – в конце концов, это уже было бы вторжением в личную жизнь. Вот только я почему-то чувствовала себя так, будто имела право знать Эльзу. Она ведь знала обо мне все, а я… … а я ничего не знала о ней... Я резко хватаю свою одежду, натягиваю ее на себя и с чувством неясной бравады в своей груди разве что не бегу на кухню; ворвавшись к Эльзе, я с глухим стуком ставлю полупустой стаканчик на стол. “Что произошло?” Мой голос громкий и резкий, и в тоже время он наполнен бесконечным обожанием. С глазами как блюдца блондинка резко отворачивается от плиты и прижимает руки к груди. “Прости?” Ее голос – полная противоположность моего. Мягкий, осторожный. “Что… – раздраженно тру глаза, пытаясь успокоиться. – Не так. Ты принесла меня из коридора?” “Должно быть, – она кивает в такт своим словам, – ночью ты подумала, что это твои апартаменты, вот только… – Эльза начинает заламывать руки, словно тоже пытается привести мысли в порядок, а я начинаю осознавать, насколько же у нее холодно. Готова поклясться, что в какой-то момент на выдохе я могла видеть белые облачка пара, – вот только я не нашла ключей от твоей входной двери, так что я подумала, что принести тебя сюда будет хорошей идеей… Прости, если вдруг тебе неприятно или…” “А мы… – в моем голосе напряжение, а в голове – миллион вопросов; тем не менее, первым я почему-то задала не тот, о котором думала, – мы спали вместе?” “Боже, нет! – в распахнутых голубых глазах читается изумление. – Нет! Я бы никогда не посмела воспользоваться этим!” “Я не говорю, что ты… Я знаю, что ты бы так не поступила, – морщусь, потому что, вообще-то, я не знала. Как не знала и саму Эльзу, – Я о том, что… – тоже начинаю играться с руками и теребить выпавшую из-за уха прядь, – о том, спали ли мы вместе. Просто я не знаю, как бы я себя вела, если бы пьяной спала рядом с тобой. Вот я про что, кхм”. Черт. Румянец на ее нахмуренном лице смотрелся бы потрясающе, если бы не эта леденящая душу тишина, которую нарушало только шкварчание бекона. В отчаянии обхватываю себя руками, пытаясь хоть немного согреться. Да, было лето, но ощущать некоторую прохладу – это не то же самое, что замерзать до смерти; мне было так холодно, что я готова была прямо сейчас “окунуться” в изнуряющее городское пекло. И пока я замерзала, в метре от меня, казалось, не замечающая этого холода Эльза, в футболке и с каплями пота на лбу, переводила взгляд с моего лица на стену позади меня и обратно. Прошло так мало времени с того момента, как мы оказались вместе, а уже было очевидно, что мы разительно отличаемся друг от друга, и так много – с нашего последнего разговора... и под словом “разговор” я имею в виду “одностороннее общение через эту блядскую дверь”. Снова начинаю злиться, хоть и понимаю, что это нечестно по отношению к Эльзе, которая так сильно мне помогла, однако ничего не могу с собой поделать: на тот момент ярость была единственной эмоцией, за которую я могла ухватиться. Она мгновенно возникла на моем лице, и даже если там были еще какие-то эмоции – печаль, счастье или возбуждение – я едва могла контролировать свое дыхание, не говоря уже о своих чувствах. Но Эльза, как всегда храбрая, заговорила первой. “Сегодня я впервые за много лет вышла наружу”. Ее голос дрожал, и я внимательно слушала ее, старательно давя в себе уязвленное самолюбие. “Я живу здесь уже третий год. И я ни разу не покидала пределов своих апартаментов, но когда я увидела тебя, то поняла, что просто обязана тебе помочь…” Она в отчаянии закусывает губу, стараясь сдержать подступившие к глазам слезы. Как и я. Мне вновь хотелось плакать – может, из-за этого признания, а может, потому, что Эльза показала свою слабость такому незнакомцу, как я. “Ты все вокруг делаешь лучше, – наконец, сказала она. И, сглотнув, повторила тверже, – Да. Ты все делаешь лучше”. И она буквально меня зачаровала, сразив своей любовь. Я через силу кивнула. “Тогда… спасибо за кофе”. “Без проблем, – слабо улыбнулась она и начала пристально изучать свои ногти. – Я и забыла, какой же город потрясающий. Хотя, хочу сказать, кофейня сильно изменилась с тех пор, как я там была последний раз”. “Да? – застенчиво улыбаюсь и, взяв кофе обратно, делаю глоток. – И как именно?” “Стулья, – Эльза улыбается в ответ. – Раньше они были более яркими, чем сейчас, и тот оттенок красного мне так сильно нравился, что я… – мелодичных смех. – Что я вообще несу?”. “Без понятия, – пожимаю плечами. Улыбка становится чуть смелее. – Это так странно… слышать твой голос вот так… все еще непривычно”. “Соглашусь, – кивает Эльза. – Твой голос намного выше, когда он звучит не из-за двери”. Мы смеемся. Вся эта ситуация такая неловкая, такая чудная и такая болезненно некомфортная, тем не менее, мы обе наслаждаемся каждой ее секундой: я видела это на лице Эльзы, а она – на моем. Мы буквально плавали в этой жуткой тишине. Вообще, нам нравилось смотреть друг на друга, и довольно скоро мы открыли для себя, что каждая разве что не противоположность другой. Пока Эльза спокойно сидела на стуле, я постоянно ерзала на своем. Ее руки лежали у нее на коленях, а я ковыряла ногти. Ее колени спокойно помещались под столом, а мои упирались в него. Когда мы смеялись, я начинала завывать, а они тихонько хихикала. Когда мы ели, я болтала с набитым ртом, а она сначала проглатывала и только потом отвечала. В какой-то момент, когда мы сидели за кухонным столом, между приступами смеха я бросила взгляд на улицу и не поверила своим глазам. Там шел снег. На минуточку, в июле. И такая аномальная погода сохранялась еще очень долго… в тот день началось все – буквально все. С того дня я стала навещать Эльзу, довольно скоро украла у соседки часть столешницы под свое место, а потом и вовсе стала ночевать у нее. Мы смотрели, как летом падает снег, и с наслаждением пили прекрасный кофе. Мои романтические чувства к Эльзе постепенно притупились. Но кого бы я не встречала на своем пути, Эльза была тем человеком, к которому я возвращалась под конец дня. Я могла постучать в ее дверь посреди ночи, войти и расплакаться в ее объятиях или же уснуть, обнимая ее, в ее же постели. Она стала моей опорой. Она стала моим Нью-Йорком. Как-то вечером с балкона меня окликнул Ханс. Он стоял там, повзрослевший и ставший намного более похожим на своих братьев, и курил сигару. Я не ответила ему, лишь махнула рукой. Мы не виделись целый год; мы даже не пересекались с ним на лестнице, и я была полностью уверена, что он переехал. “Слышал, ты встретила Снежную Королеву”. Я не могла поверить, что он пытается разговаривать со мной с такого расстояния, но все же поддержала разговор. Невольно вспоминаю, как долго все мы дразнили Эльзу этим дурацким прозвищем, и, старательно подавив в себе чувство вины, с улыбкой киваю. “Ее зовут Эльза”. Он рассмеялся и, стряхнув пепел с сигары, перегнулся через перила балкона и уставился с неподдельным – хотя кто знает – интересом. В какой-то момент я даже подумала, что он упадет. “И?” “И она, – просто ответила я на его подначку, – прекрасна”. Ханс кивнул и вновь затянулся. “Ты выглядишь сейчас намного счастливее, чем раньше, Анна. Я рад”. Как был дерзким маленьким ублюдком, так и остался. Улыбаюсь в ответ и, уворачиваясь от летящего на меня пепла, невинно уточняю, желая услышать это еще раз. “Я?” “Ты”. Мы не прощались, когда я зашла внутрь. Я не надеялась, что он побежит вниз только для того, чтобы вновь пропустить мои волосы сквозь свои большие пальцы, а он не надеялся, что я помчусь наверх, желая помочь ему прибраться в апартаментах. Это было нормально, и я была довольна нашей встречей. В любом случае, у меня были дела поважнее: если я не хотела последовать примеру Эльзы и начать пить на пару с ней ледяной кофе, мне нужно было поторопиться. Когда я постучала в ее дверь, то обнаружила на своих плечах пепел. С тех пор я не курила.