You Are

Примечание от автора Простите за задержку! А также за изменение главы и ее последующее удаление. Я думала, это сойдет мне с рук. Что ж, не сошло, ха-ха. В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, эта история, очевидно, стала довольно популярной, отчего у меня захватывает дух. Я хочу поблагодарить всех тех людей, что подписываются на меня на Tumblr’е, авторов артов, авторов отзывов – всех, кто рядом со мной. И всех, кто не рядом. Огромное вам спасибо. Наслаждайтесь. Я уже в седьмой раз пытаюсь подать заявление о пропаже человека. И мне уже в седьмой раз говорят, что должно пройти минимум 24 часа с момента пропажи, прежде чем можно будет приступить к поискам. Меня не покидает чувство, что полиция, пусть и не нарочно, ищет именно что трупы, а не пропавших и дезориентированных живых людей. Меня чуть не рвет от этого предположения. Я не могу позволить своим мыслям умчаться в сторону… мертвой Эльзы. Не могу позволить себе думать в таком ключе. Я держусь подальше от этой идеи – стараюсь держаться: если я не буду об этом думать, то просто обо всем забуду. Вот только ремонт в соседней квартире постоянно об этом напоминает. Он не дал мне уснуть этой ночью; своим повторяющимся безумием звук молотков и сверел сводил меня с ума, и я, прижимая колени к груди и обхватив их руками, сидела на полу и бесконечно смотрела на свою пустующую кровать. В ней спала Эльза. В ней спала Эльза. В ней спала Эльза. Я чувствую отвращение от осознания того, что за стеной ремонтируют квартиру для девушки, которая даже жить в ней не будет. Потому что Эльза мертва. И, кажется, никого, кроме меня, это не волнует. Этой ночью я в очередной – тысяча первый, наверное – раз пытаюсь дозвониться до нее. Она не отвечает. Как и на предыдущую тысячу звонков. Сообщения, которые я оставляю ей, с каждым часом становятся все хуже и хуже: поначалу короткие, истерические, наполненные мольбами и покаянием, вскоре они стали длинными, обвиняющими, в них было много злости и куча вопросов, а теперь… теперь же они просто грустные. Жалкие. Я записываю их, рыдая. Сквозь бесконечные слезы я признаюсь Эльзе во всем, что не смогла сказать ей лично. А потом под своей кроватью я нашла ее телефон. Разряженный в ноль. И последняя надежда исчезла. “Эльза мертва”. На следующий вечер я стою под дверью Ханса и заявляю это после дня, проведенного на полу. Мы не разговаривали с того момента, как он оставил на моих руках гематомы от своей хватки: под моим пальто сейчас прячется небольшой иссиня-черный синяк. Я не знаю, зачем сказала это ему. Может быть, я пытаюсь пролить свет на ситуацию – хотя бы для себя. Может, сочувствую самой себе. Я растеряна, я в замешательстве, я потеряна. Почему никто не видел Эльзу? О, потому что она мертва. Почему она до сих пор не вернулась в апартаменты? О, потому что она мертва. Очевидно. Эльза лежит на одном из перекрестков, обдуваемая нескончаемой августовской бурей, съежившаяся, изломанная… Я задыхаюсь. Я плачу. Захожусь плачем. Я действительно потеряла всякую надежду. Я заливаю дверь слезами, и отчасти это забавно, потому что это уже далеко не первая дверь, которую я использую в качестве носового платка. И ни одна из этих дверей еще ни разу не отворилась. Хотя дверь Эльзы всегда была открыта для меня, а теперь… “Она не мертва”. Дверь приоткрывается. Я поражена. Ошеломлена до глубины души. “Что?” Ханс стоит передо мной в боксерах, с пеной на подбородке и губах, и продолжает бриться – только щетину. Бакенбарды на месте. “Она не мертва”. Яростно брызжа слюной, я хватаю его за руки и притягиваю к себе. “Ты ее видел? Ты ее нашел? Она в безопасности? Где она вообще?! – я гляжу за его плечо. – Эльза, – пытаюсь протиснуться мимо него, – Эльза! Мне прав…” “Ее здесь нет, Анна, – Ханс с руганью выставляет меня из квартиры и вздрагивает, когда вздрагиваю я. Он даже выглядит почти что виноватым, – и это правда. Как и то, что она все еще жива”. “С чего ты взял?” Он смотрит в заснеженное окно, едва просачивающийся свет из которого чуть освещает коридор. “Буря продолжается”. Я киваю. Киваю и даже легко улыбаюсь. “Пока она бушует…” “Мы знаем, что она жива”. Такое чувство, будто гора с плеч свалилась. Дыхание выравнивается, я ощутимо расслабляюсь и вытираю потные ладони о ткань юбки, пытаясь унять вспыхнувшие чувства. Мы с Хансом всегда были на одной волне. Благодаря этой странной связи между нами мы практически можем читать мысли друг друга. И когда он, наконец, отводит от окна свои широко распахнутые глаза, в который плещется страх, я подаю голос. “Ты боишься ее”. Это звучит на грани фантастики, но от этих слов руки Ханса начинают подрагивать, а сам он напрягается. Передо мной вновь предстает матерый, непреклонный Ханс – раздражающий, сбивающий с толку интриган. “Если бы ты знала, почему, ты бы тоже боялась”. От его сухого тона у меня возникает множество вопросов. Что же он знает? Почему он скрывает это? Зачем он?.. Дверь захлопывается прямо у меня перед носом. И когда я стучу снова, никто не отвечает. Однако Эльза жива, и я перевожу свой взгляд на окно, встревоженная и обеспокоенная. Я просто хочу вернуться в свой город – чтобы он вернулся ко мне. Чтобы ко мне вернулась моя любимая. Без нее мне нет свободы. Я скована. Я задыхаюсь. Вероятно, именно так она себя чувствовала последние четыре года – опутанная цепями, будто… будто монстр. Крепко выругиваюсь себе под нос и выхожу наружу, медленно обходя наши с Эльзой любимые места. Вот я прохожу мимо нашей любимой крошечной скамейки на Третьей авеню; с авеню я ухожу прямиком в Центральный парк, в котором мы дурачились на каруселях… Эльзы нигде нет. Город в кои-то веки молчит. Мертвая тишина. И это сводит с ума. Зима полностью уничтожила ту жизнь, что мы знали; все попрятались по домам, все сидят взаперти. Эльза как будто вылепила нас заново, и теперь мы такие же испуганные отшельники, как и она сама. Я не виню ее. Разумеется, нет. Я хочу лишь, чтобы она вернулась. У меня больше нет сил думать о том, насколько Эльзе сейчас, должно быть, больно. Эльзе и Кристоффу, который перестал отвечать на мои звонки. На самом деле, я никогда не чувствовала себя более одинокой. Каждое следующее утро я удерживаю себя от того, чтобы по привычке не взять два кофе. После обеда я хожу по городу и ищу Эльзу. А с вечера до ночи я обзваниваю полицейские участки. Только все это до невозможного бесполезно, и это чувство абсолютной беспомощности ослабляет и ломает меня; я практически ни с кем не общаюсь вслух. Аппетита как такового нет вовсе. А метель не утихает. Она метет и метет, и довольно скоро мы будем жить среди Пизанских небоскребов. За неделю все привыкли к ледяному ветру, к холоду, к зловещей тишине; в них было что-то омерзительно-красивое – даже теперь, когда наступили такие кошмарные времена. На девятый день после исчезновения Эльзы я заползаю в ее недавно отремонтированную квартиру. Работа закончена, и закончена отменно, однако… внутри пусто. Не из-за того, что часть интерьера пропала; не из-за того, что моего любимого места на столешнице практически и не осталось; не из-за того, что выкинули бывшие такими привычными шторы – здесь попросту нет Эльзы. Она нигде. Она не лежит на кровати и не читает очередную дрянную романтическую книжонку в глянцевой обложке. Она не стоит у раскаленной плиты на кухне, не жарит блины, как заправский шеф, и не улыбается мне с теплом. Она не сидит за столом и не просматривает почту. Она не просыпается вместе со мной по утрам, и больше нет тех ленивых улыбок и легкого, хриплого хихиканья, что всегда были. Она не стоит у окна. Она не вжимается в стену под моими руками. Она не целует меня. Она не… Я ухожу все глубже в мысли; чувствую, как рука прижимается к губам, и пытаюсь ощутить на коже свое дыхание. Пытаюсь изо всех сил не заплакать. А потом я слышу скрип половиц у распахнутой двери, и это может быть только один человек. Тихо здороваюсь с Кристоффом, с которым мы не разговаривали с того самого злополучного дня, и чувствую его взгляд на своей спине. “Ты скучаешь по ней?” Я киваю, смахивая при этом слезы. Он пилит меня взглядом, я чувствую это, и от этого взгляда у меня бегут мурашки. Я чувствую его отвращение ко мне. Его ненависть. “Она была хороша в постели?” Мои глаза распахиваются от его рыка, и я до хруста выворачиваю шею, чтобы взглянуть на него: клочковатая борода, потускневшие глаза, под которыми залегли мешки… Кристофф выглядит ужасно, и я морщусь от этой картины, ведь я выгляжу не лучше. “Прости, – он тушуется и потирает глаза, – это было довольно грубо”. “Да, хороша. И да, грубо, – тут Кристофф опускает глаза к земле и играет желваками, – но ты можешь быть грубым со мной, – я отвратительно смеюсь, – тебе это можно”. Парень продолжает изучать узоры на полу, а затем, наконец, поднимает взгляд и тяжело смотрит на меня. “А тебе было можно?” Он уходит. И вновь я остаюсь одна в этих апартаментах. Я не прощу себе, если все закончится так. Никогда не прощу того, что я просто сижу сложа руки и смотрю, как все летит в пизду. Я пулей выбегаю из апартаментов, отмечая краем уха, что дверь захлопнулась, мчусь за Кристоффом вверх по лестнице, падаю перед ним на колени и начинаю целовать каждый его палец, которого недостойна; Кристофф отшатывается от меня, будто обжегшись, я хватаю его за ногу, заползая внутрь квартиры парней. Я прекрасно знаю, что Ханс сейчас должен стоять в пальто на балконе; там я его и нахожу, и в безумии – однако не в ярости, а только с туманом в голове и в то же время решительно настроенная – хватаю его за руку, ничего больше не предпринимая. “Расскажи мне все”. Ханс просто пялится на меня. Он выглядит таким же сбитым с толку, как и Кристофф, который сейчас топчется сзади. “Ты привел в наш дом ее? – потеряв дар речи, он указывает на меня, как будто я бомба замедленного действия. Что ж, вполне возможно. – Она изменила тебе. Я не хочу, чтобы она появлялась здесь!” Кристофф лишь в очередной раз вздыхает и трет глаза. Не представляю, насколько сильно достали его мы и вся эта ситуация. “Я скоро уезжаю, – говорит он то ли мне, то ли Хансу, то ли вовсе в никуда, – думаю, на следующей неделе”. Для меня эта новость прям новость, в то время как Ханс просто пожимает плечами. “Хорошо, тогда…” “Я хочу, чтобы все остались друзьями, когда я уеду, – сердито заявляет Кристофф. – Это все настолько тупо… просто расскажи Анне все, что знаешь”. “Кристофф знает что-то, а я – нет? – поворачиваюсь к Хансу. – У меня уже неделю с лишним разрывается сердце, а ты даже не…” “Оно разрывалось у каждого из нас, – рычит в ответ Ханс, – так что не веди себя так, будто ты – единственная, кто проронил из-за нее пару слезинок”. Я морщусь. Я это заслужила. Однако у меня нет времени на то, чтобы устраивать вечеринку самобичевания. “Мне нужно найти Эльзу”. Ханс затягивается. “Может, она хочет побыть в одиночестве”. “Послушай, – я повышаю голос, – мы с тобой прекрасно знаем, что это не так”. “Она сидела взаперти кучу лет, Анна, – он щурится, – почему нет?” “Ты просто настолько боишься ее, что…” “Почему мы все так боимся Эльзы? – Кристофф, разражаясь смехом, становится между нами и откидывает волосы назад. – Я имею в виду, ну… это же маленькая, безобидная Эльза…” “Вот только она колдунья”, жестко отвечаю я, а Ханс продолжает: “И ее сил нужно бояться”. “Но, Ханс, – я бью себя кулаком в грудь, – я не то что не боюсь – я даже не напугана!” “Сейчас – может быть, и нет”. Я стискиваю зубы. “Просто… Просто ответь мне: откуда ты знаешь о способностях Эльзы, если она, очевидно, в течение многих лет сидела взаперти, – от волнения начинаю крутить руками в воздухе, – очевидно и то, что ты что-то скрываешь”. “Да скажи ты уже, – Кристофф вновь ворчит. Он по-прежнему смотрит на меня так, будто я пнула его песеля, вот только я никогда и пальцем Свена не трону. Я люблю этого пушистика, к тому же… он теперь единственный, кому я не причинила какой-либо боли. – Ханс, просто…” “Я видел ее”. И время замерзает. Я замерзаю. Но вскоре мой шок перерастает в бесконечный гнев. Ярость клокочет в моем горле. Я честно стараюсь сдержаться, и все же кричу, и мой голос эхом отражается от стен. “Повтори? – я тянусь к его шее, однако он поспешно отходит. Я следую за ним; я загоняю его в угол балкона. – Ты видел Эльзу? – я подобна банши. Меня слышно на многие мили вокруг; я заикаюсь, размахиваю руками, попутно пытаясь взять себя в них, но мои вопли вырываются из меня на одном дыхании. – И ты мне ничего не сказал? Где она? Мы можем ее найти? Почему она, черт возьми, не здесь?!” Ханс выглядит виноватым. Он зажмуривается, закусывает губу и резко отворачивается от меня; стряхнув с сигареты пепел, он несколько раз глубоко вздыхает и превращается обратного в непреклонного, манипулятивного человека. “Я боюсь ее, – Ханс не смотрит на меня. – Она опасна”. “Мне все равно”. “Я просто пытаюсь защитить тебя”. “Худшим из возможных способов”. “Худшим, однако действенным”. Я собираю мысли в кулак. “Так как ты узнал, что Эльза жива? – меня едва слышно. – Ты ее видел?” Он мягко кивает. “Вчера”. “Где? – хочется расплакаться от бессилия, но я держу себя в руках. – Она цела? Как она выглядела?” “Более-менее”. “С ней… – я убираю волосы за ухо, – с ней все в порядке?” Он молчит и по-прежнему смотрит вдаль, и от этого я лишь сильнее паникую: то, что буря набирает обороты, вовсе не означает, что Эльза жива. Или мертва. Она уже никак не связана с ней, кроме того факта, что Эльза ее породила. Эльза даже может быть в опасности прямо сейчас. “Если ты так боишься ее, – мой голос скачет от крика до бормотания, – какого хрена ты хотел свести ее с Кристоффом?” “Ты хотел свести меня с Эльзой?” Ханс скрещивает руки на груди и надувает губы, строя из себя чуть ли не обиженного ребенка… и я внезапно понимаю, что больше не сержусь на него. Я просто принимаю это его нелепое поведение. Я ошарашена им настолько, что просто пускаю все на самотек – да, мне фиолетово на то, что Ханс обманул меня. Он пытался защитить меня худшим способом из возможных. Наитупейшим. И как только такой сообразительный чувак, как он, вообще решил, что нечто подобное может сработать? “Он не любит, когда его планы летят под откос”. Говорю я Кристоффу, и после этих моих слов Ханс оборачивается, и в его широко раскрытых глазах я вижу… изумление, почти что гордость – как будто все это было каким-то тестом, и я только что его прошла. “Сходи к Николасу. Если кто и должен отвечать на твои вопросы, так это он”. “Николас… – поначалу у меня такое чувство, будто мне выдали квест, однако через секунду я напряженно оглядываюсь на Кристоффа, – где он?” “Еще не на кладбище”. Шутка Ханса отвратительна. И потому он смеется над ней в полном одиночестве. “В больнице, – Кристофф отвешивает кузену ощутимый подзатыльник. – На углу…” “Пускай сама ищет, – палец Ханса упирается в грудь Кристоффа. – Почему ты вообще помогаешь ей, если все, что она сделала, так это использовала тебя? – сейчас Ханс больше похож на сержанта-инструктора. – От нее только раздор и хаос”. “Мы оба встречались с ней, и мы оба знаем, какая она…” “Именно поэтому мы ее и бросили”. “Смею напомнить, что я все еще здесь”. Ханс стряхивает пепел прямо мне на ботинки, и я отступаю. “Вали отсюда, – ворчит он, – и ищи Николаса сама. Здесь от тебя одно дерьмо”. Перевожу взгляд на Кристоффа, однако он, кажется, согласен с кузеном. В его глазах плещется гнев, и в тоже время я вижу слабую застенчивую улыбку, едва проступающую на лице парня. И я все понимаю. И я поворачиваюсь к двери, бормоча слова благодарности, которые, как я позже пойму, впервые за долгое время были от всей души. Спустя часы поиска я, наконец, узнаю, где лежит Николас – благодаря звонку Кристоффа. Перед которым я все еще по-человечески не извинилась. Я понятия не имею, как это сделать. Когда грянула ночь и когда я убедилась, что буря и не думает стихать, я спешно направилась в названную Кристоффом больницу. Вот я устроилась в зале ожидания. Вскоре я уже иду за медсестрой по белым коридорам. Я тихо стучусь в дверь, чувствуя, как сердце бьется в горле. Я поворачиваю ручку двери. Я вижу Николаса. Он не изменился. Даже окутанный проводами и трубками он выглядит таким же, как и раньше. Таким же сильным. Таким же непревзойденным. Возможно, мне так кажется, потому что я знаю и помню его уже очень давно; помню Николаса в его огромных ботинках, с широкой улыбкой и с сигаретой, зажатой между пальцев, и слезы начинают течь по моим щекам еще до того момента, как я захожу в комнату, потому что это Николас. Мой Николас – там, внутри, на гребаных больничных простынях… умирает. Прямо на моих глазах. Я прошу Эльзу дать мне сил, как будто она – божество, которому я молюсь и поклоняюсь. Я верю, что она услышит меня, где бы она ни была… как верю и в то, что она думает обо мне точно так же. Николас не замечает меня до тех пор, пока не видит мое отражение в окне, стекло которого он, кажется, хочет пробуравить взглядом – и даже когда он уже понимает, что я здесь, то все еще не поворачивается. Даже сейчас он такой же странный и драматичный, как и тогда, и от осознания этого на моем лице возникает грустная улыбка. “Как жизнь? – он улыбается мне через стекло. – Ты ни капли не изменилась”. “Не так уж давно мы и не виделись...” Я встречаю его взгляд сразу после того, как утираю слезы и шмыгаю. “Не плачь”. “Я и не плачу”. Мы тепло улыбаемся друг другу. По какой-то причине одного присутствия Николаса всегда было достаточно для того, чтобы успокоить меня, и я спокойна даже сейчас, когда он выглядит абсолютно ужасно – мне по-прежнему кажется, что он способен на что угодно, и это несмотря на то, что я уже знаю о его возможной смерти. Я пододвигаю стул к его койке и сажусь рядом с ним. Я хочу знать буквально все – хочу, как никогда в жизни не хотела. “Ты как?” “Я первый спросил”. Легко усмехаюсь. “Я в порядке”. “О да, ты просто отлично выглядишь, – Николас усмехается в ответ, – особенно – твои заплаканные глаза”. “Ну… я тут, и ты здесь, такой…” “Я не про сейчас, – чувствую, как его слабая рука нежно берет меня под подбородок, – раньше. Ты ведь плакала еще до того, как пришла сюда”. Натянуто киваю и аккуратно беру его пальцы в свои; я скольжу по каждой венке на его руке, по каждом надрезу… Я более чем уверена, что он больше не рисует, вот только его ногти говорят об обратном: у всех художников под ногтями грязно… по крайней мере, у всех хороших. Смеюсь со своих мыслей, утираю слезы и продолжаю любоваться его пальцами, словно это не те же пальцы, что и у меня, а бесценные драгоценные камни. “Что врачи говорят? – голос становится выше к концу фразы. – Я имею в виду…” “Знают ли они, что со мной не так? – Николас улыбается. – Понятия не имеют. Что-то странное”. Мои распахнутые глаза смотрят прямо на него. Совершено по-детски. “Ты действительно умираешь?” Он смеется с кашлем пополам и притягивает меня к себе, отчего я наклоняюсь настолько, что с меня слетает моя шляпа. Мои прежде убранные косы – и рыжая, и бело-рыжая – бьют его по лицу, но он все равно зарывается в изгиб моей шеи. Это первый раз, когда мне довелось смотреть на него сверху вниз – и неожиданно для себя я, наконец-то, понимаю, откуда у Николаса на макушке эта пресловутая белая прядка, над которой он всегда шутил. Я не чувствую биения сердца. Это просто невозможно. “Ты знаешь Эльзу? – стараюсь контролировать голос. – В смысле, знаешь ее, а не о ней”. Мы по-прежнему обнимаемся и не видим лиц друг друга. Все, что сейчас перед моими глазами – это белые волосы Николаса, столь похожие на мои, и мы должны быть счастливы от обретения копии себя. Мы как будто одно целое. Как горошины в стручке. Как карты в колоде. И это может значить только одно… “Я любил ее, – слышу я прямо возле уха, – любил ее всем сердцем”. От этих слов я чувствую на своем горле стальную руку, и она меня откровенно душит, потому что он говорит вовсе не о дружеской и не соседской любви, нет; Николас говорит о моей любви – о той, при которой у тебя сердце разрывается на мелкие кусочки от любой ерунды; о той, что заставляет возноситься к облакам, когда тебя целуют в щеку, и изнывать от желания, когда тебе ставят засос. Я не издаю ни звука. Как и он. Как будто мы уже все знаем друг о друге. Наконец, нахожу в себе силы заговорить – пробормотать: “Я тоже ее люблю”. И вновь тишина. Можно услышать, как шевелятся наши извилины. “Ты все-таки встретилась с ней?” Я мысленно возвращаюсь в прошлое, в тот день, когда мы стояли на балконе прямо над китайским ресторанчиком и делили последнюю нашу сигарету – в день, когда Николас сказал мне не приближаться к Эльзе. Он предупреждал меня, пытался отговорить, и в ретроспективе это все вроде как обретает смысл: его страх, его слова… и, как всегда, одно противоречит другому. “Выходит, что ты и правда был знаком с ней раньше… – я отстраняюсь. – Ты тоже вытащил ее из комнаты?” Он дико смотрит на меня в ответ. “Ну, нет, она…” Его взгляд останавливается на моих волосах. И он, похоже, замечает белую прядь “Подожди. Ты любишь ее? – его речь сразу меняется; он как будто плюется в меня ядом – он как будто унижен тем, что мы оба любим одного и того же человека. – Ты любишь Эльзу?” Я нервно смеюсь. “Ну, разве ты можешь осуждать меня? Ты же знаешь, какая она потрясающая”. “Какая она была потрясающая, – Николас горько смеется. – Мы не виделись уже очень давно”. “Но ты все равно знаешь ее лучше меня…” “Ответь честно, – дрожащей рукой он зачесывает волосы назад, отчего его прядь становится еще заметнее. На нас одно клеймо, одна рана, одна болезнь, одно вечное напоминание на двоих – называйте как хотите – мы любим Эльзу, мы целовали ее, мы занимались с ней сексом, и с каждым из нас она сделала это. Однако только один из нас сделал ей больно; только один разбил ей сердце. Одна, – ты поэтому здесь? Из-за нее?” И даже после стольких лет мы с Николасом похожи. Как никогда похожи. “Эльза пропала, и…” “Пропала? – Ник срывается на фальцет, выдирает из себя капельницу, а я стою и просто смотрю, раскрыв рот, – Мы должны найти ее. Должны… Найти… – он пытается по-человечески подняться с кровати, но его конечности, больше напоминающие тощие зимние ветки с натянутой на них кожей, не держат его, и Николас бухается прямо передо мной. Прихожу в себя и с криком бросаюсь к нему на помощь, однако он из последних сил отталкивает меня и пытается ползти, – Должны!” “Я пытаюсь!” “Пытайся лучше! – он кричит и пилит меня своими дикими глазами. Николаса всегда было легко завести. – Мать твою, вы же целовались! Как-то не похоже, чтобы ты любила ее!” “Я… – голос дрожит. – Я бесконечно люблю ее”. “Тогда какого, прости, хера ты стоишь здесь вместо того, чтобы искать ее, если ты так сильно ее любишь?” Бедняга Николас ползет по полу, а я даже помочь подняться ему не могу – все потому что боюсь, что ему станет только хуже, и я смотрю, я пялюсь на него, будто я какой-то монстр. Животное. “Как ты познакомился с Эльзой?” Рык. “Как ты вытащил ее из комнаты?” “Она не всегда сидела там! – Николаса колотит с головы до пят, когда он подползает к кровати и хватается за нее. – Ты ничего о ней не знаешь, в отличие от меня”. Он прав. Носки ботинок внезапно становятся крайне интересными. “Ты не достаточно хороша, чтобы спасти ее. Как я могу доверить нечто настолько важное такой, как ты?” “Я… – у меня больше не осталось слов, я плачу, качая головой. Слезы текут и текут, а я даже не пытаюсь их утирать; как не пытаюсь и притворятся, что мой мир еще не треснул пополам. – Я…” “Вон из моей палаты”. “Николас, я…” “Вон!” “Прости, что поцеловала Эльзу! – я кричу следом за ним, я срываюсь. – Мне так жаль!..” “Мне плевать на то, что ты целовалась с любовью всей моей жизни!” “Не лги мне, прошу тебя! Это же я, Николас! Твоя Анна!” Он качает головой. “Ты не моя Анна. Ты даже не Анна. Ты просто какая-то эгоистичная девчонка, – Ник кашляет. – Ханс рассказал мне, каких дров ты наломала с Крисом, но он ни разу не упомянул, что ты изменила нашему кузену с Эльзой. Моей Эльзой”. Моя Эльза. Его Эльза. Меня вновь с головой накрывает волна ревности, мне хочется рухнуть на колени и вырвать сердце из груди, потому что я худший человек на свете. Ему не плевать. Ему пиздец как не плевать. Рука прикрывает мой рот. “Твоя Эльза...” Не голос. Ошеломленный шепот. “Твоя…” “Да как вообще кто-то вроде тебя смог вытащить ее наружу? Тебя, не меня! – он вновь кричит, хватая себя за голову и оттягивая щеки, пытаясь связать мысли воедино. – Она опасна, я предупреждал тебя! Ты не справишься с ней! Я – да, но не ты!” Мне снова нечего сказать, и я, крепко зажмурив глаза, опускаю голову еще ниже. Я как статуя. Я не хочу слышать. Не хочу думать. “И теперь ты пришла ко мне и просишь меня помочь тебе обрести ее вновь? – крики Николаса врезаются прямо в голову. – Какая же ты эгоистка, Анна! Ты просто…” А потом заходит медсестра, и ее крики прибавляются к крикам Ника – она орет на меня, на самого Ника за то, что он встал, и это выводит меня из ступора; в раздрае схватив сумочку, я выбегаю из палаты, и тяжелое дыхание и всхлипы душат меня. К тому времени, как я оказываюсь на улице, я понимаю, что я буквально вся в соплях и слезах. Я звоню Эльзе на сотовый, прекрасно зная, что он под моей кроватью. Я оставляю ей сообщение. В очередной раз притворяясь, что Эльза мне перезвонит.