You Are

Примечание от автора ДВЕ СОТНИ! ДВЕ СОТНИ ПОДПИСЧИКОВ! Это просто потрясающе! Еще раз спасибо, чуваки – все вы. Абсолютно. Вы и так знаете, кто вы есть, я уверена ;) Над этой главой пришлось хорошенько так посидеть, так что, черт возьми, удачи. Я продолжаю чесать шрам на лице. Он не глубокий – по крайней мере, не самый глубокий из тех, которые я когда-либо получала, однако все еще нешуточный. По правде говоря, у меня полно подобных шрамов: неприятных, пугающих и – как бы это ни шокировало – полученных благодаря людям, которым я бесконечно доверяла. Как-то раз меня толкнул отец – и я прокатилась вниз по холму; теперь у меня под подбородком 4 шва. Вы не увидите их, если не будете целенаправленно искать. В Нью-Йорке об этом маленьком моем изъяне знает только Эльза, которая нашла их, рассматривая мое лицо, пока я спала. А еще Эльза была единственным человеком – ну, кроме членов моей семьи и нескольких друзей – кто подарил мне сразу два типа шрамов: на моей коже и на моем сердце. Я вновь просыпаюсь от стука молотков, что доносится из-за стены, и вновь пытаюсь отойти от сна, в котором Эльза бьется в экстазе и выкрикивает мое имя. Это продолжается уже четыре дня – и ремонт, и спящая на моей кровати Эльза, и возбужденная и усталая я, которая боязливо и неловко спит на полу. Мы разговариваем лишь тогда, когда это необходимо, а в остальное время мы занимаем себя работой, учебой, даже едой – только бы не быть дома. Не быть вместе. Четыре дня назад Эльза кончала от моих пальцев, а сейчас она меня пугает. Мне страшно. Потому что шрам на лице мне поставила именно она, и из-за нее я каждое утро собираю в косы светлую, практически белую прядь волос. “Это был твой первый раз? – тихо спрашиваю я. – С… Ну, когда…” Я накручиваю на палец свои “осветленные” локоны и тщетно пытаюсь подобрать слова. Она пристально смотрит на меня, на шрам на моем лице, на мои волосы, а затем выныривает из-под толщи мыслей. “Первый раз… создаю лед? – конец звучит глухо, даже надрывно, как будто она готова заплакать. – Или?..” “Секс, – я так смущена, что пол внезапно становится крайне интересным, – наш секс. Когда… когда мы трахались”. Как же неловко. Максимально неловко. Напряжение между нами можно ощутить физически, и я не знаю, чего хочу больше – поцеловать ее или в страхе убежать прочь. Мой шрам горит. Мои волосы, вероятно, никогда не будут прежними. “Нет”. И это был последний раз, когда мы полноценно общались. Сейчас же я ворочаюсь под одеялом и борюсь с желанием запустить руку между ног и сбросить напряжение, ведь Эльза рядом, она прямо надо мной, беззвучно спит в моей кровати, и ее прекраснейшая фигура освещается падающим из окна светом, и я загипнотизирована ее элегантностью. Я всегда хотела видеть Эльзу спящей в своей постели, только… немного при других условиях, касающихся наших отношений. В моих мечтах мы встречались. И занимались в первый раз сексом подобно двум девственникам, чисто и невинно. Я бы просыпалась по утрам, завернувшись в одеяло, как и сейчас, но с ней под боком, а не в полуметре под ней. Моя рука легко обнимала бы ее бледную, залитую солнцем спину, обнаженную и оголенную, как провод. И мы были бы открыты – для всего мира, и ничто не могло бы нам помешать, и… и матрас постоянно был бы мокрым от тающего на солнце льда. И я бы мерзла. Чертовски мерзла. И мы, вероятно, тянули бы каждая одеяло на себя, и… Я в отчаянии смахиваю проступившие слезы и закусываю губу. Господи, дело ведь даже не в сексе. И никогда в нем не было. Он бы лишь дополнял наши отношения; был бы просто приложением к чему-то такому идеальному и идиллическому… вот только силы Эльзы на это срали. Мне бесконечно жаль, однако для меня они испортили буквально все – да, мне не особо больно, и все же я просто в ужасе. Зачем ей нужно было скрывать это от меня? Почему она не хотела, чтобы я знала об этих ее силах? Все это противоестественно и ненормально… и это Эльза. Я в полном раздрае. Она ничего мне не скажет. Она знает, что я знаю это. Так почему же мы, даже находясь под одной крышей, не можем нормально поговорить и сблизиться? Эльза поднимается на кровати как раз в тот момент, когда я возвращаюсь с двумя кружками кофе, и сразу же тянет ко мне руку. Спутанные волосы, слипшиеся глаза. Я хочу ее расцеловать. “Он не успел остыть”. Она натянуто кивает на мое бормотание, и продолжает тянуться, по-прежнему глядя на меня из-под прикрытых век. “Я охлажу. Давай сюда”. Я сажусь на матрас – наши колени почти соприкасаются, как и руки, когда я передаю ей кружку – и с легким страхом наблюдаю за тем, что она собирается сделать с напитком в ее руках. Кончики пальцев Эльзы начинают светиться бледным, завораживающим голубым светом, и я резко отстраняюсь. Мне все еще страшно; я ползу назад, к краю кровати, а между тем пара над кофе становится все меньше. В какой-то момент сквозь туман в голове слышу грохот, и понимаю, что он не из соседней квартиры, нет; это я падаю на пол, это разбивается моя кружка, это я обжигаю руку, это одеяло, сорванное мною, накрывает меня с головой – и все от страха. Эльза быстра. Она сразу же стягивает с меня одеяло и осторожно осматривает мою руку. Я не хочу, чтобы она прикасалась ко мне; что если… нет, это же Эльза. Она никогда бы ах да шрам, и мои мысли расплываются, когда ее ледяные пальцы легко касаются моих обожженных и остужают их. Я шиплю от боли и изумления и буквально пялюсь на сосредоточенное лицо Эльзы, на ее язык, кончик которого высунулся, облизывая ее полные розовые губы, и на, собственно, губы, которые я вновь хочу поцеловать, однако я выдергиваю руку, ползу по полу и внезапно ударяюсь головой о кухонный стол. Я не видела, как она использует свои силы, с того дня, как… как… “Леди, я надеюсь, – игриво орет Кристофф из-за двери, пытаясь перекричать шум ремонта, – что вы там одеты!” Мы смотрим друг другу в глаза, краснеем и разрываем контакт: я гляжу на свою руку, Эльза – на дверь, и она же отвечает моему парню. Я все еще заторможена после того, что только что произошло, и поэтому, когда Кристофф трясет меня за плечо, ответом ему служит мой ошеломленный и изумленный взгляд. “Ты собираешься убрать все это?” Я смотрю на кофе, растекающийся по полу моих апартаментов, и с ворчанием бросаюсь за бумажными полотенцами, на секунду задумавшись, может ли Эльза с помощью своих сил избавиться от кофе – скажем, заморозив его, чтобы кофейную сосульку можно было бы просто поднять. Мне также нравится идея того, что у нас дома был бы наш личный каток, и все же мой шрам мои волосы я стою на коленях и вытираю лужу, пока Эльза потягивает свой холодный – теперь уже – кофе. Кристофф смеется над нами. “Может, вам двоим все же не стоит жить вместе? Здесь не апартаменты, а сумасшедший дом”. Эльза лишь пожимает плечами и делает очередной глоток. “Мне здесь нравится”. “Ну, дома всегда лучше, – краем глаза вижу, как Эльза вновь медленно кивает и отпивает. Стук из-за стены не прекращается. Молотки, дрель – они кажутся бесконечными. – Это же грабители, напомни? Причина ремонта?” Эльза и я вновь глядим друг на друга – нервно, испуганно – и киваем в ответ. Меня потряхивает, отчего я чуть не поскальзываюсь на остатках лужи, когда встаю за новой порцией полотенец. “Да, грабители…” “Точнее, – Эльза кивает мне, – двое”. “Да, два огромных урода...” “Швыряли повсюду вещи, посуду…” “Они вломились через окно, оно разбилось, и…” “И испортили белье, комнату…” “Все было так резко, и дико, и беспорядочно…” “Они пинались, лягались…” “Целовались…” “Целовались?” Кристофф переводит взгляд с меня на Эльзу и обратно. Это нетрудно, ведь мы рядом когда я успела подойти так близко? Я стою рядом с ней, мои руки неопределенно застыли в воздухе, мгновение спустя я краснею и принимаюсь снова убирать лужу. “Но, опять-таки, мне нравится жить здесь, – быстро меняет тему Эльза, – тут гораздо лучше, чем с парнями”. Кристофф смеется, а мне бесконечно стыдно за это, как и Эльзе; я вижу это по ее лицу. Нам неприятно лгать. Мы издерганы. Мы боимся. Нам страшно. Иногда я хочу забраться на крышу и во все легкие закричать: “Я трахнула Эльзу!” В остальное же время я просто хочу избавиться от этого воспоминания к чертям. Сжечь его. Похоронить. “Кстати, о них. Мы собираемся к Хансу в кафешку, так что, – он указывает на дверь, – я жду вас на улице через двадцать минут”. Он прижимает меня к себе и целует. Грохот из-за стены по-прежнему врывается в уши, и я стараюсь абстрагироваться от него, пока Кристофф облизывает мою нижнюю губу. Все так запутанно. Ничего и никогда не станет прежним. Все рухнуло в тот момент, когда я поцеловала его перед подъездом нашего дома, и сейчас про какой-либо контроль над ситуацией не может идти и речи. Краем глаза вижу напряженную Эльзу, которая дрожащими руками пытается поменять белье, вытереть кофе, пригладить волосы – сделать хоть немного лучше все, что угодно, кроме нас. Я хочу, чтобы она попыталась сделать лучше меня. Или себя саму. Все что угодно, лишь бы только не это чертово постельное белье. Мы не говорим друг с другом, пока одеваемся. Мы не единое целое. Мы в разных частях комнаты. Мы как похотливые подростки, которые изо всех сил стараются не смотреть на голое бедро, чтобы не возбудиться, однако я чувствую себя такой… грязной, пока надеваю платье, шарф, пальто и шапку, не оборачиваясь и сверля стену взглядом так, будто там высечен ответ на главный вопрос жизни и Вселенной. Я и раньше иногда чувствовала на себе взгляд Эльзы, но только несколько дней назад я поняла, что, когда она смотрит на меня, начинает холодать. И сейчас я тоже чувствую эти легкие прохладные порывы, только это не призрак. Это на меня смотрят два бриллианта, и мне хочется обернуться и с улыбкой крикнуть: “Попалась!” Однако я не оборачиваюсь. Пусть смотрит. Пусть пялится. Я четыре года пожирала ее взглядом, теперь ее очередь. Мы выходим через полчаса. И еще через минут десять добираемся до “Бадди”. Кафе сегодня целиком наше; пусть оно и закрыто, мы все сидим за нашим любимым столиком возле окна. Я рассматриваю город перед собой, в то время как Кристофф держит мою потную, липкую руку, а Эльза, будто аршин проглотив, сидит рядом, сложив руки на коленях. Я хочу повернуться к ней и сказать, что люблю ее. Я также хочу накричать на нее и спросить, почему она ничего не сказала мне раньше. Хочу узнать, почему она хранит этот огромный секрет. О котором никто не знает, кроме меня. Я чувствую тяжесть и бремя подобной тайны, и они пугают меня до глубины души. В то же время я продолжаю изучать мою здоровую руку, которая прямо сейчас должна быть обожжена; продолжаю смотреть на стекло, в котором отражаюсь я; отражается повязка, под которой скрывается шрам; отражаются волосы, на которых золотом переливается свет; отражается моя белая прядь. Я выгляжу по-другому. Как будто я пережила войну. И имя этой войне – Эльза. По ночам, когда она думает, что я уже сплю, я слышу ее плач. И я уверена, что она слышит мой. “Хэй, – слышу шепот Кристоффа и, оторвав глаза от стекла, поворачиваю голову к нему, скованная взглядом Эльзы, – как ты?” “Пойдет, – я отворачиваюсь обратно. – Эльза? Ты в порядке?” Возможно, я сказала это с каким-то подтекстом. А может, и нет. Эльза выглядит стыдливо и униженно. Я знаю, что она ненавидит такую погоду. Знаю, что она не может контролировать ее; знаю, что из-за этого она чувствует себя отвратительно. Я понимаю, почему в те редкие моменты, когда мы разговариваем, она постоянно смотрит либо на мою белую прядь, либо на пластырь. Она испытывает такое чувство вины, что ей и говорить-то трудно, не то что говорить правду. Я знаю, что Эльза ненавидит такую погоду. Возможно, она ненавидит еще и себя. Я хочу прижать ее к себе, поцеловать и сказать, что все будет хорошо. Да, я тоже боюсь ее сил, но даже они не помешают мне заботиться о ней. Она – мой город. А город необходимо защищать. Наши взгляды пересекаются. Жесткие. Неколебимые. В точности такие же, как и четыре дня назад, когда я вжимала Эльзу в стену и целовала ее. Воспоминания об этом время от времени накатывают кратковременными вспышками – причем, совершенно несвоевременно, и накрывают меня с головой. Прямо как сейчас, отчего я как бы случайно краснею – под стать Эльзе. “Я… – ее голос срывается, и она, прочищая горло, начинает внимательно изучать ледяной кофе перед ней, – я в порядке”. Поднимаю взгляд на Ханса и понимаю, что последнюю минуту он пялится на меня, пялится широко раскрытыми безумными глазами. Обескураженная, я попыталась было отшутится, однако Ханс продолжил пристально смотреть на меня – на мое лицо. На пластырь на нем. На мои волосы. А затем он просто ставит передо мной мою чашку и тепло улыбается в ответ; не думаю, что кто-то, кроме меня, заметил такую быструю смену настроения нашего официанта. “И как моя команда сегодня? – Ханс задорен. Он разве что не светится от счастья. Его поведение настораживает, ведь мы не разговаривали с той самой вечеринки. – Анна? Выглядишь так, будто у тебя плохое настроение?” Смотрю на Кристоффа, потом на Эльзу. Слишком дохера всего. И всех. “Я курить”. Он знает, что это код, которым я говорю: “Да, у меня плохое настроение”, поэтому он идет со мной, сразу же доставая зажигалку, и мы оставляем Эльзу и Кристоффа внутри, наедине, и один Господь знает, что они будут делать. Вероятно, прямо сейчас Эльзу терзают типичные чувства любовницы. Она затрахала девушку Кристоффа – то есть, меня – до беспамятства, поставила под угрозу ее жизнь и поменяла ей цвет волос – очевидно, что я не желаю участвовать ни в одном из их потенциальных разговоров... или даже просто их слышать. Ханс молчит. И я молчу тоже. Мы выкуриваем одну сигарету на двоих; мы не держимся за руки. Все это так неправильно – не то, чтобы раньше это правильно в принципе существовало, но прежде этот аспект моей жизни был чуть ближе к идеалу, чем все остальные, а сейчас мой жизненный уклад и вовсе слегка расшатан. Слегка нарушен. Мне хочется плакать и чувствовать руку Ханса на своих волосах. Я лгу об Эльзе. Я лгу обо всем, что с ней связано. Мой город рушится. Он повержен. Эльза теперь просто город – да, шикарный город с небоскребами и постоянным шумом, отражающимся от уличных огней и вывесок, но он попросту больше не мой. Девственно-белый снег кружится вокруг нас. Скоро конец июля. Скоро конец самого трудного месяца в моей жизни. “Теперь мы оба не соблюдаем традиций”. Ханс внезапно подает голос, нарушая тишину, в которой мы стояли, обдуваемые воскресным утренним ветром, и мерзли, куря уже вторую сигарету. Лед тронулся. Я сразу же напрягаюсь, думая, что он намекает на нашу с Эльзой недавнюю связь, однако стоило Хансу кинуть на меня один непонятливый взгляд, как я смеюсь, нервно и вяло, и это его немного успокаивает. Иногда можно и посмеяться – правда, речь не про вымученный смех. “Кто он?” Ханс знает, что я говорю о парне, с которым он трахался четыре дня назад. И он не выглядит введенным в ступор моим вопросом, как бы мне не хотелось обратного – в первую очередь в его глазах, что смотрят на меня через густые замерзшие ресницы, читается беспокойство. Ханс с какой-то педантичностью откидывается на стену кафе и берет сигарету указательным и средним пальцами. Сейчас он выглядит точной копией своих братьев. Копией Николаса. “Да просто какой-то парень, – Ханс пожимает плечами. – К слову, я даже пьян не был”. Киваю и смеюсь. По-настоящему. “Зато я была”. “Кристофф тебя обыскался тогда”. “О, – затягиваюсь и передаю ему сигарету, – в самом деле?” “И спрашивал у меня о тебе”. “И что ты ему сказал?” Ханс докуривает ее и тушит окурок носком ботинка. “Солгал”. У меня такое чувство, будто Ханс знает – будто все знают. Но они, очевидно, не могут этого знать. Им неоткуда узнать. Я шифруюсь, я спокойна; прошло всего несколько дней. Как они могли узнать, что я изменила своему парню? Это все из-за нервов. Это все из-за чувства вины. Я хладнокровна. Я перестраховываюсь. Если я буду игнорировать эти чувства, они рано или поздно пропадут. “Как живется с Эльзой?” Отвратительно. Неловко. На самом деле у сексуального напряжения должно быть именно такое определение. Я пожимаю плечами и натягиваю самодовольную ухмылку. “Прекрасно”. Ханс жестко кивает сам себе. Я понятия не имею, почему он тут, со мной. У него полно дел в кафе. “Ее апартаменты разгромлены, да ведь?” Я сглатываю и киваю в ответ. “Можешь напомнить? – он качает головой и облизывает губы. – Грабитель. Ну, я о том, что как он вообще… – Ханс смеется. – У Эльзы же целых пять замков на двери“. “Шесть”. Я тоже смеюсь. Нервно, слабо. Я знаю, что он знает. Ханс знает меня настолько хорошо, что мне следует просто перестать скрывать от него что-либо. Мне следует дать ему раскусить меня; пусть он помучается, пытаясь понять, что со мной не так, если даже я сама с трудом это понимаю. О, он определенно заслужил помучиться. “Окно было разбито, верно? – он бросает на меня взгляд. Тон становится резче. – Что-то еще?” “Хм… – я играюсь с косами. – Ну, на кухне был полный разгром. Как и в спальне”. Ханс кивает и замолкает. Однако он пилит меня взглядом. И он знает. Он знает. Он знает. Меня начинает потряхивать, и точно не от холода. Я хочу открыться. Я действительно хочу это сказать, и без разницы, из хвастовства или же подвывая от отчаяния. “Ты покрасила волосы?” Я слегка вздрагиваю, когда его рука молниеносно хватает мою белую прядь. Я дрожу в его хватке. “Да”. “Почему?” “Новый тренд”. Его горло выглядит сейчас настолько пережатым, что я невольно обращаю внимание на то, с каким трудом ему дается каждый вдох и каждый выдох; у Ханса такой вид, будто его сейчас прорвет. “Знаешь, Николас… – он вновь смеется, резко замолкает, отпускает меня и с усмешкой приглаживает свои волосы, как будто пытаясь остыть. Словно бы он только что был в одном-единственном шаге от того, чтобы меня задушить. – И вы с Эльзой вновь дружите?” “Мы и не прекращали”. Ханс не смеется с моей шутки. Он даже не улыбается. У него каменное лицо, и я никогда не видела его в таком состоянии. Он выглядит ужасно напряженным: одновременно и придавленным к земле, и очень нервным – его перекосило так, будто он просто не может стоять ровно. Ханс закуривает еще одну сигарету, однако не предлагает затянуться и мне. “Тебе нравится, что она спит в твоей постели, Анна?” Я нервно смеюсь и, показав рукой, мол, “пятьдесят на пятьдесят”, тянусь к сигарете, но он отводит руку. “В животе тепло не становится?” Я усмехаюсь и смотрю на ноги. Перевожу взгляд на сигарету в его пальцах; она практически разваливается от его хватки. Она тлеет, она дымит, она… “Ты пялишься на нее, пока она переодевается?” “Какого… – я замолкаю, потрясенная и смущенная. – Ты про…” “Будь ты проклята”. Он не шутит. Его голос клокочет. В нем слышится грубость. Слышится презрение. Душевный разлад. Я уже чувствую капельки пота на своем лбу. Он знает. Он знает. Он знает. “Что произошло на вечеринке, Анна?” “Ничего, я…” Я в панике. Я заикаюсь. Он знает. Он знает. “Ты всю ночь была с Эльзой, не так ли? – он притягивает меня к себе; притягивает так близко, что я практически ничего не вижу сквозь дым, вырывающийся из его закуренного рта. – Что ты учудила?” “Ничего”. Он знает. Он знает. Он знает. “Ты извинилась перед ней?” “Возможно”. Его хватка становится мягче, как и его взгляд. Ханс отстранятся и затягивается. “Отлично”. Мое сердце успокаивается. Мои глаза скользят по его фигуре, выражающей полное безразличие к происходящему. Смахиваю из уголков глаз пару все-таки выступивших слезинок. Меня колотит. Меня трясет. Чувство вины съедает меня заживо. Он знает. Он знает. Он знает. “Ты тра… – маниакальная ухмылка искажает его лицо. Я в ужасе. Я дрожу с головы до пят. Если знает Ханс, то знают все. Абсолютно все в этом чертовом городе теперь знают об этом. – ...халась с ней тогда, не так ли, Анна?” Меня трясет. Я пытаюсь не дать ему вернуться в “Бадди”. Я плачу. Я рыдаю, тяну его за рубашку и пытаюсь докричаться до него, умоляя, чтобы он остановился. Ханс обжигает меня сигаретой – я никогда не узнаю, случайно или нарочно, но какое это имеет значение? – я лезу вперед него, отталкиваю от входа, однако, так или иначе, мы заваливаемся внутрь; я бью его, он на меня кричит – словом, типичная неловкая и унизительная сцена. Наконец, я отталкиваю Ханса к стойке, в которую он вцепляется до белых костяшек, до безумных распахнутых глаз. Я – его отражение. Я выгляжу столь же безумно. “Теперь ты жалеешь об этом, не так ли? – крик эхом отражается от стен. – А я предупреждал тебя, что вы не сработаетесь!” Мне нечем дышать. Я коченею. Время замедляется. Я знаю, что Кристофф и Эльза наблюдают за нами. “Почему? – в моем голосе отчаяние, он высокий и напряженный. В моем голосе слезы. – Почему ты просто не можешь оставить нас в покое?” “Потому что вы двое не можете сработаться друг с другом”. “Прекрасно сработались! Или срабатывались!” “Что про…” “Заткнись, Кристофф! – я рычу, не сводя глаз с Ханса. Я боюсь, что если я хоть на долю секунды отведу взгляд, он сотворит какую-то херню. К тому же… во мне просто нет сил, чтобы шевелиться. – Мы прекрасно ладили, но влез ты, Ханс, и испортил буквально, блять, все в наших отношениях!” “Я должен был!” “Почему?!” “Потому что… – он заикается. Он зол – злее, чем когда-либо, – потому что она опасна!” Эльза должна понимать, что мы сейчас говорим о ней, и она понимает. В наступившей тишине звук падающего стула кажется громом, и мы все переводим взгляды на задыхающуюся, измученную, белую, как призрак, хрупкую и слабую Эльзу. Мой город рушится на глазах. Он оседает, сползая по стене. Я слишком зла на Ханса, чтобы трезво размышлять. И слишком зла на себя из-за собственного бессилия. В “Бадди” мертвая тишина. Ханс крепко зажмуривает глаза, должно быть, мысленно костеря себя последними словами. “Ты… – мой едва слышный голос срывается. Ничтожный, никчемный голос. Прямо как мы все сейчас. – Ты знаешь?” “Да уж получше тебя!” “Так, чуваки, – Кристофф подходит к нам и кладет руки мне на плечи, – хватит кричать. Может, просто успокои…” “Нет! – рявкает Ханс и тычет пальцем в Эльзу. Я начинаю кипеть от ярости. – Ты и она никогда не будете вместе, Анна. И я…” “Что ты, Ханс? Что ты сделаешь? – я срываюсь. – Заставишь меня разлюбить ее?” Я открыто заявляю о чувствах. Этот разговор меня порядком вымотал, хотя какой это, к черту, разговор? Это даже не дебаты. Это гребаный срач. Кристофф застывает, как изваяние, однако я все еще в бешенстве. “Ты из кожи вон лезешь, чтобы не дать нам с Эльзой быть вместе…” “Анна...” Голос Эльзы дрожит. Скачет с ноты на ноту. Царапает сердце. Он сквозит отчаянием. Она просит меня прекратить. Умоляет. Но я отмахиваюсь от этого. “... потому что, Ханс, ты все еще любишь меня – даже спустя четыре го…” Ханс хохочет, откидывая голову назад, и, шагнув ко мне, отталкивает Кристоффа. “О, Анна, – он усмехается, – если бы тебя хоть кто-то любил”. Мне больно. Я сгораю. Снова. Ведь Эльза любит меня, верно?.. “Поверь мне, – он с силой тычет меня в грудь, – я тебя презираю до глубины души”. Вытираю слезы кулаком и шмыгаю. “Я тебе не верю”. “Хочешь знать, почему я не хочу, чтобы ты была с Эльзой? – теперь он рычит, и рык его низкий и густой; Ханс продолжает тыкать пальцем мне в грудь, отчего я начинаю пятиться. – Ну, начнем с того, что она слишком хороша для тебя”. “Это не…” “Ты знаешь, что правда. Ты нагло использовала моего кузена с того самого момента, как вы встретились!” У меня нет сил, чтобы обернуться и взглянуть в глаза парню, который, должно быть, кипит от гнева и разочарования. “Без нее ты не такая взбалмошная”. “Ханс…” “Без нее ты не такая уверенная в себе”. “Ты!..” Я без сил оседаю на стол, Эльза пытается привести меня в себя. Она напугана. Я напугана. Я вижу, как Кристофф неуклюже отходит и становится позади Ханса; терзаемый, растерянный, злой. А затем Ханс отталкивает Эльзу от меня – как будто она заразна, как будто она горит. Что за херня? Почему он так себя ведет? “Она колдунья! – он хватает меня за руку, как наручниками. Мне больно. – Ледяная, блять, колдунья!” “Ханс, пожалуйста…” “Это ведь она, да? – он срывает с меня повязку и с силой тычет прямо в шрам, от чего я шиплю и отстраняюсь. Ханс чертовски громкий. Ханс мрачно улыбается. Как будто это все – какая-то чертова шутка. – Это она сделала с тобой?” “Что ты имеешь против нее? – я тоже перехожу на крик. – Я…” “Я знаю, что ты боишься ее, Анна! – он трясет меня за плечи. – Я знаю, что ты напугана до усрачки!” “Это не так!” Я действительно напугана. “А вот и да!” “Слушай, гений, – уже рык, – почему ты ее так боишься?” “Потому что…” “Почему?!” “Она…” “Почему, твою мать?! Почему?!” “Потому что она монстр!” Единственный звук в зале – это радио, которое где-то под потолком играет очередную попсу, и она совершенно не подходит к царящей тишине – жуткой и не предвещающей ничего хорошего. Звон разбитой чашки, стоявшей на столе, о который я опиралась, не слишком спасает положение. Я словно статуя. Такая же безжизненная – мы все такие. Последние слова Ханса заморозили буквально каждого в этом помещении, и первым делом я кидаю взгляд на Эльзу, чтобы понять, как она… и нахожу ее возле выхода. Я срываюсь с места, пролетаю мимо Кристоффа, однако Ханс хватает меня, тянет назад, заламывает меня, пока я в соплях и в слезах зову мою любовь. Оконное стекло дрожит от силы удара двери. Я кричу ее имя. Я зову Эльзу с крыш небоскребов. Я не могу дышать. Я бью Ханса в грудь. Я брыкаюсь, с визгами пытаясь вырваться, и плачу. Теперь стекла дребезжат не от двери, а от бушующей снаружи бури; сама дверь распахивается, и внутрь летит ледяной снег. Я никогда не чувствовала такого сильного ветра: меня просто сдувает и прикладывает к задней стенке кафе; я содрогаюсь от боли, мои глаза горят от слез, но я должна найти Эльзу. Она нужна мне. Меж тем Ханс и Кристофф успешно запирают дверь. “Конченая уродка, – бормочет Ханс, глядя на снег, – она фрик”. “Ты ужасен! – я поднимаюсь на ноги и потрясенно кричу на него. – Ты… Ты...” Мой голос стихает, слабеет, хиреет. Я смотрю на шторм за окном, и страшнее шторма я еще не видела; комья мокрого и режущего снега лепятся буквально везде. Сквозь окно практически ничего не видно. Я не могу выйти наружу. Но там Эльза. “Тебе нужно держаться подальше от этой ненормальной, – он приказывает мне. Как псине. – Она опасна”. “Единственный опасный здесь, – я плюю в него сквозь слезы – это ты!” Ханс кидает на меня последний взгляд. И в нем читается жалость. Абсолютная жалость. Я унижена. И это – переломная точка в наших с Хансом отношениях, именно она; я думала, что у нас все так хорошо, так спокойно, что Ханс делает это только для того, чтобы защитить меня... Я никогда не видела, чтобы он так боялся другого человека. Он буквально в ужасе от Эльзы. Смотрю, как Ханс молча, со смесью печали и гнева на лице, уходит в заднюю комнату. Кристофф же молчит. Как мертвец. Он сидит за нашим столом, крепко зажмурившись и сцепив руки в замок так крепко, что пальцы его побелели. Перевожу взгляд на окно. Может, Эльза вернется; может, еще не все потеряно… может, если я прищурюсь достаточно сильно, то смогу увидеть ее силуэт за этим снегом. “Ты целовалась с ней?” Я молчу. “Ты?..” Он замолкает и еще крепче сжимает пальцы. Я молчу. Мне больше нечего сказать, поэтому я тупо смотрю в окно. Как же холодно и сыро. Снег налип на стекло – даже дорогу едва можно разобрать. Я молюсь, чтобы Эльза вернулась в мои апартаменты, вот только мою душу терзает ужасное предчувствие, что она сбежала. Где она? Почему она не здесь? Хотя не так – почему я здесь, а она – нет? Почему я торчу в “Бадди”, в то время как любовь всей моей гребаной никчемной жизни бродит по морозу в одиночестве и страдает? Если страдает она, я хочу страдать вместе с ней; хочу, чтобы мое тело покрывали такие же шрамы, что и у нее. Слезы текут по моим щекам. Я могу быть зеркалом ее эмоций, я могу скопировать каждое ее крошечное болезненное переживание и перенести его на себя зачем ты страдаешь в одиночестве, если у тебя есть я? Я, которая могла бы попытаться приглушить твою боль. Которая могла бы… поплакать с тобой, Эльза. Мы плакали бы вместе, а не в разных апартаментах и на разных кроватях, но одними и теми же слезами по одним и тем же щекам и по одной и той же гребаной херне. А затем в моей голове будто загорается лампочка осознания. Не медленно накаляясь, нет; она вспыхивает и выжигает своим светом все вокруг. И я, наконец, понимаю истинный смысл трех особенных слов. “Я люблю ее, – всегда думала, что это будет чертовски сильно звучать. Я ошибалась; мой голос едва слышен. – Я так ее люблю…” Вновь воцаряется тишина. Небоскребы, с которых я зову Эльзу, рушатся прямо подо мной, и я не в силах это остановить.