You Are

Примечание от автора Еще раз спасибо за все, чуваки :) Должна признаться… эта глава, как мне кажется, была самой простой из всех в плане написания – и это отлично, если мне будет позволено так сказать. А знаете, что еще лучше? То, что у меня появилась бета – xXNorwegianAssassinXx! Этот невероятный человек показал мне свет. Путь. Правду. Спасибо тебе. Так или иначе, это моя любимая глава на текущий момент, и я уверена, что и вашей любимой она тоже станет. (Как насчет музыки? https://youtu.be/275UZJ1gsjU или https://youtu.be/8wKU-jaus6w) Я просыпаюсь и какое-то время лежу в пьяном угаре на диване, окруженная танцующими парнями; Свен свернулся у моих ног. Я откровенно не в себе, однако я довольно быстро осознаю – пальто Эльзы больше не на мне. Следом меня накрывает осознание, что вместе с этой утратой я лишилась и части своего сердца. Даже и не думаю подниматься со своих подушек; я просто сквозь веки наблюдаю за движениями парней – за тем, как они шепчутся с девушками, кружащимися и двигающимися с ними в такт, и эти девушки чертовски громкие. В комнате темно; единственный источник света – лампа, чей плафон направлен прямо на парочки, отчего их тени играют и танцуют на стенах, и я в немом изумлении наблюдаю за ними. Они пьяны. Я пьяна. Начинаю высматривать Эльзу, но почти сразу понимаю, что она ушла. И забрала с собой пальто. “Эй, – тихо окликаю хихикающего над какой-то шуткой Кристоффа, и он прижимается ко мне. От него несет пивом, – что в плане времени?” “Поздно”. “Где Ханс?” “На кухне”. Я выбираюсь из тепла, нежно глажу Свена по морде и иду – а точнее, бреду, спотыкаясь – на кухню. Я угашена в ноль. Мои мысли повсюду и нигде. Держась за стену, еле-еле ковыляю, точно слепая, и, в конце концов, добравшись до двери, обнаруживаю Ханса, занимающегося сексом с каким-то парнем. Сначала была мысль, что это все-таки девушка – тонкая талия и “натуральное” прошлое моего бывшего сами навели на эту мысль – однако стоило мне услышать совсем уж не женский стон… как он не слишком-то сильно меня и пробрал. Мгновение я просто наблюдала за ними – слишком пьяная, чтобы двигаться; слишком пьяная, чтобы даже переживать из-за того, что Ханс теперь такой же нетрадиционалист, как и я. Захожу внутрь – может, чтобы промочить горло или, напротив, чтобы что-то пожевать – и будто бы вовсе забываю, что в метре от меня Ханс трахает какого-то неизвестного мне чувака прямо на своем кухонном столе. Черт, его ножки пол царапают. Ладно, где попить?.. “Прошу меня простить, – раздраженно бормочет Ханс, – но я тут немного занят”. “О, я вижу, – стараюсь говорить саркастично, однако, боюсь, я не в том состоянии, чтобы звучать убедительно. – Где Эльза?” “Она ушла”. В тишине стоим и пялимся друг на друга. Я пытаюсь понять, что за парень сейчас лежит на столе, но на кухне темно настолько, что даже холодильника не видно, не то что лица, так что я оставляю эти попытки. “Мы, – бормочу Хансу в ответ, тянусь за стаканом, наливаю себе воды из-под крана, с удовольствием выпиваю и возвращаю стакан на стол, – обязательно поговорим об этом позже”. Уже разворачиваясь, слышу вдогонку: “Иди, поговори с Эльзой”. И надо сказать, что я как раз к ней и собираюсь. Потискиваюсь через людскую толпу, хватаю бутылку и, потягивая из нее пиво маленькими глотками, пытаюсь спуститься по лестнице, по сути, сползая по ней на своей заднице; ступеньки довольно сильно отшибают мою пятую точку, так что я не тороплюсь. Меня вновь разбирает смех: я даже спуститься, как нормальный человек, не могу. Мою крышу унесло далеко и надолго. Наконец, я добираюсь до двери Эльзы, и моя рука колеблется подле дерева. Прохладного. Чистого. Раньше все было гораздо проще. Четыре года назад все было проще. Четыре года назад не было постоянных холодов. Четыре года назад мое сердце не было разбито. Четыре года назад я знала, что из всех, в кого я только влюблялась, меня погубит именно Эльза. И я оказалась права. Я сверлю взглядом стаканчик, стоящий у двери – лед, естественно, уже растаял. Мое лицо искажает гримаса, и я изо всех сил стараюсь не думать о том, что Эльза даже не потрудилась поднять его и сделать хотя бы глоток, и нет, дело не в деньгах – меня не волнуют потраченные впустую деньги. На Эльзу никогда ничего не тратится впустую. Все, что она делает, идеально, и она прилагает все усилия для того, чтобы это было идеально. Все, где бы она ни была, становится идеальным. Все, что она съедает, съедается с королевской грацией. С изяществом. С элегантностью. Если она напишет вам письмо, оно будет написано идеальным почерком – даже будучи пьяной Эльза по-прежнему элегантна; она никогда не отхлебнет из бутылки, ведь есть бокал; ее никогда не стошнит, а даже если и стошнит, то сделает она это тихо и аккуратно, и все равно при этом будет стоять запах роз. Я стучусь ногой в дверь, отчего у порога остается небольшое пятно. Но мне плевать. “Эльза! – чуть ли напеваю я. – Эльза, открой дверь!” Наверно, я сейчас похожа на невменяемую. Да, я не впервые появляюсь, будучи пьяной, под ее дверью, однако, вообще-то, я надеялась, что этого больше не повторится. Мне чертовски стыдно, и все же прежде чем я успеваю убежать от осознания, какая же я все-таки неудачница, белый дуб уходит из-под руки, и я вижу смотрящие на меня голубые глаза. Это мой шанс. Шанс извиниться. Шанс попросить прощения. Шанс умолять о прощении, только… только как? Прости, что я украла Кристоффа, чтобы мы с тобой никогда не расставались? Прости, что игнорировала тебя, потому что Кристофф ни разу за все время не давал мне побыть одной? Прости, что я без ума от любви к тебе? Что я проводила ночи без сна, думая о тебе? Я хочу поговорить с кем-нибудь о своем влечении к ней. Хоть с кем-то. Я практически не могу уже с ним справляться. Ночи кажутся бесконечными, когда я, ужасно возбужденная и опечаленная одновременно, лежу и думаю об Эльзе. Убогое зрелище. Такое же, как и я. Стою у ее двери, пьяная, вызывающая лишь жалость, опечаленная, одинокая. Я не хочу заниматься с ней сексом. Я даже не хочу ее целовать. Я хочу хотя бы просто с ней поговорить. Внутри моей головы бьется голос, который вопит, чтобы я перестала объебываться. Перестала отталкивать своих друзей вместо того, чтобы их поддерживать. Приняла хоть раз в жизни правильное решение. Я краснею под пристальным взглядом Эльзы и начинаю изучать свои туфли. “Привет”. Хорошее начало. Целое мгновение она размышляет над тем, что я уже второй раз за день стучусь к ней. Что-то она зачастила, наверняка думает Эльза, рекорд прямо. “Здравствуй”. “Я… – я судорожно заправляю прядь волос за ухо. Я нервничаю. Меня всю трясет. Ладони вспотели. Одежда помята, а на голове ужас какой-то после алкогольного отруба на диване. – … спасибо за пальто. За твое пальто”. “Мне показалось, – Эльза кивает. Интересно, она знает, что я знаю, что она плакала у Ханса в ванной? – мне показалось, что ты замерзнешь на балконе”. Я опираюсь рукой о косяк. Меня по-прежнему колотит, однако я достаточно собрана. Я смогу. “Я это и сделала. Замерзла, в смысле. На улице очень холодно. Ужасная погода, не находишь?” Она вновь кивает. Как несмазанный робот. Из нас обеих как будто слили масло. Кидаю взгляд вниз. “Почему ты не притронулась к нему? – тихо спрашиваю я, рассматривая стаканчик у своих ног. Стаканчик, который теперь служит постоянным напоминанием моего провала, и это сводит меня с ума. – Ты всегда выпиваешь свой кофе”. Эльза выглядит, как загнанный шахтер, и в то же время – как ангел, ведь на золотистом свету, бьющем из ее апартаментов, освещающем каждый ее волос и каждую ниточку на одежде, она как будто только сошла с Небес. Она бесподобна. Она – мой город, сияющий подобно маяку во тьме, мой Нью-Йорк. И она раздраженно вздыхает. Она точно знает, что я пьяна, ведь от меня несет за милю. “Анна, иди спать”. “Но я хочу поговорить”. “Уже очень поздно, Анна, тебе нужно отдохнуть хотя бы немного, – блондинистая голова высовывается в коридор. – Где Кристофф? Почему он не с тобой?” Я смеюсь. “Да кому нужен этот Кристофф?” Тяжелый взгляд служит ответом. “Думаю, что тебе”. Клянусь Господом, еще один выпад с ее стороны, и я… и я не слушаю, что она говорит – а она все говорит и говорит. Мне больно. Я обижена. Неужели она не видит, насколько сильно меня задела ее маленькая подколка? Мое сердце обливается кровью, и я затуманенными глазами вновь смотрю на кофе уже безо льда подле ее двери. Меня не волнует то, что она скажет, когда я возьму стаканчик и швырну его через весь коридор, и я делаю это. Я просто срываюсь с катушек. Я зла. Я безумна. И я понятия не имею, что творю. Внезапно Эльза кричит на меня, вылетает из апартаментов, заламывает мне руки – словом, всячески мешает мне пинать этот херов стаканчик. Кофе везде – на стенах, на мебели в коридоре, но мне плевать. Теперь мне плевать. Я отталкиваю Эльзу, и она отступает к единственной оставшейся чистой стене и смотрит на меня с совершенно диким лицом. Она думает, что я сошла с ума. Может быть, так и есть. Мы обе тяжело дышим. Устало. Надрывно. Неужели этот момент в наших отношениях и в самом деле переломный? Пан или пропал. Начало конца. Я вновь начинаю гонять картонку по коридору, задавая с каждым пинком один и тот же вопрос: "Почему ты не выпила свой кофе?!" Почему? Я беснуюсь, я кричу, я истерю, я чувствую, как она притягивает меня к себе; как ее руки обвивают меня и сцепляются за моей спиной в замок. Мы так близко, что мне кажется, будто мы – единое целое, и мои руки на одних рефлексах обнимают Эльзу за талию, не давая ей убежать куда-либо. Не давая ей убежать от меня. Она совсем рядом. Она шепчет мне на ухо всякие нежности и глупости, пытаясь успокоить меня и заткнуть мой истеричный, неугомонный рот. Она, наконец, признается. “Потому что все, что напоминает о тебе, делает мне больно”. Я стараюсь держать себя в руках и лишь играюсь с ее волосами. Как бы я хотела не напиваться. Как бы хотела сейчас быть трезвой. Я смущена; я вырываюсь из ее хватки. “Не может быть! – вновь взрываюсь я. Я не поддамся на ее романтику. Не поддамся на тепло ее объятий. Я не позволю ей победить в этом противостоянии. – С чего бы тебе было больно? Раньше же никогда не было!” “Анна... – она закусывает губу и замолкает. Руки по швам, плечи напряжены, глаза закрыты… передо мной маленький, испуганный зверек. – Пожалуйста, иди домой”. “Почему ты так злишься на меня?!” От моего крика голубые глаза зажмуриваются еще сильнее. “Я не злюсь на тебя”. “Я знаю, что ты злишься на меня, Эльза! Почему ты…” “Я не злюсь!” Мы орем друг на друга в коридоре. Я ее практически не вижу. Темно, хоть глаз выколи; единственный источник света – распахнутая дверь ее квартиры. Источник прекрасного золотого – божественного – света. “О, нет, ты злишься! – я прижимаю ее к стене не прижимайся к ней Анна не прижимайся черт тебя дери и тычу в нее пальцем. – Я знаю тебя, Эльза! – Мои слова тверды. Остры. Когда я делаю ей выговор. – Так скажи мне, пожалуйста, почему все, что я делаю, причиняет тебе боль. Пожалуйста!” Она морщится от моих слов и вжимается в стену еще сильнее – должно быть, в попытке унять дрожь. “Потому что это ты”. Я безмолвна. Я изо всех сил стараюсь не плакать. Я устала плакать. Я больше не буду плакать. Слез просто не осталось; теперь в моем голосе лишь отчаяние. Жалкая мольба. Бесконечная печать. Я снова близка к тому, чтобы пнуть кофейный стаканчик. Или, может, меня сейчас стошнит. Или я все-таки безудержно разрыдаюсь. “Это я? – не сдерживаюсь. – Это я? – мое сердце норовит вырваться из груди, и я хватаюсь за него; я стараюсь перекричать его вой своим надсадным, полным слез голосом. – Нет, это ты, Эльза! Неужели ты не понимаешь, что все, что я делаю, я делаю для тебя? – тычу пальцем ей в плечо. – Неужели ты понимаешь, как много ты для меня значишь?!” Ее глаза распахнуты от страха. Она никогда не видела меня в таком состоянии; не видела меня разгневанной и доведенной до белого каления. Я сейчас не я. Я достигла самого дна. Я не могу подняться и не могу пасть еще ниже. “Если я так много значу для тебя, – ее голос дрожит. Ее голос наполнен болью. Она изо всех сил пытается совладать с дрожью, но не может. Я знаю, что ей хочется плакать, – если это действительно так, тогда почему ты с Кристоффом?” Я собираю остатки мыслей воедино и взрываюсь. “Я поцеловала Кристоффа из-за тебя! Я эгоистична и ужасна из-за тебя! Я тебе каждый день покупала кофе! И ночами лежала в слезах тоже, твою мать, из-за тебя!” Я толкаю ее за плечи, я вновь вжимаю ее в стену, я хватаю ее за грудки и вижу понимание на ее лице, а сразу следом за ним – разочарование. Я хочу, чтобы она хоть как-то отреагировала: наорала на меня, влепила пощечину, сделала мне больно, заплакала – хоть что-то, только не игнорируй меня! “Ты встречаешься с Кристоффом из-за меня? – она отталкивает меня и делает пару шагов вперед. – Анна, ты вообще слышишь себя? Это смешно”. Она выглядит обиженной. И потрясающей. Я хочу обнять девушку передо мной и целовать каждый ее синяк, каждую ее рану, что самолично нанесла ей. На секунду Эльза теряет самообладание; ее лицо искажает отвратительная гримаса боли, однако она берет себя в руки, и, снова элегантная и непоколебимая, не дрожащими пальцами поправляет прическу, расправляет плечи и гордо поднимает голову. Я пытаюсь подобрать слова, пытаюсь что-то придумать, но я просто не знаю, как объяснить все это с первого раза. Я не могу объяснить, почему я поцеловала Кристоффа; я не могу объяснить, почему я боялась ее неделю с лишним – это займет слишком много времени, а я чувствую, что мое время на исходе. Мне нужно просто сказать правду. Сказать то, что гложет мой разум. Я так устала скрывать это, и я не знаю, что во мне сейчас говорит, что сейчас греет мою грудь – пиво или моя бесконечная любовь – так что я просто вымученно тру глаза и храбро начинаю. Или глупо. Мозги плывут; я не понимаю, где я и когда. “Эльза, мы чуть не поцеловались неделю назад”. Она сразу понимает, о ком я говорю. Потому что тоже думала об этом. Я вижу это по тому румянцу, что мгновенно вспыхнул на ее лице; она же знает это благодаря моим подрагивающим губам. Это то, что было на уме каждой из нас в течение последнего месяца – месяца? Господи, моя голова! – то, что не давало нам обеим спать по ночам; то, от чего мы вертелись с бока на бок, борясь с желанием запустить дрожащие пальцы под ткань трусиков. Внезапно свет, бьющий из ее квартиры, освещает ее лицо – вытянутое, испуганное лицо, и я от него без ума. “Я… Я не п-понимаю, о чем ты г-говоришь…” Она заикается. У нее кончается выдержка. Маска несгибаемой девушки рушится, кусочек за кусочком, и испуганная Эльза изо всех сил пытается их схватить. Я подхожу еще ближе. Я просто хочу, чтобы она поняла меня. “Ты хотела поцеловать меня”. “Я не…” “И я хотела поцеловать тебя. Но буря… Я тогда хотела сказать тебе, что…” “Анна, – она в легкой панике отступает назад, – Анна, пожалуйста, не...”. Однако я лишь подхожу ближе. Ее локоны текут сквозь мои пальцы, которые в следующий миг уже нежно скользят по ее холодной коже. Я хочу ее чувствовать. Мне нужно ее чувствовать. Я зависима от нее. Я бесстрашна. Я храбра. Я – лев, который заявляет права на собственность. Все, что я делала в течение последних нескольких недель – нет, месяцев – нет, лет, было ради этой прекрасной девушки, и я понимаю это. Я признаю это. Как понимаю и признаю то, что она приведет меня к гибели. Все это тянется уже слишком долго. И так больше не может продолжаться. Игнорирование всего с моей стороны не поможет что-либо разрешить. Все дальнейшее разворачивается чертовски быстро, но я больше не боюсь – то ли от отчаяния, то ли от возбуждения; я прорываюсь сквозь ее оборону и загоняю ее в угол коридора. Я птица. Я лечу. Я парю. Я свободна, меня теперь никто не удержит и никто не остановит. Эльза моя. Всегда была моей. Я просто была слишком напугана, чтобы это понять. Мне надоело бояться. Меня тошнит от этого чувства. Я наступаю на Эльзу. “Я хочу тебя, – мы так близко друг к другу, как не были никогда, – и я знаю, что ты тоже хочешь меня, Эльза”. Даже я едва ли слышу свой низкий голос. Он тихий. Хилый. Слабый. И все же решительный. Она дрожит в моих руках, в моей ловушке. Ее красный румянец живет, кажется, своей жизнью – отдельно от ее бешено бьющегося сердца. Это не через дверь на Эльзу падает золотой свет, это она источает его; я же – воплощение фиолетового в окружающей меня темноте, и вместе мы образуем целую палитру цветов. Ту же палитру, что появлялась в раковине третьего этажа из-за Николаса, и я хочу, чтобы эти цвета остались навсегда. Чтобы их невозможно было свести. Целое мгновение Эльза смотрит на мои губы, подается вперед и… “Я… – дрожащей рукой она прикрывает рот. Эльза, ты же хочешь поцеловать меня. Ты же сгораешь от желания, я знаю; я ведь чувствую его запах, исходящий от тебя. Эльза то приближается на дюйм ко мне, то отдаляется. Робкая, пугливая. Что-то тянет ее назад. Что-то тянет ее прочь от объекта ее желаний, от меня. – Я не…” “Чего ты так боишься? – я прижимаю ее к себе. – Вот я. Прямо здесь. Я…” “Анна, нет”. “Почему ты вечно все усложняешь?” “Анна, просто…” “Ты все, – я признаюсь и застенчиво склоняю голову, – Господи, Эльза, ты ведь все для меня”. Теперь я вижу реакцию. Эльза отстраняется, Эльза разве что не становится частью стены, Эльза бежит от моей правды. Она хочет запереть свои чувства на пару амбарных замков – я вижу это сквозь ее плотно прикрытые веки в ее же нуждающихся глазах. А еще я чувствую, как гулко бьется сердце Эльзы; чувствую, как тяжело вздымается ее грудь от нехватки воздуха. Но вот она резко выходит из оцепенения и, прошмыгнув под моей рукой, бежит обратно в апартаменты. И лишь за миг до того, как дверь должна была захлопнуться, я проскальзываю внутрь, нагоняя ее. Я загоняю ее на кухню. Мы кружим вокруг стола, и одинокая лампочка освещает наши пунцовые лица. Наши искусанные губы. Возможно, она даже освещает наши сердца, что бьются в унисон. Эльза изо всех сил старается не обращать внимания на меня и на наши чувства, и все же я настойчива – теперь уж точно – и я никогда ее не отпущу. Больше нет. “Эльза, пожалуйста”. Ее терзают сомнения. Она закусывает губу от бессилия. “Нет. У тебя теперь есть Кристофф. Ты не можешь его обманывать”. “Но я не хочу быть с Кристоффом!” “Но ты с ним”. “Но я безумно хочу те…” “А я тебя не хочу!” “Хочешь! Хочешь и врешь сама себе!” “Я просто не могу…” “Можешь! Эльза...” “Анна! – она раздраженно выдыхает. – Стой!” Я подхожу ближе, и из страха, или, может, от шока, Эльза с силой отталкивает меня; звук моего столкновения со столом громко разносится по апартаментам. Она оттолкнула меня. Она просто оттолкнула меня. Небрежно потираю начинающее ныть предплечье, пытаясь унять боль, однако от того, что я влетела в кухонный стол Эльзы, болит не только моя рука – болит мое чертово сердце. Оно горит. Мне хочется плакать, и, должно быть, я плачу, когда поднимаю взгляд на Эльзу, потому что она мгновенно подлетает ко мне с широко распахнутыми глазами и зажатым рукой ртом. “Анна, Господи, мне так жаль! – она напугана. Ее всю трясет от страха. Тревоги. Паники. Тотальной, застилающей глаза паники. – Я не хотела… Я просто… Я… – она зажмуривается. – Я не хочу, чтобы ты приближалась ко мне. Уходи. Пожалуйста”. Руки сжимаются в кулаки, и я до цветных кругов вжимаю их в глаза. Я просто не могу это сделать. Мой камень все время скатывается вниз. Мне больно. Болит абсолютно все. Мы расходимся по разным углам кухни; окна дребезжат под натиском бури, и я украдкой бросаю взгляд на Эльзу. Я до боли в костях хочу ее; кажется, моим желанием – как и ее – пропитано все вокруг. “Эльза, ты просто… – я вновь мямлю. – Ты… – я с трудом подбираю слова, пытаясь описать то, что я чувствую. Я бормочу, я шепчу что-то никчемное и расплывчатое, и в то же время это самое правдивое, что я когда-либо говорила. Самые правдивые и самые грустные, самые нелепые, тупые, глупые слова, что когда-либо слетали с моих губ. И насколько они несерьезны, настолько же и честны, вот только… только в них нет смысла. Я несу чушь. Так было всегда; рядом с Эльзой я всегда превращалась в нервничающую, заикающуюся, забалтывающуюся Анну. – Я…” “Уходи”. Эльза идет вдоль стены, к входной двери, желая распахнуть ее и, вероятно, вышвырнуть меня вон, однако на середине пути она на миг замирает, и я слышу судорожный вздох. Всего на миг. Но я быстрее. Я – скорость. Я – молния. В очередной раз за ночь вжимаю ее в стену; я хватаю Эльзу за тонкие запястья, поднимая их на уровень ее же ошеломленного лица, и вновь смотрю на прекрасные губы, буквально умоляющие их поцеловать. Эти губы дрожат, как и мои – они дрожат от рыданий, которые просто не могут вырваться наружу. Те самые губы, которые я всегда хотела; губы, из которых вырывается стон. Мы молчим, и ничто – в особенности буря снаружи – не испортит этот момент. Только не снова. Я смотрю прямо в ее распахнутые глаза и вижу в них испуг и возбуждение. Мое колено упирается в стену между ее ног, и у меня перехватывает дыхание. Мне кажется, мы стоим так уже несколько часов, если не дней или даже лет; наше дыхание становится ровным, наши глаза смотрят только друг в друга. Я увязла, я замерзла во времени, и от того на моем лице и в моих глазах Эльза легко читает готовность ко всему. Я готова уже слишком давно. Мы недвижимы. Мы не касаемся друг друга никак иначе, кроме как руками. Это только начало, только прелюдия к тому, что должно случиться. Сердце расцветает у меня в груди, и мир начинает кружиться, и пламя течет по моим венам. Я вся горю. Я – солнце, а Эльза – луна; я наклоняюсь и робко касаюсь губами ее белоснежной шеи. Эльза откидывает голову назад, и из ее горла вырывается еле различимый хриплый вздох, чарующий и завораживающий. Мы сейчас как будто на вершине русских горок. И этот ее вздох – начало всего. Тихое признание. Едва слышная квинтэссенция счастья. Она хочет этого. Она хочет меня. Она больше не может это отрицать. Мы не можем. Внезапно в какой-то момент от возбуждения мне просто снесло крышу. Это как стартовый выстрел. Как визг резины болида. Как полет фейерверка, его разрыв, его огонь и жар; я неаккуратна, я плохо понимаю, что происходит, когда я вожусь с пуговицами на ее рубашке. Я не знаю, что делаю. Я не хочу трахаться с ней – не здесь, не сейчас, однако, несмотря ни на что, именно это я и сделаю, потому что я так сильно хочу трахнуться с Эльзой, что банально не могу больше терпеть. Ее рубашка летит на пол первой; затем я поднимаю руки, помогая ей сорвать с меня последнюю преграду между нашими телами. Мы больше не можем быть отдельно друг от друга. Мы больше не можем быть не вместе. И мы вновь с глухим звуком упираемся в стену, мы касаемся, мнем и ласкаем друг друга; ее руки лихорадочно скользят по моему лицу, ее губы двигаются вдоль моих щек, а пальцы глубоко зарываются в мои волосы. Мои ноги дрожат, моя грудь тяжело вздымается, мои стоны сплетаются с ее стонами в чарующую музыку. Мы поем. Мы танцуем. Приватный танец – только я, она и никто другой. Мы скользим по квартире, хватая и отталкивая друг друга, притягивая друг друга к себе и сметая все на своем пути: столовое серебро скребет по ее кухонной плитке, стулья царапают пол, лампа падает на пол – все, что попадается нам под руки, об этом жалеет, пока мы, наконец, не добираемся до ее спальни и не оказывается под потусторонним голубом светом, бьющим из окна. Я не в силах терпеть. Мое колено сильнее давит на ее пах, и я слышу это. “Анна…” Низкое. Страстное. Сексуальное. Прямо в моем ухе. Эльза выгибает спину, пытаясь прильнуть ко мне еще ближе, и я чувствую, как ее грудь прижимается к моей; чувствую, как ее руки обвивают меня, и следом мой хриплый, едва слышный шепот эхом разносится по комнате. Ей не обязательно слышать его, чтобы меня понимать: для этого ей достаточно чувствовать мое дыхание, достаточно просто посмотреть на меня. Я веду себя с ней, как девственница; я застенчива, осторожна и чертовски суетлива. Мое терпение на исходе. Я хочу ее прямо сейчас, и ни о чем другом я уже просто не могу думать. “Ты прекрасна”. Она понятия не имеет, как долго я мечтала о ней. Она понятия не имеет, как долго это все длилось. Мы отцепляемся друг от друга. Я наслаждаюсь Эльзой, которая буквально светится изнутри, и под моим пристальным взглядом она застенчиво улыбается, склоняет голову и прикусывает губу – и все, мне нечем дышать. Я ослеплена ее красотой, я не контролирую себя; мои пальцы без моего ведома скользят по ее ледяной коже, по ее щекам… щекам, которые теплеют и краснеют прямо под моими касаниями. Мы живем. Мы живем, мы в порядке и одновременно – нет. Мне не терпится попробовать ее губы на вкус. Я вновь прижимаю Эльзу к себе; нос к носу, закрытые глаза, сгорбленные плечи в попытках быть еще ближе, бешено колотящиеся сердца, горячая кровь в наших венах, искусанные губы – и вот, наконец-то, спустя четыре года заигрываний, давления, любви, печали, отчаяния и желания – я целую ее. Я целую Эльзу. Неаккуратно. Нескладно. В нашем поцелуе нет ничего милого или простого. Он запутанный. Хаотичный. Некрасивый. Слюнявый. Совершенно беспорядочный. Мои руки ложатся на ее обнаженные плечи и сцепляются поверх них, а после я чувствую, как уже ее руки обвивают мою талию еще крепче, и – Господи, мы стонем друг другу в рот. Эльза как воздух. Эльза как розы, что вьются вокруг меня и не дают мне пошевелиться; они стягивают мою грудь и не дают дышать, и это буквально все, чего я когда-либо хотела в жизни, чего когда-либо желала. Это то, о чем я думала и мечтала по ночам: о распухших губах. О пальцах, вцепившихся в простыни. О крепко зажмуренных глазах, о стонах и вздохах, о беспокойно сучащих ногах. Я вцепляюсь в ее волосы, наматываю их на кулак и еще сильнее целую ее, освобождаясь здесь, в ее спальне, от многолетних оков неловкости, оков тоскливых взглядов и объятий, которые не должны были длиться слишком долго, а уж про и без того интимное держание за руку я вообще молчу. Моему сердцу тесно. Я вся в огне. Я горю. И Эльза охлаждает меня; она по-прежнему чистый лед, и каждое легчайшее прикосновение ее пальцев к моей голове достает прямо до моего мозга, пока я кусаю ее нижнюю губу, уголок ее рта, кожу на границе ее подбородка и шеи. И я хочу большего. Хочу. Желаю. Жажду. Это совсем не похоже на мои фантазии. Я порядком на взводе, и я завожусь еще сильнее, когда Эльза стонет мне в ухо. Я дышу ее воздухом, я беру все, что она только может мне дать. Я так долго хотела этого. Я больше не могу сдерживаться. “Эльза, я… – еще один поцелуй, – я безумно люблю тебя”. “Я знаю, – ее грудь тяжело вздымается. Грудь, покрытая красной помадой – как и щеки, и лоб, который я беспорядочно, лихорадочно целую, – я всегда замечала, как ты… пялишься”. “Я ничего не могла с собой поделать, – я целую ее шею, ее бледную кожу, ее подбородок; я наслаждаюсь каждой ее частичкой, я облизываю ее и наслаждаюсь этим вкусом, – и до сих пор не могу”. “Анна…” “Ты прекрасна. Не устану это повторять”. Еще один стон прямо мне в ухо. “Я люблю тебя, Анна”. Эти слова буквально сводят меня с ума. По моей коже бегут мурашки от того чувства безумного поклонения, что я сейчас испытываю; мои чувства на самом пике, и я чувствую, как холод ползет от спины до ушей. Она громко стонет, когда я с силой кусаю ее за ключицу, а затем… затем я тянусь к своему ремню, и я окончательно теряю голову; в ней лишь туман. Прямо как вокруг нас. Я хочу быть голой. Я хочу, чтобы она была голой. Я хочу трахнуть ее. Сейчас. Я как вулкан. Эльза как ледник. От наших прикосновений мы шипим, от нашего дыхания под потолком рождаются облака. Я топлю ее лед, она морозит мою лаву, и искры летят повсюду, и тени играют на стенах, на комоде – везде. Мы две прямые. Мы бесконечны, но мы хотим этот конец обрести, и мы продолжаем, что начали. Ее руки царапают мою обнаженную спину и мгновенно холодят мою кожу, когда я буквально вжимаю ее в стену и трусь бедрами о ее ногу, и, о Господи, она делает то же самое. Ее юбка чертовски высокая, мое белье чертовски влажное, и мы зарываемся друг в друга. Мы двигаемся, и движения абсолютно хаотичны и беспорядочны. Наши рты открыты в экстазе, зубы каждой кусают губы другой, нос к носу, глаза затуманены. Мой подбородок давит на ее ключицы, которые давят на мои плечи, в то время как мои плечи давят на ее ребра. Я чувствую каждую косточку в теле Эльзы – любимой, прекрасной, холодной, мягкой, потрясающей, сильной Эльзы. Я люблю ее. Она – мой город. Мои небоскребы. Мой бесценный, мой заветный Нью-Йорк. Я обожаю ее знаки. Ее переполненные улицы, где невозможно пройти. Ее прекрасные ночные огни, ее шум машин в течение всего дня, и я все глубже и глубже вязну в ее улицах. В ней. И здесь холодно. Здесь чертовски холодно. И больно. Моя кожа готова треснуть от холода вокруг нас. И где-то на фоне наших стонов я слышу, как тихо трещит лед. Как трещит окно. Мои глаза закрываются. Я уже на пределе. Как и Эльза – я знаю это, потому что она продолжает стонать мое имя, продолжает тереться о мою ногу так же, как и я об ее, и я стараюсь смотреть на нее, я хочу ее видеть. Я всегда мечтала об этом лице, и лишь один. Чертов. Толчок. Отделяет… Меня накрывает оргазм, и меня всю трясет, и я в немом восхищении смотрю на Эльзу. Прекрасную Эльзу. Свет падает прямо на нее, и я могу в деталях рассмотреть ее плотно закрытые глаза, ее открытый рот, ее красные, припухшие, влажные, жаждущие поцелуев губы и ее щеки – яркие, красные; краснее любого оттенка красного, который я только видела. Она льнет ко мне, прижимаясь лицом к моей шее. Я слышу, как она задыхается. Я чувствую, как она содрогается. Мы сделали это. Мы… Треск нарастает, а затем – я вижу это так же четко, как и Эльзу – окно звенит, и лед погребает под собой все, что есть вокруг нас. Я падаю навзничь и смотрю, как Эльза уворачивается от осколков стекла, как она падает на колени, прикрывая свою голову обеими руками... Я ошеломлена. Мне страшно. Чувствую кровь на своем лице, чувствую ее вкус, в то время как от касаний Эльзы везде возникают ледяные узоры, а сама она пытается скрыться за толстыми снежными и ледяными наростами. Я хочу позвать ее, сказать хоть что-то, но я напугана до мозга костей, и я лишь быстро окидываю взглядом комнату: лед поднимается по стенам, по оконной раме, по Эльзе, мы смотрим друг другу в глаза, и я вижу в них стыд. Унижение. Метель врывается в комнату; она опрокидывает стол вместе со стульями, залетает на кухню, раскидывая там посуду, играет лампой, в то время как Эльза, будучи ужасно напуганной, охвачена также и буйством стихии. Кровь все еще течет. И во всем происходящем нет ни капли логики. Только в моей голове все идеально становится на свои места, как паззл. Она всегда холодна. Она любит холод. Она любит все холодное. Эльза повелевает снежными бурями. Эльза управляет льдом. Кровь все еще течет. И я просто отключаюсь.