You Are

Примечание от автора Спасибо за все отзывы, полезные советы, добавления в отслеживаемое, избранное – ну, вы поняли. Спасибо вам :) А теперь… кое-что особенное. Я надеюсь, эта часть разобьет вам сердца :) На мне мое любимое платье: воздушное, легкое и не слишком подходящее к суровой погоде, царящей у нас. На улице холодно – конечно, не как в костюме мистера Фриза, однако довольно бодряще; в целом, в июле у нас была почти что осень, и если бы не метели в любое время года, то этот пронизывающий и отнюдь не летний ветер не казался бы чем-то нормальным. Скажу больше, некоторые считали его (как и то, что снег медленно, но верно тает) знаком того, что скоро к нам вернутся обычные жаркие летние деньки, в которых мы все так отчаянно нуждаемся. Лично я уже по уши сыта этим снегом. Меня от него буквально тошнит. Ночь. Мои ботинки дробят и без того потрескавшийся лед, а я сама пропускаю начало по-настоящему офигенной вечеринки, устроенной парнями (должна сказать, что любой движ, в котором они принимают участие, всегда офигенен) – потому что именно меня назначили встретить Кристоффа. “Встретить Кристоффа” значит “найти туповатого гиганта, который сидит где-то на автостанции и, скорее всего, пялится на яркие рекламные щиты над собой, пытаясь понять, как они держатся в воздухе”. “Этим и отличаются коренные ньюйоркцы от туристов”. “Не забывай про шапки”. “Они просто удивлены всем этим, – Эльза прекрасно слышит сквозь телефон мой тяжелый вздох. – И я не только про билборды”. “А еще у них камеры висят”. “Ну, камеры есть и у студентов худунивера”. “Между студентом и туристом есть огромная разница, Анна, и ты сразу понимаешь, кто есть кто”. “Думаю, что соглашусь, – киваю сама себе. – Есть что-то эстетически правильное в том, как студент держит эту чертовски дорогую камеру”. “И максимально отвратительное – в том, как эту же камеру своими большими, толстыми сосисками держит какой-нибудь толстяк, в шею которого врезается ремешок от этой самой камеры”. Мы смеемся. “Ты как? – слышу внезапно ее тихий голос. – Нервничаешь перед встречей?” Судя по звукам на фоне, Эльза по-прежнему в алкогольном бутике. Она так сильно изменилась – не в лучшую сторону вообще, однако определенно в лучшую относительно той затворницы, которой была раньше. “Да не особо, – Эльза понятия не имеет, насколько сильно я преуменьшаю. Я переживаю до безумия, но вовсе не из-за какого-то парня – я переживаю из-за будущего парня моей подруги. – Судя по тому, каким его описывал Ханс, он обычный тугодум”. “Анна! – слышу веселье в ее голосе, однако смешок так и не слетает с ее губ. – Не будь такой грубой, это же некрасиво!” “Некрасиво покупать спиртное не на свои деньги, дорогуша”. Ответа Эльзы я уже не слышу – потому что ловлю такси и запрыгиваю в машину; надеюсь, когда я приведу этого тугодума, а она принесет выпивку, нас будет ждать великолепная ночь. Я всегда волнуюсь в преддверии хорошей пьянки и в ее непосредственном процессе, но никогда – после. Никаких “после”. Вот точно не сегодня. Наконец, я выхожу из такси… и в тот же миг понимаю, что мой телефон летит не пойми куда, а я сама лежу на земле, придавленная огромной собакой. В буквальном смысле придавленная. Мое воздушное платье безнадежно задрано, по всему лицу текут противные слюни; я зажимаю рот, смеюсь, пытаюсь сшугнуть этого пса, меня разве что не рвет от всего этого, а потом парень – совсем не тупой и совсем не тугодум – оттаскивает животное за ошейник и нервно смеется. “Тихо, Свен, – замечаю, как его глаза застывают на моих бедрах, открытых в данный момент на всеобщее обозрение, дико краснею и одергиваю платье, пряча свои широко раскинутые ноги. – Извини, обычно он ведет себя так только с теми, кого уже знает”. Бормочу в ответ “Может, что-то учуял” и протягиваю ему руку, чтобы он мог поднять меня, что он, собственно, и делает, предварительно моргнув пару раз. Я ловлю себя на мысли, что буквально пялюсь на то, как перекатываются мускулы, выглядывающие из-под его футболки. Он тихо хихикает, гладя пса по голове. “Давай, он не кусается”. И я осторожно тянусь к нему, вздрагивая ровно перед тем моментом, как запустить руку в густой мех. “Я Кристофф, кстати”. “Ох! – поднимаю взгляд на него и смеюсь. – Хм, а я Анна. А еще мне кажется, что он, – киваю на Свена, – учуял запах Ханса, и поэтому…” “Сошел с ума, приняв тебя за моего кузена”. Мы вместе смеемся, я хватаю с асфальта телефон, а затем Кристофф выдает это. “Итак, ты – бывшая Ханса”. Это худший способ завести с кем-то дружбу. Или что бы то ни было. В любом случае, даже если мы станем друзьями, первой мыслью, которая будет возникать – и уже возникает – в моей голове при виде Кристоффа, это: Передо мной, вероятно, первый парень Эльзы, и от этого по моим венам начинает струиться желчь; стараюсь не дать кривой усмешке испортить мое лицо. Вне всяких сомнений Кристофф был высоким, а также хорошо одетым, его нос был не таким большим, каким описывал его Ханс, да и улыбка парня была отнюдь не глупой. Во всем его существе чувствовалось нечто такое, что вызывало моментальное доверие – нечто настолько надежное, что ему даже можно было доверить свою жизнь. По правде говоря, одновременно с бессильной яростью я испытывала странное расположение, даже влечение к человеку передо мной, и если бы я не была до безумия влюблена в свою лучшую подругу, то уже мутила бы с Кристоффом по велению своей левой пятки. Кристофф не был ни туристом, ни коренным жителем города. Он был и тем, и другим; сочетанием старого и нового. Дитем, но уже с опытом жизни. И, в отличие от всех остальных людей на станции, он ни разу не поднял даже мимолетного взгляда на яркие билборды. “Просто Анна, – заявляю с умным видом. – И я с ним больше не развлекаюсь”. “И все же развлекалась”. Отряхиваюсь и иду вдоль тротуара в поисках такси, оставляя Кристоффа, гладящего Свена по голове, позади. “Именно что развлекалась”. “А теперь, – он нагоняет меня, позволяя псу – и это просто невероятно, как я считаю – бежать без поводка, – вы друзья”. “В точку”. “Значит, сейчас ты ни с кем не встречаешься?” Я продолжаю идти вперед. Я быстра. Я ведь из Нью-Йорка; я уже не как Кристофф – только приехавшая сюда и напуганная… и потому я несколько раздражена, когда парень не только не отстает от меня, но даже каким-то образом идет немного быстрее. Когда он ловко лавирует во встречном потоке людей. Когда он, не моргнув и глазом, ловит для нас такси. Как только машина подъезжает, он сразу запрыгивает внутрь, и я окончательно и бесповоротно впечатлена – а впечатлить меня трудно, если не сказать, что невозможно. Думаю, все это из-за того, что почти все свое юношество я провела в окружении пацанов, а также их заносчивости и ужасных маньеризмов, которые я неизбежно подмечала во время наших с ними разговоров – а разговаривали они постоянно, даже если это я рассказывала что-то, а не они. Хотя для начала еще надо было как-то заставить их обратить на меня внимание, а одно это уже было трудновыполнимо. Они были грубы. И эта грубость передалась и мне. Меж тем в машине разгорелся небольшой спор по поводу Свена, и я буквально в ахере с того, насколько нагло Кристофф лжет, что пес – его поводырь. Как водитель вообще верит в эту чушь? “Ты бывал здесь раньше?” “По правде говоря, – покрасневший парень опускает голову, – я жил здесь много лет, пока наша семья не вернулась домой”. Мурлычу что-то под нос. “И откуда ты родом?” “Орегон”. “Шило на мыло”. “Есть такое, – он смотрит в окно, а я смотрю на него. – Ради всего святого, сейчас же лето”. “Последние четыре года с погодой творится сущий ад, – я роюсь в сумочке и быстро нахожу телефон. – Когда вы уехали?” “Четыре года назад”. “Собственно, вот и все”. Однако не проходит и секунды в тишине, как он поворачивается ко мне и снова задает свой вопрос, только на этот раз – четко и утвердительно. “Так, значит, я прав?” “Насчет чего?” “Ты свободна”. Вообще, я уже успела забыть, что он спрашивал меня об этом – и спрашивал так прямолинейно – но и в этот раз я просто игнорирую его и набираю Ханса. Лучше не отвечать вовсе, чем лгать: я не хочу пытаться кому-либо объяснять свое странное влечение к девушке, которая даже не замечает, как любое ее прикосновение ко мне сносит мне крышу. Я оставила попытки объяснить это даже самой себе. Я сдалась. Кристофф молчит, продолжая тоскливо и пусто таращиться на меня, и под этим взглядом я краснею и чувствую себя как никогда польщенной. В воздухе витает почитание, и мне кажется, что именно сейчас я близка к Эльзе как никогда прежде или впредь; именно здесь, на заднем сиденье буксующего такси, когда рядом сидит окутанный желанием парень и смотрит на меня сквозь шерсть любимого пса. Интересно, Эльза всегда ощущает себя так же?.. Глупый вопрос. Очевидно, что да: в моем взгляде, который почти все время направлен на нее, подобное обожание читается легко; тем не менее, я продолжаю эгоистично упиваться тем, как на меня смотрит Кристофф. Однако в какой-то момент я чувствую себя так, будто изменяю Эльзе. Как будто тот факт, что я нахожусь не под ее оком – столь же бдительным, столь и не сведущим – порождает внутри меня всепоглощающее чувство вины. Я ощущаю себя открытой, голой, как нерв, и при этом по-прежнему не могу думать о ком-то, кроме нее... и, конечно, Кристоффа, что сидит рядом. Наконец, Ханс берет трубку. Ставлю телефон на громкую связь, и Кристофф, взглядом спросив разрешения, подает голос. “Хэй, кузен!” “Кристофф, сумасшедший засранец! – Ханс смеется, но прекрасно слышно, что он запыхался: ему не хватает дыхания. – Как тебе Нью-Йорк?” “Ну как бы сказать, – не лицо, а камень, – довольно холодно”. “Как и в Орегоне, бро!" “А еще, – Кристофф кидает взгляд на меня, – мы с Анной уже встретились, и она…” “О, да. Анна. Она может быть слегка резковатой, но это только до тех пор, пока ты не залез ей в тру…” “Я на громкой связи! – восклицаю, пряча красное лицо свободной рукой. – Ты где? Мы можем пересечься?” Говнюк просто игнорирует меня! “И если ты думаешь, что Анна – горячая штучка, то я хочу видеть твое выражение лица, когда ты увидишь Эльзу!” “Кого?” Отмечаю, что своим бормотанием Кристофф не особо отрицает факт того, что считает меня горячей – и в каком-то роде это хороший знак – и отвечаю “Моя лучшая подруга”. А затем меня с головой накрывает ревность вперемешку с угрызениями совести, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не завыть и не сказать: Та, которую ты должен трахнуть в ближайшее время, потому что именно эта мысль всю неделю сжигала меня изнутри – с тех пор, как Ханс в “Бадди” сказал мне, что хочет, чтобы Кристофф и Эльза начали встречаться. Меня от нее мутило. Мне от нее сносило крышу. Все мое нутро разрывалось от того единственного факта, что Эльза будет держать за руку кого-то другого вместо меня. “Самую горячую девушку в Нью-Йорке!” Кристофф поворачивается ко мне, как бы ожидая подтверждения безумных слов Ханса, и я, сглотнув, киваю. “Она, – смущенно бормочу я, – самый красивый человек, которого я только встречала”. И я не шучу. Эльза прекрасна. И я люблю ее. “Боюсь, ни сейчас, ни потом пересечься не получится, – он буквально задыхается: то ли от волнения, то ли от того, что куда-то бежит. Это Ханс. Он может быть где угодно и делать что угодно. – Прямо сейчас мне нужно кое-что забрать, чтобы вечером не было скучно”. Вся наша компания знает: можно даже не пытаться выяснить у Ханса, что именно он хочет притащить. По правде говоря, иногда у него довольно странное понятие “отсутствия скуки”; Ханс вполне себе может заявиться в зоопарк и выкрасть льва, чтобы мы на вечеринке смогли на нем по очереди покататься. Или же это могут быть просто таблетки. Лев был бы веселее, кстати. Ханс сообщает адрес магазина, в котором Эльзе по факту пришлось закупаться, и когда я передаю таксисту, куда ехать, мои поджилки почему-то до безумия трясутся. Однако внезапно наша поездка стала одной из тех, где я часами, как мне кажется, мелю языком. Я поняла, что я открыта. Буквально душа нараспашку. В каком-то смысле я начала считать Кристоффа моей личной, пусть и мужской, версией Эльзы – и было приятно дорожить кем-то, не испытывая при этом пожирающее тебя чувство вины за свою любовь к нему. Всю дорогу до алкогольного бутика я говорила об Эльзе. Не заикаясь, ни мямля и не путаясь – как будто у меня специально для этой поездки была заготовлена речь на десяток листов. Как будто я была рождена только для того, чтобы говорить о моей лучшей подруге и об ее причудах и закидонах, которые, на первый взгляд, кажутся странными и пугающими. Как будто я всю свою жизнь ждала шанса рассказать об Эльзе буквально все и, наконец-то, его получила. Я рассказала о любви Эльзы ко всему максимально холодному – будь то еда или комнатная температура; о том, как иногда ее волосы после пробуждения выглядят лучше, чем после укладки; о том, как у каждой мелочи в ее апартаментах есть свое место. О том, как мы подружились, как жили и росли бок о бок и как, по большому счету, она изменила мою жизнь, а я – ее. И Кристофф, щурясь и кивая там, где это требовалось, внимательно и сосредоточенно слушал меня. Он не был похож на братьев Ханса, но был похож на него самого. По крайней мере, в нем была часть от его очарования. Мысли об Эльзе не покинули меня и тогда, когда мы вылезли из такси. А когда я ее увидела, мыслей в голове не осталось в принципе. Она сидела прямо перед бутиком, подперев голову руками, а рядом с ней, на асфальте, стояло два пакета с алкоголем, и выглядела Эльза изумительно, если не сказать, что пленяще: красивая одинокая девушка на обочине тротуара, чьи волосы переливаются на свету фонарей, чьи глаза мечутся от одного каблука к другому и чье платье… о, Господи, на ней мое любимое платье. И вот я уже мчусь к ней, крепко обнимаю, как будто не видела ее много лет, и глубоко вдыхаю аромат ее духов – и ее собственный. “Батюшки-светы, – она отстраняется и с гордым видом кружит меня, подняв руку. Я жизнерадостно смеюсь, и мой смех наполнен удовлетворением и обожанием, – ты потрясающе выглядишь!” “Ты еще больше! Не в смысле, что ты стала еще больше, – я заикаюсь и прикусываю дрожащую губу, – а что еще красивее”. Она хрипло смеется, а затем обхватывает обеими руками мое лицо и наклоняется ко мне так, словно хочет меня поцеловать. Эти несколько часов, в течение которых мы не видели друг друга, не очень хорошо на нас обеих повлияли; я невероятно смущена ее улыбкой, а она… она вновь прижимает меня к себе. Лицо утыкается прямо в изгиб ее шеи, и я коченею, стараясь изо всех вновь не втянуть носом ее запах, потому что тогда я превращусь в похотливую псину, затащу Эльзу обратно в бутик и затрахаю ее до беспамятства. Не думаю, что это подходящее место для нашего первого раза. Если он вообще у нас будет, конечно. “Знаешь, – она, в конце концов, отстраняется, тем не менее, продолжая держать меня, – возможно, мне стоит научиться паре колкостей для подобных случаев”. Момент потрясающий, но оставшейся в работе извилиной понимаю, что должна представить Кристоффа и Свена. Тем временем пес взбудоражено лает и плюхается рядом с Эльзой, а я, выпутавшись из объятий, заворожено наблюдаю за тем, как она сначала неуверенно, а затем с улыбкой зарывается своими аккуратными пальцами в мех Свена и гладит его по морде. Наконец, Кристофф тихо прочищает горло. “Оу... – я слегка трясу головой, – Эльза, это…” “Кристофф, – бормочет он и жмет протянутую руку, – кузен Ханса”. “Эльза. Добро пожаловать в Нью-Йорк, – она улыбается и поворачивается ко мне. – Я все купила”. “И куда мы это понесем?” “Да буквально на соседнюю улицу. Не знаешь, что ли, где твоя родня живет?” Оставив Кристоффа заботиться о пакетах, мы с Эльзой зашагали впереди; подхватив их, он поплелся за нами. “А что там с Хансом?” “Разберется, – бормочу я, – не парься”. Обнимаю Эльзу за плечи. Я по уши влюблена в эту девушку и словно бы впервые пристально изучаю ее лицо, в то время как она с улыбкой смотрит в землю; ее каблуки стучат рядом с моими ботинками – Господи, какие же мы разные. Элегантная, грациозная, прямо-таки королева Эльза на своих шпильках, и я – взъерошенная, растерянная, скандальная, в этих своих говнодавах… Я чувствую, если не знаю это наверняка, что моя неуверенность в себе делает Эльзу еще прекраснее; чем больше я осуждаю себя, тем больше люблю ее. Иногда я едва ли могу все это терпеть. Осторожно, если не сказать робко, она прижимается ко мне, и мы идем, греясь в объятьях друг друга, в погожую холодную нью-йоркскую ночь. Выкуси, Кристофф. Она даже не… “Итак, Эльза, – внезапно Кристофф возникает по другую сторону от нее; блондинка поворачивается к парню, отчего моя рука принимает крайне неудобное положение, и меня переполняет ощущение, что мною пренебрегают, – Анна много о тебе рассказывала”. “Да ну? – она вновь поворачивается ко мне и улыбается. – Правда?” “Как и Ханс”. Кристофф, бормоча это, посмотрел прямо мне в глаза, и я краснею, вспоминая слова Ханса, и начинаю пристально изучать носы своих ботинок. “Надеюсь, – Эльза переводит взгляд обратно на Кристоффа, продолжая улыбаться, – только хорошее?” “Разумеется”. Как по мановению волшебной палочки они не отлипают друг от друга на протяжении всего пути: разговаривают, хихикают, о чем-то шепчутся… я же переместилась на задний план, хоть и по-прежнему иду рядом с ними. Третий лишний. Кто-то незначительный, чей тихий голос иногда врывается со своими советами и мыслями в их слаженный механизм. Им нет дела до меня. Им все равно. И я понимаю, что все сильнее ухожу в себя, все глубже забиваюсь в свою нору в попытках спрятаться и не видеть этого. Я рада за Эльзу. За то, что она нашла парня, с которым могла бы начать встречаться – за то, что она растет прямо на моих глазах, вот только мой крошечный и ужасный недостаток, моя болезнь, моя любовь к ней не дает мне в полной мере насладиться этой радостью. Я ревную. Я чрезвычайно, до безумия ревную. Ревность сжигает меня изнутри; ревность порождает желчь, что растекается по моим венам; ревность набатом стучит в моей голове. Вместе с ревностью меня наполняет чувство вины за эту самую ревность… и чувство одиночества, ведь я не чувствую руки Эльзы в своей. Мы подходим к нашим апартаментам. Красные огни китайского ресторанчика освещают наши лица, улыбающиеся и веселые – а точнее их лица – и в очередной раз груженая фура влетает мне в мозг: вот оно, мое будущее. Пятое колесо в телеге. Меня шатает. Мне не хватает воздуха. Снова слезы душат меня, и когда я вижу, как Эльза со Свеном по пятам заходят внутрь, а позади них плетется Кристофф с пакетами, я просто не могу сдержаться. Я плачу, я рыдаю по Эльзе. И по мне самой. Я жалею себя, свои чувства; и вновь мое сердце терзают ржавые крюки ревности. Я не знаю, как долго я торчу перед гребаным рестораном и захлебываюсь слезами так, будто меня обокрали до нитки. Начинается одышка; я оседаю на окно и слышу, как некоторые работники изнутри кричат мне, чтобы я уже заткнулась, и мне пиздецки смешно со всего этого. Я представляю себя со стороны на несколько секунд: бедная, разбитая, одинокая девушка в милом платье, хлюпающая носом прямо перед главным входом и не обращающая внимания на гневные выкрики на чужом языке. По правде говоря, я бы проигнорировала бы эту девушку. Я бы посмеялась над этой девушкой. Я и есть эта девушка. “Эй… – Кристофф, колеблясь, подходит ко мне. Пакеты все еще у него в руках, – Господи, Анна, ты в порядке?” Мы глядим друг на друга. Шмыгаю носом, размазываю тушь по глазам и прикрываюсь руками, прячась в тени. Я отвратительна. Я омерзительна. “В полном”. “Действительно”. От его сарказма я начинаю истерически смеяться; хихиканье вырывается вперемешку со всхлипами, а потом в голове молнией пролетает мысль: Если Эльза не будет принадлежать мне, то она не будет принадлежать никому. Я целую Кристоффа. Я крепко его целую. Я наседаю на него, нежно облизывая языком его нижнюю губу, и как только его рот приоткрывается, мой мозг отключается. Кристофф грубо целует меня в ответ; я чувствую его возбуждение. Пакеты с алкоголем падают на асфальт – я практически уверена, что водка разбилась, однако эта жертва того стоила. Мои руки обвивают его шею, и он начинает меня лапать – за бедра, за все, до чего может дотянуться; за все, с помощью чего он мог бы притянуть меня еще ближе к себе – как будто мы все еще недостаточно близки. Наши тела соприкасаются, стукаются, срастаются в единое целое. Ему это явно нравится. А я просто жду, когда мы остановимся. Этот поцелуй не похож на мои поцелуи с Хансом. Ханс целовался так же, как и жил: как будто пытаясь проявить себя или разыграть какой-то шахматный дебют. Я слышу шум машин на дороге. Шум ночного Нью-Йорка. Я чувствую запах китайской еды и вижу – правда, едва-едва – начинающий покрывать землю снег. Я не могу не представить на месте целующего меня парня Эльзу. Эльзу, которая готова изнасиловать меня. Эльзу, которая утаскивает меня прочь от китайского ресторанчика прямо по растекающейся луже алкоголя, отчего мои ботинки и ее туфли целиком пропитываются им. Здесь нет романтики, только необузданная и бьющая изо всех щелей похоть. Кристофф целует меня так крепко, что мне не хватает воздуха, и я отстраняюсь, делая рваный вдох, а затем снова накидываюсь на него; а в голове бьется лишь имя моей подруги. Эльза. Эльза. Эльза. Я представляю, как она срывает с меня платье, тащит меня в переулок, загоняет в угол и затрахивает меня до дрожащих ног. Я слепа. Я мертва. Я ничего не чувствую. Мне нечем дышать. Я выдыхаю, практически тихонько выкрикивая ее имя, когда его губы спускаются по моей шее – ее пухлые, ярко-красные накрашенные губы, целующие меня, дразнящие, такие близкие, но такие, вашу мать, далекие; я чувствую ее возбуждение, оно на моем языке, и оно переполнено вожделением. Я готова сломаться в ее объятиях, я – воздух, что течет вокруг нас и устремляется ввысь. Я хочу улететь прочь отсюда. Внезапно я вскрикиваю, однако не от его руки на моей заднице, а от завибрировавшего в моем лифчике телефона; вторая рука Кристоффа, в данный момент как раз лежавшая на моей груди, достает его. Парень вымученно выдыхает. “Это Ханс”. Я слабо киваю и пытаюсь взять себя в руки. “А-Алло?” Мой мозг отключается после слов дежурного врача о том, что Ханс в больнице. Впервые за долгое время я действительно понимаю, как дорог мне Ханс и как много он для меня значит; я мчусь наверх, к Эльзе, потому что она – единственная, кто сможет мне помочь. Да, я знаю, в какой район нам нужно и в какую больницу, но лишь Эльза сможет меня успокоить. Лишь она сможет все уладить. Я вбегаю в квартиру и вижу ее, схватившуюся за сердце; широко распахнутые глаза смотрят в пол. Она выглядит… потерянной. Я слишком напугана, чтобы смочь спросить у нее хоть что-то без дрожи в голосе. Знаешь ли ты про Ханса? Знаешь ли ты, что я только что поцеловала твоего потенциального парня только затем, чтобы ты осталась моей и только моей? Знаешь ли ты, что я настолько ужасна, эгоистична и низка, что отчаянно пытаюсь привязать тебя к себе и никогда не отпускать? Знаешь ли ты?.. “Ханс угодил в больницу”. Я говорю громко, пытаясь заглушить свои мысли, и протягиваю ей руку, прося ее следовать за мной. Обнять меня. Хоть что-то. Эльза отчаянно кивает – кивает, однако не прикасается ко мне, как будто я больна чем-то смертельным хотя почему как будто, и я чувствую, что мой румянец выдает меня с головой. Мы все запрыгиваем в такси, мотаемся взад-вперед перед стойкой регистрации – в целом, безумно паникуем, пока, наконец, не обнаруживаем Ханса в палате и с гипсом. Моя первая реакция – смех, и он вызван то ли облегчением, то ли выражением лица Ханса в тот момент, когда мы все заходим к нему. “Давайте, – бормочет он, словно бы обращаясь напрямую ко мне, – без шуточек”. Но я ничего не могу с собой поделать: я оседаю, если не падаю, на Эльзу и в голос ржу со всей этой ситуации, в то время как она успокаивающе гладит меня по спине, словно бы пытаясь подавить свой собственный смех. Кристофф же стоит у кровати Ханса и тычет пальцем в гипс. “Что случилось?” Ханс горько смеется на вопрос Эльзы. “Ничего”. Это тупо. Однако мы все ему верим. Ханс выглядит ужасно: запавшие глаза, заляпанная кровью футболка – как и лицо, в особенности нос. Я чувствую прилив печали, когда смотрю на него только для того, чтобы представить Николаса в точно таком же положении: исхудавшего, разбитого, сломанного. Когда мы уже собираемся уходить, Ханс окликивает меня, и я остаюсь у его кровати, играясь с одеялом. Только я и он. Давно мы так не оставались наедине. Мне немного страшно. “Так, – я улыбаюсь его глупо надутым губам, – что произошло на самом деле?” “Дети, – он кивает сам себе и кидает на меня пристальный взгляд. – Они погнались за мной, когда я спер у них ништяки для вечеринки, и я… я упал”. Меня вновь начинает распирать смех. “Да заткнись ты уже, – рычит Ханс. Мы оба отводим взгляд. – Не то, чтобы меня волновало, что ты там думаешь…” “Я определенно в это верю, ведь это не мой номер забит у тебя на экстренном звонке”. Он моргает, как сумасшедший. Я чувствую, что он что-то подозревает, он знает, что я это чувствую, и я смотрю на него и размышляю, солгать или сказать правду. Это так странно: мы знаем друг друга вплоть до мелочей, но о близости между нами не идет и речи. Мы понимаем друг друга, но и понятия не имеем, через что проходит каждый из нас. Мы друзья, и в то же время – незнакомцы. Это невероятно запутанно. “Я доверяю тебе”. Киваю в ответ. “Как и я – тебе”. “Если ты доверяешь мне, тогда почему ты что-то скрываешь от меня?” Отвожу взгляд и начинаю пялиться в окно. Небо практически черное, и я невероятно близка к тому, чтобы как на духу все рассказать, однако Ханс оказывается быстрее. “Я знаю тебя, Анна”. “Я знаю, – ворчу я, играясь со своими волосами. Мои глаза мечутся из стороны в сторону. Я знаю, что он меня знает, как знаю и то, что должна ему рассказать, рано или поздно. Это ведь Ханс, черт бы его побрал. Я просто хочу немного отсрочить этот момент; хоть раз в жизни не дать моему бывшему выудить эту информацию из меня без моего ведома. Сейчас я контролирую ситуацию, но ненадолго, – я знаю”. “Так, Эльза и Кристофф, ну… – он вздергивает бровь, – ты знаешь”. “Нет”. От этого он даже слегка приподнимается. “Нет? – от удивления Ханс снова моргает; когда же он вновь подает голос, то говорит уже гораздо тише. – Что ты имеешь в виду?” “Ноль взаимодействия. Искры не было. Никакой химии, – я мну его одеяло, – так что давай просто оставим все это. В любом случае, это было глупо”. Единственный звук в комнате – это писк его кардиомонитора. Понятия не имею, зачем он нужен, потому что, как мне кажется, у Ханса всего лишь сломаны нога и нос. Эта картина настолько драматична, что я едва могу воспринимать ее всерьез. Меня все еще переполняет адреналин после нашего с Кристоффом поцелуя – или, точнее говоря, поцелуя с воображаемой Эльзой (поскольку все то время, что мы целовались, я представляла на месте Кристоффа именно ее). Подобного никогда ранее не случалось: ни с одним из моих бывших парней, ни с одной из моих редких девушек. Мне кажется, что я все больше утопаю в Эльзе, или, может быть, болезнь все сильнее распространяется по моему телу; с каждой минутой, с каждой секундой оно все больше свыкается с идеей абсолютного обожания. Одержимости. “Анна, – бормочет Ханс после нескольких секунд молчания, – скажи, что ты натворила?” “Боже, да ничего, – я отворачиваюсь и потираю глаза. Я чувствую себя такой виноватой. Я не хочу так себя чувствовать – ни минутой более. – Господи…” “Анна”. “Я поцеловала Кристоффа”. В наступившей тишине Ханс откидывается на подушку вместо того, чтобы накинуться на меня в безграничном гневе. Я никогда не видела его таким. Таким угрюмым. Таким тихим. Таким… разочарованным. Он разочарован во мне. Он жалеет меня. Пытаюсь взять себя в руки. “Тебе не понять”. “Не понять чего? Почему ты поцеловала Кристоффа? Потому что он тебе нравится? – Ханс усмехается. – Я знаю, что ты любишь Эльзу. Так же как и знаю то, что ты практически зависишь от нее”. “Заткнись, – очередной идиотский ответ. Я чувствую себя максимально глупо; как ребенок, которого ругают перед толпой людей. Возможно, потому, что Ханс сам такой же ребенок. Слепую меня ведет такой же слепой. Я пятилетка, которую ругает молокосос. Это смущает. – Просто заткнись”. Отхожу в угол комнаты и заглядываю в окно. Какая-то старушка ползет в больницу. Стук ее трости можно слышать даже отсюда. “Ты считала, что я не узнаю о твоем влечении к Эльзе…” “Это не влечение! – разозлившись, разворачиваюсь к Хансу. – Не надо выдумать что-то там, где этого нет”. “О, это влечение, Анна. Это безумное, странное влечение, и оно есть”. “Ну, может теперь, когда у меня появился Кристофф, оно пройдет”. С усмешкой отворачиваюсь обратно к окну, однако старушки уже не видно. Должно быть, она, наконец-то, добралась до своей цели. Хотела бы и я добраться до нее. Ощущаю себя этой самой старухой, но только без трости. Я куда-то бреду, спотыкаюсь на камнях, поскальзываюсь на грязи и, в конце концов, падаю безжизненная. У меня нет сил, чтобы говорить в полный голос, и я еле-еле шепчу. “Это настолько очевидно?” “Для всех вокруг, Анна”. “Думаешь, она знает?” “Что она тебе нравится? Нет, – он чешет подбородок. – Она слишком неопытна, чтобы понять это”. Она и останется неопытной – теперь, когда я практически обвела Кристоффа вокруг пальца. “Как ты узнал?” Я задаю слишком много вопросов, однако Ханс, как ни странно, отвечает на них. У меня такое чувство, что где-то тикает таймер, и мне необходимо продолжать спрашивать до тех пор, пока время на таймере не истечет. Пока я не достала Ханса. “Я наблюдал за вами… Помнишь тот день, когда вы впервые пришли в кафе? Когда я еще только расстался с Эмбер?” Конечно, я помню. Даже слишком хорошо. Тогда я была совершенно разбита, и мы все вместе пили забродившее пиво. “Не особо”. “Так вот, я просто наблюдал за вами обеими, – он уныло улыбается и тяжело сглатывает, – каждый раз, когда ты смотришь на Эльзу, в твоих глазах появляется этот самый блеск”. Я краснею, задыхаясь от смущения. “Господи, да ты постоянно на нее пялишься, а то и дотрагиваешься до нее”. Я все еще пытаюсь найти себе хоть какое-то оправдание, и это не то чтобы бесполезно, это просто печально. Это все равно что продолжать вливать деньги в прогоревший бизнес. Я отчаянно нуждаюсь хоть в какой-то поддержке. “Многие девушки так ведут себя со своими подругами, Ханс”. “Но это, – неожиданно его голос звучит жестче, и я ошарашена этой внезапной агрессией с его стороны, – не тот случай”. “С чего ты это вообще взял?” “Потому что с Эльзой ты ведешь себя точно так же, как раньше вела себя со мной! – мне страшно. Его вопли рикошетят от стен, впиваются в меня; меня потряхивает. От страха. Смущения. Вины? – К тому же, ты и Эльза – это то, чего никогда не должно случиться”. “Почему ты так против того, чтобы мы с Эльзой начали встречаться? Начали жить вместе?” Ханс пристально глядит на меня. “Вы двое просто не сработаетесь”. “Сейчас мы работаем превосходно”. “Вы бы расстались примерно через неделю”. “Ты знаешь, что нет”. “Это разрушило бы вашу дружбу”. “Может, я к этому готова”. “А что насчет нее?” Я тупо пялюсь какое-то время в пол и в какой-то момент, наконец, поднимаю голову; мои дикие глаза встречаются с его, наполненными тревогой. Ханс кажется таким слабым и хрупким в этой тонкой больничной робе. Замечаю, что его пальцы смяли простыню, в которую он буквально вцепился, и ловлю себя на мысли, что в последнее время стала чаще просто смотреть на Ханса, не говоря и слова. Какой смысл в разговоре, если мы можем чуть ли не мысли друг друга читать – в связи с чем разговор превращается во что-то ненужное и изнурительное? Глупо говорить и спорить, если по одному лишь взгляду на него я могу сказать, что ему совершенно не нравится даже мысль о том, что мы с Эльзой будем вместе – уверена, что и он понимает, что я понятия не имею, почему он настолько против. Может быть, мы говорим, чтобы поддерживать границы между нами. Мы по-прежнему близки – даже ближе, чем когда встречались. “Так или иначе, Анна, а все эти «если» не имеют значения, ведь… – он запинается. – Ты никогда не сделаешь и малейшего шага навстречу”. “Это не так. Я уже его сделала”. Передо мной снова квартира Эльзы, погруженная в сумрак, и Эльза, сидящая достаточно близко, чтобы ее поцеловать… “О, да, ты сделала, – в воспоминание врывается горький смех, – вот только не к ней”. Меня вновь терзает чувство вины. Я морщусь и изо всех сил стараюсь не заплакать. Меж тем небо становится все темнее, а мне по-прежнему нечего сказать. У меня просто не осталось слов. Тишина между нами насквозь пропитана напряжением и неудобством – настолько, что мне хочется выпрыгнуть из окна в надежде, что я разобьюсь насмерть. Знает ли Ханс, что я готова разрыдаться? Конечно, знает. Он легко может отличить, когда я дрожу от холода, а когда – от рвущихся наружу слез. Он превосходно меня знает, и когда-то я трепетала перед этой его чертой… сейчас же она была, скорее, помехой. “Ну иди сюда, – бормочет он, и я оборачиваюсь и сразу же оседаю в его объятия. Впервые за много лет мои руки обвиваются вокруг его шеи, а он утыкается носом в мою; его руки гладят меня по спине, пытаясь привести в чувство. – Просто отпусти ее”. Его шепот полон сочувствия, как будто я чем-то больна и мне предстоит операция. Возможно, так и есть, вот только это не просто удаление органа – это удаление части меня; части, которая спрятана где-то в глубине моей сути, той части, благодаря которой я могу функционировать правильно. Как маятник в часах. Без Эльзы я просто сломаюсь. Черт возьми, забрать у меня Эльзу – это все равно что вырвать мои легкие, мое сердце, мой мозг и все мои кости – чтобы я осталась лежать безвольным куском мяса. Это именно то, чем я буду без Эльзы. Кожа. Кости. Стиснутые зубы. Хмурое лицо. Плотно закрытые глаза. Ходячий – или нет? – труп. “Ты будешь с ним встречаться?” Его бормотание настигает меня уже около самой двери. У меня снова нет сил на то, чтобы ответить в голос. “Да”. И мы оба знаем, почему. Потому что я – эгоистка. Эльза ходит взад-вперед по коридору, кусая ногти, и я сжимаю ее руку, пытаясь унять ее страх. Тихо говорю, что с Хансом все в порядке, и она натянуто кивает. Кристофф подходит ко мне сзади, и между нами проскакивает небольшая искра, как будто мы знаем что-то, о чем не знают другие. Что так хорошо для него и что так неправильно для меня. Чувствую его руку на своем плече; слышу, как он шепчет, что хочет повидаться с Хансом, а также – как закрывается дверь за не ставшим дожидаться моего ответа парнем. Впервые за все время между мной и Эльзой воцаряется неловкое молчание, и мне кажется, что теперь так будет всегда. Мы выходим в темноту ночи, и я затягиваюсь. Немного забавно курить прямо за больничным забором, но как мне кажется, продолжу я курить или же нет, а все равно закончу жизнь по соседству с кардиомонитором, так что лучше быть готовой к этому заранее. И вариант, где до этого момента я делаю, что хочу, мне нравится определенно больше. Мы садимся на скамейку. Эльза вытягивает ноги и скрещивает их в лодыжках; ее глаза бегают по моему лицу и фигуре туда и обратно. Глаза, в которые я боюсь смотреть. “Я видела, как вы целовались”. Внутри меня все рушится, ломая кости и сминая внутренности. Я украла у нее парня. Я украла у нее единственный вариант, при котором этот парень мог у нее появиться. Ее единственный шанс перерасти себя прошлую, перерасти себя-отшельника, и дело даже не в самом факте парня, потери девственности или приобретении опыта, нет – дело в росте над собой и в раскрепощении. Эльзе было бы лучше с кем-то, кого она могла бы любить открыто; с кем-то, кого она могла бы обнять и поцеловать. Она больше не была бы Снежной Королевой Эльзой; она была бы Эльзой, Которая С Кристоффом или – и это гораздо лучше звучит – просто Эльзой. Я так крепко сжимаю сигарету, что она практически ломается пополам, и судорожно пытаюсь затянуться. “Он тебе нравится?” Нет, мне нравишься ты, Эльза. Я люблю тебя. Я причиняю тебе боль, потому что люблю тебя. Я делаю это, потому что ты нужна мне. Я мучаю тебя, потому что обожаю тебя. Я киваю и отворачиваюсь, пытаясь скрыть слезы. “Ты счастлива?” Я снова киваю. Ресницы – плохой барьер, и слезы уже практически пробились наружу. “Тогда это все, что на самом деле важно”. Краем глаза вижу, как она улыбается, и чувствую, как ее рука крепко сжимает мою. Всегда было что-то правильное в том, чтобы держать Эльзу за руку. Я могла бы держать ее часами. Днями. Не только из-за ее мягкости и моих чувств к ее обладательнице, но и из-за чувства безопасности, которое я всегда при этом ощущала. В городе, полном незнакомцев, я чувствовала себя в безопасности, когда была рядом с Эльзой. Я была не такой уязвимой, скорее, даже наоборот: я была укрыта от всего мира – прямо как сейчас, когда я пряталась за курткой Эльзы. Она прижимает меня к себе, я вновь оказываюсь возле ее шеи и вновь чувствую запах ее духов. Я вдыхаю его, тушу сигарету о скамейку, и хоть и обжигаюсь, однако не обращаю на это внимания, ведь передо мной сейчас бледная, практически белая, сияющая кожа шеи Эльзы. Я чувствую, как готова рухнуть в обморок. Я мгновенно возбуждаюсь. Я хочу поцеловать эту шею. Облизать ее... вот только Кристофф. И наш поцелуй. Причина, по которой я вообще поцеловала Кристоффа, проста: я хотела избавиться от него, чтобы он не стоял между нами… и внезапно он как раз это и сделал. К тому же я, получается, практически привязала его к себе. Я позволила ему лавиной сойти на нашу с Эльзой дружбу и погубить ее. Позволила стать белым штакетником, который разделяет теперь наши дома. Дома мой и Эльзы. Наши дома. Наши сердца. Я больше не могу сдерживаться, и я рыдаю почти взахлеб. Эльза спрашивает, что случилось, не отцепляя, впрочем, меня от себя. Не позволяя миру увидеть, как я плачу. Качаю головой в ответ, по-прежнему чувствуя возбуждение. По-прежнему чувствуя свою любовь к ней. Я хочу поцеловать ее шею. Я хочу поцеловать ее. Если бы я только могла вернуться назад и просто… “Я просто расстроилась из-за того, – всхлипываю и вперемешку с икотой отвечаю, – что мы пропустили вечеринку…” Мы обе знаем, что я лгу. И самое страшное – мы просто это игнорируем.