You Are

Примечание от автора Хэй! Вау. Позвольте начать вот с чего: ОГРОМНОЕ ВСЕМ ВАМ СПАСИБО. Вы все просто потрясающие, и я наконец-то – после стольких лет написания дерьмовых фанфиков по “Наруто”, удаления их, смены имени и переезда на Аляску – наконец-то достигла своей цели в сотню подписчиков! У меня аж перехватывает дыхание от счастья! Я горжусь собой и горжусь всеми вами, чуваки – я в восторге от ваших артов, обзоров, подписок, добавлений в избранное, постов на Tumblr; я завела столько новых знакомств с интересными людьми и, надеюсь, заведу еще больше! Надеюсь, вы получаете такое же удовольствие от этого :) Спасибо вам большое! Вдобавок к вышесказанному… некоторые из вас считают, что с этого момента история станет чуточку счастливее. Вы ошибаетесь. Вообще, вы можете взять все ваши счастливые, радостные, дружеские и дерьмовые чувства, швырнуть их в пламя и сжечь их; держите их в огне до тех пор, пока они не покроются черной коркой отчаяния. Потушите огонь своими слезами, закройте все чувства на замок, а затем отпустите все это к херам, потому что я собираюсь сломать каждого из вас. Наслаждайтесь :L Она ничего не говорила про кофе, но я все равно куплю его. Во-первых, у меня в кармане завалялось несколько лишних купюр, которые так и хотят, чтобы их потратили, а во-вторых, я не приносила Эльзе кофе уже около десяти дней, так что держу пари, что она серьезно по нему соскучилась. Я тихо поднимаюсь на второй этаж и столь же тихо заглядываю в пролет третьего, потому что Кристофф живет сейчас именно там, в апартаментах своих кузенов. Я, боясь как-то выдать себя, выжидаю и пытаюсь услышать какие-либо звуки из того коридора. В доме тишина, и я быстро перебегаю к двери Эльзы. Моя рука скользит по прохладному белому дубу. Я кидаю еще один взгляд на лестницу, надеясь, что там не будет стоять Кристофф. Он практически не дает мне побыть наедине с собой, и, как мне кажется, это и значит «встречаться с кем-то». По-хорошему, конечно, компания того, кто вам нравится, должна быть приятной и привлекательной, вот только… Я стучу и молюсь, чтобы Эльза с улыбкой открыла мне. Я была лишена Эльзы, и мне просто необходимо было понежиться в ее сиянии, в ее прохладной комнате с работающим кондиционером, в ее мягком смехе. “Эльза, – повторно стучу в дверь, – не хочешь кофе? Твой любимый”. Мой голос дрожит от волнения. Серьезно. Я вся в нетерпеливом ожидании ее ответа. Наконец, я слышу, как начинает клацать металл, и считаю моменты тишины, пока рука за дверью переходит от одного затвора к другому. Я знаю, что от Эльзы меня отделяют шесть преград, однако, когда она добирается до последней, лязга не слышно, потому что дверь приоткрывается лишь в виде щели. Звенит натянутая цепочка. “Эльза! – кричу я в радостном возбуждении, ожидая, когда она закроет дверь, а затем вновь откроет ее, на этот раз уже полностью… но она этого не делает. Меня поглощает невыносимая паника, и я нервно смеюсь; мне холодно от ледяного напитка в моих руках, холодного ветра, которым тянет из апартаментов Эльзы, и все же я по-прежнему широко улыбаюсь. – Ты собираешься отпереть цепочку?” Голубые покрасневшие глаза тяжело смотрят на меня. Я практически наверняка знаю, что она плакала, и от этого мои внутренности скручиваются в трубочку. “Ты в порядке?” Это преуменьшение года: Эльза определенно не выглядит как человек, который в порядке. Она не кажется человеком, который в порядке. Она определенно не в порядке. Мое лицо искажает гримаса, когда я понимаю, что кофе все еще холодит мою руку; готова поспорить, ее пальцы по-прежнему сжимают дверную ручку. Я чувствую себя чужой здесь, как будто я одна из Свидетелей Иеговы. Одинокая. Отрезанная ото всех. Представляющая угрозу. Изгой. “Спасибо, – она смотрит на кофе, не на меня. Я чувствую очередное дуновение ветра; кажется, у нее распахнуто окно, – только обычно ты оставляешь его у моей двери”. “Я… – голос срывается, и я бросаю взгляд на стаканчик. – Ну, тогда ты хочешь, чтобы я просто молча оставила его здесь? Я имею в виду…” “Да, – она пожимает плечами, – просто поставь его у двери”. “Тогда я… – медленно киваю, – я вернусь чуть позже, я думаю”. “Меня может не быть дома, – бормочет она. – Тиффани меня куда-то хочет вытащить, так что…” Мы обе неловко стоим и молчим. Никогда в жизни не чувствовала такого напряжения, особенно в отношении Эльзы. Я хочу нарушить эту тишину. Хоть как-то. “Ты идешь сегодня к Хансу?” Она сглатывает, и на секунду – единственную, крошечную секунду – я вижу страх на ее лице. “По поводу Николаса?” Киваю в ответ. “Ты знала его?” Она молчит какое-то время и, как мне кажется, прикрывает дверь на пару миллиметров. “Ну, я сидела практически все время в комнате, так что…” “Точно, – смеюсь; только это не смешно, – тогда ты была затворницей”. Все еще не смешно. Мне хочется дать себе в лицо за такое. Меня тошнит от самой себя. Я вновь хочу плакать. Или выть в стену. Я хочу извиниться, однако вместо этого осторожно наклоняюсь, чтобы поставить стаканчик на пол. Не успеваю я поднять глаза, как дверь захлопывается. Первый лязг. Второй. Пятый. А потом я бегу наверх, к Кристоффу, и целую его. К вечеру погода, кажется, становится еще хуже. За окном ужас что творится, но в кои-то веки обошлось без снега – хоть одна хорошая новость за неделю; правда, в воздухе все равно что-то витает. Не осенний бриз, нет – это уже больше всего походит на ледяные зимние порывы, которые настигают тебя в самый неожиданный момент. Вот ты идешь по тротуару и в какой-то миг чувствуешь, как волнами накатывает холод и хлещет тебя по лицу и как твоя кожа покрывается мурашками, и вскоре ты просто дрожишь в безмолвии, ожидая, когда замерзнут твои кости вместе с твоим сердцем. От этого холода сводит зубы. Немеют пальцы. Твои уши заложены его воем. Как будто сама Мать-природа содрогается от слез, словно ее сердце разбито. Это не Рождественские морозы, здесь нет никакой красоты. Здесь только горе. Снег на улицах уже не белый. Он потемнел дочерна от проезжающих по нему машин; он измельчен и раздроблен людьми, бредущими через него и пинающими его по пути. В нас нет веселья, мы – лишь тела, шаркающие по льду от одного теплого здания к другому под затянутым облаками небом и не думающие ни о чем, кроме: Когда же это уже все кончится? Это конец света. Однако за последние несколько дней у меня практически не было времени поздороваться с тем ужасом, что творился на улице; я даже в собственной спальне почти что не была, потому что я вновь на постоянной основе зависаю на третьем этаже. Я совершила путешествие во времени: я сижу на том же кожаном диване, что и тогда; слушаю, как те же парни и мужчины, что и несколько лет назад, громко разговаривают друг с другом; вокруг меня гремит тот же смех, на столах та же еда. Я снова ощущаю себя семнадцатилетней Анной. Молодой. Живой. Неповзрослевшей. Наслаждающейся кучей одновременных разговоров вокруг меня и в изумлении вглядывающейся в окружающих меня людей. Они и вправду не изменились, и это немного пугает, ведь, если подумать, я тоже осталась почти такой же, как прежде. Они встретили меня с распростертыми объятиями и не менее распахнутыми душами. Они понимали, почему мне рядом с ними так неловко. Они беседовали со мной по поводу моих страхов. Они понимали, почему я ушла, не сказав ни слова, и почему я так неохотно вернулась. Правда, все же было одно существенное отличие тех лет от настоящего: теперь с моими волосами игрались пальцы Кристоффа, а не Ханса. Кажется, с кем бы из клана Восточных Островов я ни встречалась – Ханс, Кристофф или даже Николас – меня в любом случае будет влечь к этой квартире, как мотылька на огонь. Здесь я всегда могла предаться блаженной и прекрасной апатии; могла закурить, потому что могу и потому что можно; могла пить кофе без сахара. Горький. Безвкусный. Такой же, каким его пила Эльза. Сворачиваюсь калачиком на диване рядом со Свеном, который тут же залезает мне на колени, и нежно начинаю его гладить. Он огромен, он до смешного огромен, и мои ноги немеют, но пес слишком теплый, так что я лишь прижимаюсь к нему сильнее и обнимаю. Вспоминаю наши потрясающие объятия с Эльзой; как она обвивала меня руками и ногами и буквально прятала, запирала в себе, становясь моим импровизированным коконом. Снаружи могли реветь автомобили, визжать мигалки, однако если меня обнимала Эльза, то бояться было нечего. Почему я практически не бываю в комнате? Потому что теперь я сплю в постели Кристоффа. В объятиях грубых рук Кристоффа, а не мягких рук Эльзы. С его резким дыханием на шее, в отличие от легкого дыхания Эльзы. С постоянным храпом у уха, в то время как сопение Эльзы убаюкивало меня. Каждую ночь мы сражались за одеяло, тогда как Эльза просто сразу же сдавалась. А перед этим мы обычно лежали и болтали практически до утра. Я вскакивала в семь, по будильнику, который она заводила с вечера – сама Эльза вставала в пять, по внутренним часам – вылетала из ее спальни со всклокоченными волосами и еще сонными глазами и неизменно получала от Эльзы кофе с тарелкой яичницы, после чего она усаживала меня в кресло и с нежностью пересказывала утренние события. “Где Эльза? – пытаюсь скрыть тревогу по поводу ее отсутствия. – Она ведь придет, да?” “Обязательно придет, – шепчет Кристофф мне на ухо, – не волнуйся”. Я киваю, возвращаюсь в его объятия и продолжаю гладить Свена по морде. Вновь все начинают говорить между собой – все сразу, и это даже не думает казаться чем-то правильным. Ничто больше не кажется правильным, и я до безумия хочу избавиться от этого чувства. Я ни в чем не уверена, меня терзают сомнения; без Эльзы я не нахожу себе места, с кем бы ни была в тот или иной момент времени: Ханс ли, парни, любые другие люди – даже если я выгляжу как часть компании, душою я далеко. Я курю, потому что это делают они. Я пью, потому что это делают они. Я флиртую с девушками, потому что они флиртуют с девушками – вполне возможно, что они флиртуют и со мной тоже, и мне кажется, что вскоре я просто буду попеременно встречаться с каждым из братьев Ханса. Сначала, наверно, с Сэмом. Потом с Ричем. Даже с кофе в руках и с сигаретным дымом в легких я по-прежнему мерзну. Даже с обнимающим меня парнем и его псом на моих ногах мне все еще холодно. Холодно моим внутренностям. Холодно моему сердцу. Я встаю. Мне нужно пройтись. Подвигаться. Сделать ну хоть что-то. Недолго думая, прохожу на кухню и нахожу там Ханса, склонившегося над раковиной и держащего в руке рюмку с ликером. Его плечи вздымаются вверх-вниз, и первые несколько секунд мне кажется, что его рвет. Но затем до меня доходит, что он просто зажат и напряжен, и тянусь к его волосам, чтобы пригладить их. На кухне темно, и единственный источник света – это окно, перед которым стоит Ханс, и сейчас он выглядит, как будто спустился с неба, как будто он ангел или святой – выглядит так же, как всегда выглядит Эльза. Я тянусь к Хансу. Пытаюсь посочувствовать или, хотя бы, просто побыть рядом – как поручень, за который можно подержаться; как груша, которую можно отметелить; как кто-то, кого – при верном раскладе – можно любить. Он поворачивается ко мне, и мы молчим, как и всегда. Слова не нужны людям, которые находятся на одной волне. Которые понимают друг друга с полувзгляда. Я знала Ханса лучше, чем он сам, а он знал меня лучше даже, чем Эльза. Иногда, когда вы с кем-то чрезвычайно близки, лучшее, что вы только можете сделать – это стать друг другу чужими. Постоянно быть, как открытая книга, утомляет, однако в настоящий момент мне кажется, что это – не слишком большая жертва за поддержание нашей дружбы. За возможность держаться за Ханса и никуда его не отпускать. Он дышит мне в шею, понимающе кивает и с улыбкой отстраняется. “С ним все будет в порядке, – говорит он мне. И все, что я могу сейчас сделать, так это кивнуть. Разумеется, с ним все будет в порядке. Я абсолютно в этом уверена. Делаю глоток из предложенной Хансом рюмки. – Ты ведь знаешь, что Эльза тоже приглашена?” Натянуто киваю в ответ. “Я буду в норме, спасибо”. Он внимательно изучает меня какое-то время в сумерках кухни, и этот сумрак вновь напоминает мне о том сумраке, в котором я чуть было не поцеловала Эльзу. О том времени, в котором этого всего с нами еще не случилось. “Я не о тебе беспокоюсь. И кстати, что бы она с тобой ни сделала… – он заправляет мою челку за ухо, пытаясь таким образом отвлечься, – ты на сто процентов это заслужила”. Я снова киваю. Я как будто иду по доске. Как будто я играю в рулетку, но с шестью патронами в револьвере. “Почему вы больше не разговариваете?” Пожимаю плечами. “Я не знаю”. “Ты боишься”. Слышу свой тихий смех, вот только это не шутка. Это горькая правда. “Кого? Эльзы?” Он продолжает изучать меня. “Тебе не стыдно? – он по-прежнему мною разочарован. По-прежнему расстроен. Он никак не смирится с тем фактом, что я все еще с Кристоффом; он злится на меня за то, что я использовала его кузена. Я не виню его. Я просто с искаженным лицом смотрю на гипс на его ноге. – Ты увела Кристоффа. Ты проигнорировала...” “Обязательно сейчас об этом говорить? – я внезапно замолкаю и кидаю взгляд на дверь между кухней и гостиной, из-под которой пробивается свет. – Сегодня день Николаса”. “Но ты ведь несчастна”. “Я счастлива, поверь”. “Если бы не выглядела как кусок говна на ножках, – он закатывает глаза, – может, и поверил бы”. Бурчу себе что-то под нос и снова делаю глоток из чужой рюмки; перекатываю напиток во рту и, наконец, глотаю. Мне становится жарко, и этот жар приятен. В последнее время я слишком часто мерзла. “Я в порядке. У меня есть парень…” “Который тебе даже не нравится”. “... и я в порядке, – сухо и даже резко заканчиваю я. – Отъебись, Ханс”. Я в шоке от собственного голоса. Грубый. Жесткий. Неприятный. Как будто я псих какой-то. Я ненавижу его. Я ненавижу себя. Последний раз я так говорила, когда бросила курить – когда стояла на балконе с Николасом, вот только теперь в моем голосе нет той решительности, что была тогда. Вместо нее только испуг, и Ханс, не отвечая, просто заправляет мои волосы мне за ухо и выходит из кухни. Я выхожу сразу за ним и вновь сворачиваюсь калачиком на диване. “Я хочу поднять эту рюмку в честь замечательного человека, – я бросаю взгляд на Ханса, зажатого между двумя братьями. Правая рука в воздухе, левая – на плече Сэма. И грустная улыбка. – За Николаса”. “За Николаса”. “За Николаса”. То тут, то там тишина отчаяния нарушается чьим-то бормотанием. Сегодня мы здесь именно по этому поводу; именно поэтому мы все собрались сегодня вокруг замызганного журнального столика с кофейными потеками и следами краски. Ради Николаса. Вдруг слышится шарканье ног, и я вижу, как Эльза, одетая в длинное черное пальто и усыпанная снегом, с устало прикрытыми глазами шепотом извиняется и принимает протянутый ей фужер. Я уже неделю не видела ее квартиру изнутри. Целую неделю не видела ее всю. До сегодняшнего утра у меня не было времени принести ей кофе. Не было времени поздороваться с ней; не было времени даже постучаться и прошептать: Хэй, Эльза, хочешь кофе? вплоть до этого гребаного утра. У меня больше нет на это времени. У меня теперь есть Кристофф. И мне кажется, что он – вообще все, что теперь у меня есть. Мы все чокаемся, поддерживая зрительный контакт. Наконец, я дохожу до бокала Эльзы. Звенит стекло. Мы смотрим друг другу в глаза. И мы переходим к следующему человеку. Мы отворачиваемся друг от друга. Мы делаем вид, что ничего не произошло. Черт возьми, я не хочу вот так переходить!.. “Эльза! – я вскакиваю. Свен спрыгивает с моих колен, Кристофф откидывается на спинку дивана, все взгляды устремляются на меня. Мой же взгляд устремлен на прекраснейшую девушку, что сейчас за столиком. – Где ты была? – я пытаюсь шутить, пытаюсь скрыть за напускным волнением свой всепоглощающий позорный страх – страх того, что Эльза меня ненавидит. Ненавидит за то, что я украла у нее Кристоффа. Что я бросила ее. Страх, что она откажется от меня. – Давненько не виделись”. Она, не моргая, смотрит в ответ. “А разве должны были?” Господи, как же это больно. Точно меня режут тупой ржавой пилой. Я едва сдерживаюсь, чтобы не схватиться за сердце, потому что у меня такое чувство, что я сейчас рухну с приступом. Это худшее, что я только могла от нее услышать. Это худшее, что она только могла ответить. Она специально делает мне больно. Я делаю ей больно. Мы делаем. Мы избиваем друг друга кулаками, мы со всей силы бьем друг друга ногами. Я так устала от нашей разлуки. Все взгляды вновь устремлены на меня, я же перевожу свой взгляд на Ханса, который разочарованно качает головой. Все здесь знают, что я этого заслуживаю, так что я просто должна принять это, как хорошая девочка. Как здравомыслящий человек. Как понимающий друг. Однако во мне слишком много гордости, слишком много любви к девушке, стоящей передо мной; я хочу слышать ее голос, даже если он будет оскорблять меня. Я хочу, чтобы она орала на меня. Чтобы она говорила со мной. Я хочу чувствовать ее руки в своих волосах и ее пса на моих коленях. Я смеюсь – похоже, это единственное, что сейчас может выдавать мой мозг. “Как утренний кофе? Достаточно холодный?” Спустя мгновение Эльза ставит фужер на стол и, опустив глаза в пол, плетется в ванную. Мертвую тишину нарушает звук захлопнувшейся двери, отчего я слегка вздрагиваю, не переставая пилить взглядом ее напиток, который она даже не пригубила. Все немедленно возвращаются к прерванным разговорам. Это неловко. Я чувствую себя не в своей тарелке. Я не чувствую себя. Кристофф пытается утешить меня, пытается удержать мои нервно дергающиеся пальцы в своих, но мне плевать; я вырываюсь и выбегаю на заснеженный балкон. Мне плевать, что на мне нет пальто. Надеюсь, холод убьет меня. Надеюсь, я замерзну до смерти. Не заботясь о последствиях, затягиваюсь и с силой кашляю в холодный ночной воздух. Начинается снегопад – легкий и нежный, и я дрожу вместе с людьми подо мной, пока не чувствую на своих плечах теплую и мягкую куртку. Бормочу приветствие. Я знаю, что это Кристофф. Интересно, сколько прошло времени, прежде чем он, наконец, вышел сюда? Он здоровается в ответ и, запустив в мои волосы руку, начинает играть с ними, слегка при этом улыбаясь. “Что только что произошло?” “Я не знаю”. “Почему вы с Эльзой так и не поговорили?” Из-за тебя. “Я не знаю”. Между нами повисает тишина. Я вновь затягиваюсь и думаю о Николасе. О том, как он, больной, лежит где-то на больничной койке; как его все глубже засасывает в его болото. Мне жаль его. И я ненавижу себя за это. “Опять он идет, – бормочет Кристофф, глядя на здания прямо на горизонте. Никогда еще я не ненавидела этот город так, как сейчас. Я чувствую себя потерянной, и я кидаю на парня растерянный взгляд. – Я про снег”. Киваю, уставившись на свои ноги. Спустя несколько минут уютной тишины, которая изредка нарушалась нашими затяжками от общей сигареты, мы с Кристоффом снова заговариваем. Все еще не снимаю куртку. “Не хочу показаться грубой, но что с Николасом?” Кристофф мягко смотрит на меня, прежде чем кивает сам себе. “По правде говоря, они не знают. Они говорят только, что ему осталось всего несколько месяцев”. Я не даю легкому крику вырваться из моего горла и лишь укутываюсь в куртку еще сильнее. “Мы должны навестить его когда-нибудь”. Кристофф вновь кивает и легко целует меня в висок. Мне страшно до ужаса. И до ужаса одиноко. Меня тошнит. “Ты должна поговорить с ней, – бормочет он, стряхивая снег с перил балкона. – Когда ты убежала сюда, я слышал, как она плакала в ванной”. “Эльза? – с усилием сглатываю. – Ты… настолько все плохо?” “Ну… – он крепко зажмуривает глаза, как будто пытаясь не сказать чего-либо лишнего, – легкие рыдания”. “О, Господи”. Я прикрываю лицо руками и давлю ладонями на глаза. Давлю все сильнее и сильнее, и, может быть, если я буду давить достаточно сильно, я смогу выдавить из себя всю свою вину и всю свою боль. Но я слишком напугана, просто чертовски. И мне до ужаса противно от самой себя. “Не громкие, но… но ощутимые”. “Ох, ну, – сарказм таки и льется рекой; я даже не могу посмотреть на Кристоффа, просто не могу, – я рада, что она не слишком убивается!” Он молчит, и я пытаюсь сорвать эту чертову куртку и сбросить ее с балкона или, может, швырнуть ее прямо Кристоффу в лицо. Однако прежде чем я успеваю снять ее с плеч, я чувствую исходящий от черной шерсти безумно знакомый запах, и я закусываю губу, изо всех сил стараясь не расплакаться и не закричать от злости. Это не куртка. Это пальто. “Она… – мямлит Кристофф, – она дала мне его для тебя”. И для меня это стало последней каплей.