You Are

Примечание от автора Опять-таки спасибо вам за все ваши просмотры, комментарии и добавления к себе в сборники! Количество человек, ждущих продолжения, почти дошло до сотни (и это число – моя первоначальная цель), так что я очень взволнована тем, как люди отреагируют на эту главу. Отмечу отдельно, что я все-таки буду придерживаться некоторых правил, пусть время от времени и будет возникать сексуальное напряжение – я надеюсь, в первой главе вы держали руки на столе. (Оказывается, в поездах из Нью-Йорка в Нью-Джерси и обратно довольно трудно писать, ведь тебе за плечо постоянно заглядывают люди, читающие твой непристойный лесбийский фанфик о лучших подругах, однако, несмотря на это, я по-прежнему продолжала его писать. Выкусите.) А еще такая просьба: не могли бы вы перестать быть такими милыми? Спасибо. Большое вам спасибо. Я встречаюсь с Эльзой в “Бадди” – это маленькое кафе в Вест-Сайде. Это кафе подобно прыщику на территории моего великого города, и я уверена, что это место – единственный клочок земли, который не стоит абсолютно ничего: кофе некрепкий и горчит, еда безвкусная, стулья изношены, а пластиковые столы покоцаны и местами даже сломаны. Никчемное местечко. Готова поспорить, что это кафе держится только за счет измученных аномально холодной погодой туристов, которые гуляют по городу и желают уже хоть где-то согреться. Кафе грязное. Ультрабюджетное. Мерзкое. Однако если абстрагироваться от всех этих оскорблений, то была одна причина, по которой мы продолжали ходить в эту забегаловку на углу главной улицы и торгового района. Все потому, что она как будто была создана для нас. Особенно это относится к Хансу, потому что именно в этом кафе он и работал. Вы могли бы подумать, что хотя бы один из его тринадцати братьев поможет ему в денежном плане, но нет, каждый предпочел остаться в стороне и наблюдать за его мучениями. Они как будто бы все еще были теми самыми парнями из прошлого, с которыми я тусовалась по ночам. Парнями, которые совершенно не изменились. Впрочем, тоже самое можно сказать и обо мне самой – по крайней мере, в целом. Самый сок в “Бадди” был в наступающей после полудня тишине, когда большинство его посетителей уже было на работе, а до обеденных перерывов еще оставалось как минимум три часа, так что к Хансу мы с Эльзой приходили обычно в районе часа. Это задавало нам настроение на весь оставшийся день: какие-то праздношатающиеся рабочие проходят мимо окон, солнце только появляется над небоскребами… и все же до него было ужасно долго идти. Вечно приходилось делать крюк. По правде говоря, вообще нет никакого объяснения тому, почему “Бадди” было нашим любимым кафе. Оно просто было. Возможно, по тем же причинам, почему я каждый день заплетаю волосы в две небрежные косы. Ты просто привыкаешь к чему-то, приспосабливаешься и, в конце концов, просто перестаешь замечать недостатки и недочеты этого однообразия… однако Эльза – исключение из этого общего правила. Она следует одним и тем же привычкам каждый день, но не устает и не теряет чувствительность к идее перемен. Она знает, что ее стиль однообразен. И в тоже время не стремится к тому, чтобы это как-то исправить. Иногда вещи настолько хороши, что их в принципе невозможно улучшить, а иногда такая возможность все же сохраняется. Тем не менее, Эльза мыслит какими-то иными категориями. Мы встретились на привычном месте, обнялись, несколько минут просто над чем-то посмеялись, а затем с лютого мороза зашли, наконец, внутрь кафе, сели за наш любимый столик, отгороженный ширмами, и кинули взгляд на Ханса, который уже прыгал от радости. Тихонько ворчу, прикрыв лицо руками, а потому Эльза, пододвинувшись ближе, шепчет мне прямо на ухо – она всегда так делает, когда мы выбираемся в люди. “Веди себя хорошо”. Я радостно улыбаюсь. Я буду вести себя хорошо; Господи, ради тебя я буду самым милым человеком на планете, только продолжай шептать мне на ухо всякую чушь, и я покажу тебе… “Это же две мои самые любимые девушки!” “Ханс! – Эльза ликует и, бросив на меня предупреждающий взгляд, хлопает по стулу рядом с собой. – Давай к нам!” “Даже не думай садиться, – щелкаю пальцами. – Мне нужен мой кофе”. Ханс улыбается, достает свой блокнот, что-то в нем пишет, а потом преувеличенно кланяется в пояс. “И я рад тебя видеть этим прекрасным зимним утром, дорогая Анна”. “Ага, – бормочу я, не обращая внимания на раздраженные взгляды Эльзы, которые она начала на меня кидать сразу же, как только мы сцепились с Хансом. – Вот только сейчас лето”. “Было бы, если бы не такая погода”. Снег сыплет всю неделю. Да и в целом последние четыре года погода была очень странной; я была убеждена, что грядет конец света. Прямо по расписанию. “Всего-навсего идет снег, что с того?” “Вот только сейчас лето”. Пока я думаю над тем, как бы стереть это невозмутимое выражение с его лица, Эльза решает заговорить – сложив тонкие пальцы в замок, подперев ими подбородок и глядя на парня с абсолютным спокойствием. Она уже привыкла к нашим постоянным препирательствам, и это ее почти не смущает – да, она по-прежнему против них, однако сейчас она лишь мило наблюдает за тем, как мы глумимся друг над другом, уже не испытывая того чувства страха, что было у нее раньше. Это просто стало еще одной причудой в наших отношениях. Она вдруг улыбается. Никогда не могла понять, как Эльза умудряется в один момент тревожно смотреть на меня, а буквально в следующий – выглядеть, как объевшийся сметаны кот. Это было что-то за гранью моих возможностей; все мои эмоции, даже самые мимолетные, превосходно читались на моем лице, в то время как Эльза превосходно управляла своей мимикой. Этот факт нисколечко не изменился за все это время. И, наверное, не изменится. “Я тоже выпью кофе, Ханс”. “Со льдом, не так ли?” “Конечно”. Она смеется в ответ на его подмигивание, а я сижу в углу и тихо бурчу, сложив руки на груди и сверля взглядом солонки и перечницы, стоящие на нашем столе. Со временем Ханс и Эльза умудрились подружиться. По правде сказать, поначалу он стеснялся (и трусил) встретиться со Снежной Королевой. Кроме того, их внезапная дружба возникла, как мне кажется, только по той причине, что Эльза была невероятно красивой – с какой стороны не посмотри. В ней не было ничего непривлекательного или уродливого, ничего отталкивающего – ну вот ни капли. “Тебе ведь два кусочка сахара, Анна?” “Три”. Я краснею от улыбки Эльзы, которая таким незамысловатым жестом не дает мне взорваться. Она превосходно знает меня – знает лучше моего бывшего; впрочем, даже ее улыбки недостаточно, чтобы я сдержалась и не показала Хансу язык, когда он отвернулся и направился за нашими напитками. Внезапно чья-то рука ложится на спинку моего стула, и Эльза оказывается рядом – ближе, чем когда-либо. Перевожу взгляд на дверь, думая, что она снова хочет что-то прошептать мне на ухо, но нет – ее ладони ложатся на мое лицо, мягко поворачивают к себе, и я тону в этом пьянящем и твердом взгляде, и я уверена, что смерть идет за мной по пятам. Смерть от любви. Мне трудно дышать, и я не знаю, от духоты ли это в кафе или от того, что моя кожа плавится от ее прикосновений. Мои глаза скользят по ее лицу; я вглядываюсь в каждую бледную веснушку и в каждую микроскопическую морщинку на ее коже, я пожираю ее взглядом, как голодный пес. Вот она облизывает губы, собираясь с мыслями и подбирая нужные слова – те самые, черт возьми, губы, на которые я стараюсь не смотреть вовсе, ведь неделю назад мы чуть было не поцеловались, и с тех пор я боюсь сорваться всякий раз, когда она так близко. Я хочу ее поцеловать. Я хочу поцеловать Эльзу. Я хочу ее… “Не обижай Ханса, Анна”. Я едва чувствую ее прохладное дыхание, настолько тихо она шепчет. Ее дыхание, которое никогда не было горячим, даже когда мы прижимались друг к другу в ее постели. Эльза всегда холодная. Ее тело, дыхание, даже квартира – чистый холод. Она не то что любит его – обожает и наслаждается им до глубины души. Я никогда не видела, чтобы она дрожала Господь милосердный она пахнет цветами “Я… – прочищаю горло, – и в мыслях не было”. Только глухой не услышал бы возбуждения в моем голосе. Оно настолько очевидно, что я, будучи по-прежнему удерживаемой красивыми пальцами Эльзы, отвожу взгляд в сторону. “Было, и еще как, – она оборачивается, чтобы посмотреть на суетящегося за стойкой Ханса. – Он изменился”. “Я знаю, что он изменился. Однако стебать его я не перестану”. “Да, вы двое раньше бы… – она косится взглядом на мои подрагивающие руки, и в следующий миг – о, Господи – ее пальцы переплетаются с моими. Вздох я умудряюсь как-то сдержать, но вот тихий писк, все же вырвавшийся – нет. Ее пальцы прекрасны, как и ее глаза, что сейчас смотрят на меня. Они манят меня, они пленяют меня – глаза, пальцы, голос… я пропала. – Ты не должна так нервничать рядом с ним”. Тихий, слабый, едва слышный шепот. Держусь из последних сил. “Я не нервничаю”. “Но ты… напряжена, нет? Ты очень напряжена рядом с ним”. “Мне кажется, тут я в своем праве”. Она моргает и огорченно склоняет голову. Черт бы побрал это все. “Да, тут ты права, прости, – рука обхватывает меня за плечи и притягивает ближе. Я чувствую, как горят мои щеки, как мне снова нечем дышать. Чувствую себя вышвырнутой на берег рыбой. – Но, Анна, мы все дружим уже год. Не пора ли забыть обиды?” “Ты что, мой психотерапевт?” Она тихо смеется и впервые не прикрывает рот ладонью – ведь она по-прежнему обнимает меня и держит за руку. Нервно хихикаю в ответ, потому что боюсь, что скоро каждый ее взгляд будет рвать мою душу на тысячу частей и терзать каждую из этих частей в отдельности. Я определенно не хочу, чтобы наши отношения стали такими. Я не хочу ходить возбужденная 24/7. Я хочу держать свое тело и свои эмоции под контролем. Неделю назад мы почти что поцеловались. Нам тогда не хватило пары секунд. И сейчас я вновь смотрю на ее губы… мы почти также близко, как и тогда. Вокруг воцаряется тишина, голоса вокруг нас исчезли, как и Ханс, и остались лишь мы с Эльзой, сидящие в худшем кафе в Нью-Йорке и смотрящие в этой мертвой тишине друг другу в глаза. Недвижимая, накрываю ее ладонь своей и начинаю играться с ней; мой указательный палец скользит вдоль нее, а глаза мечутся от одного голубого озера передо мной ко второму и обратно. Во рту пересохло. Я безумно хочу ее поцеловать. И меня не волнуют последствия. Она наверняка должна была заметить, что я уже битый час пялюсь на ее губы. Это невозможно не заметить; я хочу, чтобы она заметила. Зачем-то бормочу ее имя. Возможно затем, чтобы она успокоилась и перестала нервно кусать свои губы “Анна…” Эльза переводит взгляд с меня на Ханса, и ее руки, соскользнув со спинки моего стула и выскользнув из моей хватки, просто ложатся на стол, и я уже скучаю по ним; чувствую себя так, словно меня поймали с рукой в банке для печенья… ну или же за попыткой поцеловать мою, по всеобщему мнению, лучшую подругу. Слегка краснею и, стараясь смотреть куда угодно, только не на Ханса, пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. Пока внимание Эльзы приковано к идущему к нам придурку, я бросаю взгляд на ее пальцы и не могу от них оторваться, потому что прекрасно помню, где они только что были. На моем лице. На моих руках. На моей спине. Каждое их прикосновение к моей коже было подобно разрыву дофаминовой гранаты, и меня снова колотит, однако вовсе не от погоды за окном. “О чем болтаете, девушки?” Ханс дразнит нас, ставя наш кофе на стол, в его взгляде горит интерес. Я рычу в ответ, а Эльза кидает на меня быстрый взгляд и ухмыляется. “Да думаем Анне психотерапевта найти”. “Великолепная идея, как по мне”. Выплевываю кофе обратно в чашку и, краснея, смотрю на Эльзу. Бормочу что-то под нос и пытаюсь оправдаться, но они оба хохочут надо мной, и я оседаю на стуле… однако одного взгляда на смеющуюся Эльзу достаточно, чтобы моя крыша вновь поехала от любви. Ерзаю и пытаюсь поскорее сменить тему. “Кофе здесь, кстати, просто отстой” “Ты говоришь это каждый раз, как заказываешь его”. “Может, я просто даю тебе шанс исправиться, Ханс, – закатываю глаза и смотрю на блондинку. – В конце концов, именно ты варишь его для нас каждый раз”. “Именно я его вам варю, потому что больше просто некому, – Ханс через плечо оглядывается и видит новых посетителей, – а это значит, что времени разговаривать с прекрасной дамой, – взгляд на Эльзу, – и ее подружкой, – взгляд на меня, – у меня не так много”. И он ушел, осторожно лавируя по залу и принимая заказы. Всегда веселый, всегда яркий, всегда улыбчивый – даже когда его оскорбляют, он смеется – я не могу не восхищаться этими его качествами, пусть он и мой бывший. Эльза, отсмеявшись, кивает мне. “Вот видишь? Не так уж и плохо вы поговорили”. “Да меня сейчас стошнит”. Покусывая ноготь на указательном пальце, задумчиво гляжу на Ханса и время от времени кидаю косые взгляды на Эльзу, пока она, наконец, не делает глоток; в тот же миг ее свободная рука взлетает ко рту, а глаза распахиваются. Ложусь на стол и посмеиваюсь над бедной блондинкой, которая через силу глотает свой ледяной кофе и заметно содрогается. “Да уж, кофе не такой уж и хороший” Я слишком занята тем, что с улыбкой смотрю на потрясенную Эльзу, которая сейчас сердито, даже с легким отвращением, смотрит в чашку, чтобы по-настоящему вникнуть в ее бормотание. “Почему мы вообще продолжаем сюда ходить?” “Потому что я здесь работаю!” Мы с Эльзой переглядываемся, смеемся в ответ на этот крик Ханса, который, наливая за стойкой кофе для других посетителей, попутно грел уши, и встаем, чтобы уйти, но тут он оборачивается и жестом просит нас задержаться. Поразительно, однако сегодня у нас и в самом деле есть причина – ну, помимо стандартных “Нам было скучно” и “А куда еще идти-то? Мы же никуда больше и не ходим” – по которой мы с Эльзой выбрались в “Бадди”, пусть даже нам пришлось пробираться через метель. Именно через ту самую метель, что успела ввести в коллапс весь Манхэттэн и не дала мне поцеловать мою соседку еще неделю назад. Вообще, не покидало чувство, что я смотрю какую-то апокалиптику. Две девушки – лишь чудом не замерзшие – безрезультатно ищут, где можно было бы спрятаться и выжить… и, наконец, обретают заветное убежище в объятиях друг друга. Они целуются. Титры. Бросаю еще один лихорадочный взгляд на Эльзу – и нет им конца, ведь я могу смотреть на нее часами; иногда – особенно когда мне до тошноты плохо от выпитого алкоголя – я могу просто наслаждаться красотой Эльзы, которая калачиком лежит рядом со мной в кровати. Бесконечно уставшая, она прижимается ко мне; такая худая, буквально крошечная, бледная, она безмятежно лежит, одетая в мою пижаму. Если бы меня спросили, где я мечтаю оказаться перед смертью, да и, собственно, умереть, то я бы ответила: В объятиях Эльзы, естественно. В ее холодной комнате, в ее кровати, лежа под одеялами, натянутыми до подбородка. “Что ж, я пригласил сюда Эльзу не просто так, – Ханс вытирает руки полотенцем, садится рядом с ней и смотрит на меня. – Да и Анну, собственно, тоже, потому что куда ты, Элс, туда и она, как щеночек”. Блондинка мягко смеется, а затем дарит мне улыбку, которая могла бы осветить весь мир, если бы уже им не была. “На самом деле все ровно наоборот”. “С ч-чего бы это? – меня пробивает дрожь. Проклятье. Верните мне хотя бы крохи от моего хладнокровия. – Да ну признай, я ж как привязанная за тобой хожу! Когда дело доходит до… до… Господь милосердный, в общем, ты – ведущая, я – ведомая. Клянусь, я…” “Как мило, слов нет, – каждое слово Ханса пропитано сарказмом. – Этот день стоит запомнить: Анна, что не может связать и пары слов”. Я краснею, как свекла, вновь кидаю взгляд на Эльзу и натыкаюсь на встречный взгляд, в котором ясно вижу ожидание того, что я продолжу говорить так, как будто мой бывший и не прерывал вовсе мою романти… дружескую речь. “Я просто говорю… Ха-а-аанс, что Элс у нас почти всегда главная”. “Будем честны, сначала все было наоборот, – Ханс хихикает и облокачивается на стол. Он выглядит сейчас таким ленивым, хотя в действительности его фиг сдвинешь. Бесит он меня. – Поначалу ведь именно она повсюду ходила за тобой”. “И это было безумно неловко, – тихо бормочет блондинка с пунцовыми щеками. – Но лично я считаю, что в наших с Анной отношениях нет ни главной, ни ведомой...” Отношениях. Звучит почти так же, как если бы… “... так что, если зовешь одну, – твердый кивок в мою сторону, – готовься к нам обеим”. “Две по цене одной”. “Два сапога пара”. “Все или ничего”. “Я понял, хватит, – Ханс закатывает глаза и начинает рисовать на столе. Мои глаза не отрываются от ручки в его пальцах до тех пор, пока он не заговаривает вновь. – Так или иначе, девушки, вот в чем дело: ко мне скоро приедет кузен”. Отпиваю из чашки и морщусь от вкуса. “Как скоро?” “Неделя, плюс-минус, – он перестает рисовать, поднимается, смотрит на получившееся и вновь погружается в процесс. – Его зовут Кристофф. Отличный парень. Чертовски милый – правда, вместо носа у него картошка, но пластика и не с таким справлялась, – Ханс щелкает ручкой и указывает ею на блондинку. – И вот тут в дело вступаешь ты, моя дорогая”. Эльза нервно хихикает, и я выбиваю чертову ручку из рук Ханса, за что получаю в ответ свирепый взгляд от него, после чего парень вынужденно за ней нагибается. “Два года назад, Эльза… – он улыбается и на мгновение замолкает; по лбу пробегает морщина. Возможно, он пытается подобрать слова, или же эта морщина – все, что осталось от его извилин, неважно – важно то, что он думает. А это происходит не так чтобы часто. – Послушайте, я буду с вами откровенен...“ “А когда ты не был с нами откровенен, скажи на милость?” По-прежнему гляжу на его художества на столе, но если я не обращаю внимания на то, что говорит Ханс, это не значит, что я не могу на него наехать. Лучший навык, который я приобрела, пока мы встречались. “... так вот. Эльза, всего два года назад ты сидела безвылазно в своей комнате...” Закатываю глаза от этой ну совершенно неизвестной для всех нас информации и той серьезности, с которой она была подана, и бросаю беспокойный взгляд на ерзающую Эльзу. Я хочу говорить вместо нее. Всей душой хочу. Всегда, когда высокомерные люди с разумом пятилетнего ребенка – Ханс был идеальным примером таких индивидов – лезли туда, куда их не просили, я защищала ее, потому что они не в состоянии были понять, насколько трудно ей до сих пор дается эта тема… однако еще больше я хочу видеть, как моя Эльза понимает и перебарывает себя, так что я почти до крови прикусываю губу и сжимаю кулаки с такой силой, что от ногтей остаются следы. Я сдерживаюсь. Я лишь наблюдаю. “... и Кристофф немного странный…” “Что ты пытаешься этим сказать?” Ханса как будто током ударило; он дергается и резко отстраняется от меня. Да, я не умею держать рот на замке. “Смотри-ка, Эльза, – как ни странно, парень широко улыбается, – щеночек вырос в сторожевого пса”. С отвращением отхлебываю кофе и отвожу взгляд. “Так какое отношение ко мне имеет то, что Кристофф… другой?” Эльза быстро приходит в себя, и в голосе не слышно дрожи. Я впечатлена; я с бесконечной гордостью в глазах вновь поворачиваюсь к ней: спина прямая, глаза закрыты, губы плотно сжаты, руки жестко лежат на столе. Ханс склоняется над столом и рукой размазывает нарисованное. Давай, Элс, ты сможешь. “С учетом того, что два года назад ты была такая же странная, как и Кристофф – самое прямое”. Я давлюсь своим кофе. Я обозлена до глубины души. Но я – не Эльза, которая выглядит сейчас так, будто только что вошла в это потрясающее заведение: спокойно и счастливо. “Он тоже… – тихо бормочет она и кидает быстрый взгляд на меня, – тоже был отшельником?” “Нет, он просто крайне асоциален, – Ханс также посмотрел в мою сторону. – А еще у него нет кого-то вроде Анны, кто мог бы вытянуть его из зоны комфорта”. “Скорее уж, выпереть”. Легонько шлепаю Эльзу по руке за эту дразнилку. “Итак… вот что я предлагаю: ты поможешь ему привыкнуть к городу, погуляешь с ним, покажешь ему свою квартиру, как вариант. Мне кажется, он задержится тут на какое-то время, – он смотрит попеременно на нас обеих. – Так что, договорились?” “Серьезно? – поднимаюсь. – Ты спокойно мог нам позвонить вместо того, чтобы заставлять нас приходить сюда”. Ханс пожимает плечами и большим пальцем полностью стирает рисунок. “Ну, я скучал по Эльзе”. Она тихо хихикает. “Хрень, а не кафе, – бурчу я под нос, пытаюсь допить кофе, но выплевываю его обратно в чашку. – А здешний кофе я вообще ненавижу”. “И все же, – Ханс оборачивается ко мне, и на его лице снова фирменная широкая и очаровательная улыбка, – ты продолжаешь сюда приходить”. Положительно разозленная, смотрю на Эльзу. Ханс повторяет мой жест. Эльза стоит в глубоких раздумьях и покусывает губы, ее глаза мечутся со стола на нас и назад. Уверена, она не… “Я согласна”. “Что?” От удивления проливаю кофе, и пока Ханс взбудоражено хлопает Эльзу по плечу, я в панике пытаюсь убрать за собой. “Потрясающе! Я знал, что на тебя можно положиться!” Я слишком занята лужей на полу, так что выражение лица Эльзы после такого сомнительного комплимента мне не видно, и это прекрасно – ведь и она не сможет заметить на моем лице искреннее желание разобраться в этом. Да, я хочу поддержать ее, однако при этом всем я не могу избавиться от ощущения того, что Ханс что-то недоговаривает. Заправляю волосы за ухо и вижу, как ноги Ханса разворачиваются и уходят. Чувствую, как рука Эльзы ложится мне на плечо. “Попрошу Ханса упаковать мой кофе”. Мой стон сливается со скрежетом стула о пол. “Да ты же тоже его ненавидишь”. “Я знаю, но, – она смотрит на Ханса, – так будет правильно”. Пожимаю плечами; Эльза же, договорив, ушла в уборную. Ожидая ее возвращения, я направилась к барной стойке, не желая смотреть на Ханса – и мой взгляд зацепился за каракули, которыми он ее разрисовал. Меня все никак не покидает странная, даже болезненная мысль, что этот стиль рисования я уже где-то видела. Те же резкие и рваные линии, однако плавные там, где это нужно; они складываются в цветы, которые прячутся за бутылками кетчупа и за пакетиками с соусом. Отодвигаю шейкеры в сторону, вижу спрятанную под ними еще одну пару изящно нарисованных цветов и ловлю себя на том, что улыбаюсь, как идиотка. “Ты теперь рисуешь? – забираюсь с коленями на стул и буквально укладываюсь на стойку, отчего рисунки приобретают сюрреалистичный вид. – С каких это пор?” Ханс пожимает плечами, продолжая протирать полотенцем чашки. “Ну, в последнее время я прямо-таки увлекся искусством”. И тут до меня доходит, отчего моя улыбка становится еще шире и глупее. Медленно киваю сама себе. “Как там Николас?” Я целую вечность не спрашивала о нем, поэтому прекрасно понимаю Ханса, когда он прекращает протирку и озадаченно глядит на меня. Должно быть, он удивлен, что я все еще помню о Николасе. Или, может, его тронуло то, что я до сих пор узнаю стиль рисования его брата. Пожимаю плечами, мол, что завис? Ханс покачивает головой. “Он болен. Сильно болен”. В тот же миг я выпрямляюсь, а мои глаза оказываются прикованы к Хансу. “О, Господи, – громко сглатываю, – черт, извини, я не знала…” Мой голос слаб. Ничтожен. Прямо как я сейчас. “Не бери в голову, – он прочищает горло. – Ну, он научил меня паре вещей, так что…” Ханс уклоняется от разговора, а я не настаиваю на продолжении, но, черт возьми, как же я теперь хочу повидать Николаса. Моего Николаса. Хотя, если так подумать, он больше не мой, как и я – больше не часть парней, и сердце разрывается всякий раз, когда я думаю об этом… однако когда я представляю себе его на больничной койке, опутанного проводами, меня выворачивает наизнанку. На этот раз действительно держу язык за зубами – как минимум, из уважения. Он стоит, я сижу, мы оба молчим. Отвожу взгляд к рисункам на столе и вновь начинаю обдумывать поведение Ханса. Сегодня оно было чертовски странным. Да, он всегда ведет себя, как какой-то хитрый маленький шут, который весело разыгрывает ничего не подозревающих жертв – как осел и осел умный, честно говоря – но именно сегодня в этих его улыбках было что-то еще. Я знаю Ханса. Я очень хорошо его знаю – по крайней мере, достаточно хорошо для того, чтобы понять, когда за натянутыми масками веселья скрывается что-то чрезвычайно важное и страшное. Страшнее, чем внезапная болезнь Николаса. Я громко, со скрежетом, двигаюсь к стойке, чем привлекаю его внимание. “Что?” “Колись давай”. Он открывает рот. Закрывает. И вновь улыбается этой своей широкой улыбкой, расцветающей на его лице, как нарисованные им же цветы расцветают на барной стойке. “Не-а”. “Ханс, я тебя знаю. Мы оба знаем друг друга”. Он смеется, смеется увлеченно, точно этот разговор – всего лишь игра. Точно вся жизнь – одна большая игра. Сейчас он до безумия похож на своих братьев. “Я знал, что ты обо всем догадаешься”. Ханс с широкой ухмылкой подзывает меня к себе, по ту сторону стойки, но я не двигаюсь с места; я продолжаю сидеть на стуле, лишь привстаю на нем и опираюсь на вытянутые руки. “Я знаю тебя лучше, чем все твои братья вместе взятые”. “Тогда ты уже должна знать, что я скрываю от тебя”. Закусываю губу. “Кристофф хотя бы настоящий?” “О да, еще какой, – он смеется и смотрит прямо мне в глаза. – И чрезвычайно странный, уж поверь мне”. Ханс вновь берется за полотенце и продолжает протирать чашки. Понимаю, что у меня осталось всего несколько минут до того, как Эльза вернется из уборной, поэтому усаживаюсь обратно на стул и пробую на этот раз зайти с другой стороны. “Ты мог бы быть мягче, когда рассказывал о нем, – бормочу я. – Мне кажется, ты был немного…” Он морщится и ерошит волосы на затылке. У нас с Хансом всегда были схожие нервные привычки, связанные с волосами – единственное, в чем мы до сих пор похожи. “Грубым?” “Типа того”. Он играется с нарисованными цветами, обводя их пальцами, и я заворожено наблюдаю за ним. “Что ты задумал?” Мой голос дрожит. Я вновь почти что ложусь и пытаюсь понять, что же скрыто за его очередной ухмылкой. “А ты как думаешь?” И я вижу ответ в том, как он произносит это; в том, как нависли брови над его глазами; в том, как обнажились в ухмылке его зубы. Я знаю ответ. Действительно знаю. Я могу читать мысли Ханса, я вижу его насквозь, и я задыхаюсь от этого знания, и я отстраняюсь от него, а затем вновь подаюсь вперед. Наши лица всего в нескольких дюймах друг от друга. “Ты пытаешься найти Эльзе парня!” Ханс мгновенно вылетает из-за стойки и, хихикая, подбегает ко мне. Он зажимает мне рот, отчего я возмущенно рычу ему в ладонь “Заткнись, – шепчет он мне на ухо, – она же тебя услышит”. Меня слегка тошнит. Слегка мутит. Я оседаю на стуле, обхватив голову руками; с моих губ срывается тихий стон. Господи. У меня скоро заберут Эльзу. Скоро она будет ходить на свидания, скоро она будет щеголять в типичных легких сарафанах, скоро она… скоро она лишится девственности с кем-то из родственников Ханса. Ханса. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. Или не сдерживаюсь. Я чувствую, как у меня вырывают сердце и бросают его к моим ногам, и я стараюсь сдержать самые горькие слезы, что когда-либо была готова пролить. Господи, я знала, что опоздаю. Я знала, что мое время когда-нибудь истечет, и оно истекло именно сегодня. Эльза нашла себе парня. Точнее, парень нашел ее. Эльза была маленькой. Хрупкой. Да, она спокойно могла смотреть на кого-то свысока, когда этого хотела, однако это не отменяло того, что с ней нужно было обходиться крайне осторожно, а парни же такие грубые и бесчеловечные… и как это все будет коррелировать с ее не таким уж простым прошлым? Меня терзает ревность. Терзают гнев и страх. Да, мое будущее не было полностью перечеркнуто, но только что на моих глазах пошатнулось будущее отношений с самым близким мне человеком. Хватаю ртом воздух, в полнейшем отчаянии пытаясь придумать хоть какой-то план. Когда я поднимаю взгляд, Ханс уже вновь стоит за стойкой и протирает чашки. Меня переполняет ужас. “Она не будет встречаться с ним”. Звучало бы хорошо, если бы не дрожащий голос. Как будто я себя пытаюсь убедить, а не его. “Нет, будет”. И ведь будет. Я знаю, что будет. Эльзе нравятся мальчики. “Она никогда не ходила на свидания. Все это для нее в новинку”. “И это еще одна причина, чтобы их свести”. Сильный аргумент. “Это не продлится долго”. “Я считаю иначе”. Как не странно, я тоже. Они сыграют свадьбу. У них будут дети. А я буду просто давним другом, который остался на обочине. Выйду замуж за нелюбимого человека и буду наблюдать за жизнью Эльзы. Всего лишь наблюдать… Ты не можешь так со мной поступить. “О чем ты?” Понимаю, что только что произнесла это вслух. Черт, черт, черт! “Эм, ну… – Анна, думай! – Я о том, что Эльза – моя подруга, и я…” “Анна, – он тянется и с этой чертовой улыбкой кладет руку мне на плечо. Улыбка? Почему он улыбается?.. – Как ты и говорила, мы друг друга знаем”. Господи. Я краснею, хотя куда уж больше, и кутаюсь в пальто, пытаясь унять дрожь. “Как давно?” “Как давно что? Как давно узнал? Или как давно ты влюбилась в Э…” В считанные мгновения я оказываюсь по ту сторону стойки, толкаю Ханса с такой силой, что он падает на пол, и зажимаю ему рот. Опасливо кошусь в сторону уборной и начинаю шепотом нести какую-то чушь; я даже не знаю, что я говорю, я просто пытаюсь напугать его. Или успокоить, таким образом, свое бешено бьющееся сердце. “Не смей! Слышишь? Не смей ей ничего говорить!..” “Говорить о чем? – ненавижу эту улыбку. – О том, что ее лучшая подруга по уши влюблена в нее? О том, что она сходит от нее с ума? О том, что…” “Я не… я не могу… я не такая!” “Неважно, такая ты или нет, – он отталкивает меня, пунцовую и хлопающую ртом, как рыба. – Важно, что она тебе нравится”. Сжимаю губы и пытаюсь понять, как убедить Ханса сделать по-моему. Он всегда усложнял простые вещи и наоборот, и это было одним из лучших его качеств – любые совершенно безумные ситуации и мысли он мог превратить в нечто обыденное. Отчасти из-за этого я так быстро в него влюбилась; я была буквально очарована способностью Ханса ясно мыслить. Его мозг походил на восстанавливающийся после пожара лес. Такой же буйный. “Пожалуйста, н-не говори ей”. Мой взор застилают слезы – слабые, но слезы. Могу точно сказать, что Ханс удивлен тем, что я пробормотала, и он открывает рот. “Ребята?” Я встаю первой и быстро поправляю волосы и одежду. “Эльза! Как посса... эм… я имею в виду, что, ну, ты сходила в туалет? Было ли весело? Стоп, что я несу?” “Анна? – она забирает со стойки свой упакованный кофе, переводит взгляд с меня на Ханса, который, наконец, тоже решил подняться, и нервно смеется. – Я вам не помешала?” Мы с Хансом переглядываемся, и тут он начинает ржать. В голос. Глядя на эту истерику, я краснею сильнее, чем пожарная машина, и практически выбегаю из-за стойки, однако цепляюсь бедром за угол, взвываю от боли и падаю на пол; в тот же миг рядом со мной падает и Ханс – только от смеха. Хотя смехом это конское ржание назвать сложно. Эльза спешит мне на помощь, ее руки поднимают меня, а глаза внимательно всматриваются в мое лицо; она что-то говорит, но я вижу лишь, как двигаются ее полные губы. “Неужели это настолько очевидно?” Не знаю, у кого я спрашиваю. У Ханса? У кафе? У всего мира? И когда мы с Эльзой уже выходим из здания, слышу тихий-тихий голос Ханса. “Да”. И я знаю, что в скором времени мы обязательно поговорим об этом; о моей влюбленности (нет, не одержимости) в Эльзу. Я не могу желать, чтобы мое сексуальное влечение к Эльзе ослабло. Потому что оно мне нравится. Оно приятно. Оно как “Бадди”. Я ненавижу свои чувства к Эльзе, однако возвращаюсь к ним снова и снова. Как снова и снова возвращаюсь в это кафе. Даже с учетом того, что здесь ну просто отвратительный кофе.