You Are

Примечание от автора Спасибо вам за все, чуваки. Вы все потрясные. До завершения истории осталось две главы, а затем – финал. Окончательный. Бесповоротный. Я слегка на взводе из-за этого, но давайте не будем об этом, хорошо? В любом случае, я просто хочу поблагодарить вас всех за ваши теплые слова. Ну, кроме tai, потому что он – маленький сученыш. А так – спасибо, чуваки. Вы – лучшие поклонники, о которых может мечтать девушка :) (Alex, я обожаю тебя, засранец ты этакий) Не знаю, сколько дней я уже не выходила из апартаментов. Меня душит все это, я тону в нескончаемой массе разочарований и проебов, и у меня нет сил, чтобы всплыть на поверхность, поэтому в какой-то момент я просто рухнула на кровать и больше с нее практически не вставала. Сутки напролет я спала там, где спала Эльза, на тех же простынях, на которых спала Эльза, и менять их не собиралась: все, чего я желала – это чтобы она была здесь, хоть бы и в виде ее запаха. Мне страшно оттого, что я могу больше никогда не увидеть мою любимую Эльзу. А так же оттого, что это расставание может меня попросту убить. Я никому не рассказывала о том, что произошло в палате Николаса. О том, насколько не таким вышел наш разговор. О том, насколько мы были слепы. Я не виню Николаса за его агрессию и за его злость, напротив – я понимаю, что он чувствует; эта боль, она… она похожа на туннельное зрение. Перед тобой только Эльза и ничего более. Иногда я задумываюсь: не являются ли шрам на моей щеке и белая прядь волос своеобразным признаком моей одержимости? Я будто прокаженная, и чем больше меня съедает проказа, тем сильнее меня влечет к той, кто мне ее подарил, и это прекрасно. Каждый день меня мучает боль, в любой момент я могу разрыдаться, и все же – я без ума от своего проклятья, пусть и не могу больше и дальше с ним жить. Чем больше проходило времени, тем сильнее мысли об Эльзе овладевали мной – где она, с кем, что делает – и тем сильнее от любви сдавливало грудь, тем труднее становилось дышать. В какой-то момент мне начало казаться, что с увеличившимся между нами расстоянием мои чувства только возросли, и сейчас, когда между нами хрен пойми сколько миль, я понимаю, что никогда не была с ней настолько близка. Я иногда даже чувствую ее рядом – ее дух, ее мимолетное видение – будто бы она лежит рядом со мной на кровати, и когда меня начинает кусать холод, мне кажется, что я схожу с ума… … так что сейчас, в последнем отчаянном рывке, я с пустыми глазами стучусь в дверь к Кристоффу, решившись, наконец, узнать у него, где Эльза. Я знала, что он поможет мне, однако дверь открывает отнюдь не Кристофф, а Ханс, и я, тихо выругавшись себе под нос, спрашиваю у него, могу ли увидеть парня, которому изменила. “Нет”. “Просто дай мне…” “Нет, – Ханс щурит глаза. – Я не хочу, чтобы ты стерла в порошок еще одного моего брата”. Итак, ему сообщили о Николасе. Стыдливо краснею. “Ты уже знаешь”. “Конечно, знаю. Ник – мой брат, – он морщит нос, а от следующего вопроса морщусь уже я. – Ты вообще понимаешь, что с нами творишь?” “Прекрасно понимаю”. “Мы для тебя как будто игрушки, Анна. Как мальчики для битья”. Киваю в ответ. “А теперь еще и вскрылись силы Э…” “Это начал ты”. Захлопываю рот и начинаю проклинать себя за бескостный язык. Я должна была выслушивать его обвинения, а не отвечать на них… но уже поздно. Я срываюсь. “Что ты сейчас сказала?” “В том, что сейчас происходит, виноват только ты, – я возмущена. Нет, я в ярости. – Все это случилось из-за тебя! Ты тот, кто должен извиняться! Ты тот, из-за кого все пошло наперекосяк!” “Анна…” “Заткни свой поганый рот! – я кричу и бью его в грудь. – Ты тот, из-за кого сюда приехал Кристофф. Ты тот, кто хотел свести их. Ты прогнал Эльзу! Ты измени..!” Давным-давно похороненное воспоминание просто взяло и выбралось на поверхность, и это, мягко говоря, неловко. В абсолютной тишине я зажимаю себе рот рукой. “Прсти мня”. Ханс застывает. Это впервые на моей памяти, когда этот спокойный, беспечный, уверенный в себе парень чувствует себя настолько неуютно в собственной шкуре: распахнутые глаза, увядшая улыбка… я сбила его с толку. Сейчас он понятия не имеет, что делать. Ключевая черта Ханса – то, что он всегда знает, в каком направлении пойдет разговор, даже если этот разговор еще даже не начался; он побеждает в каждом споре, в каждом обсуждении чего-либо. Только не в этот раз. Впрочем, я сбила с толку и себя саму: сначала доказать, что Ханс ошибается, а потом, мать вашу, извиниться самой… это надо уметь. “За что, – бормочет через силу Ханс, – за что ты просишь прощения?” “За все. За все, что я натворила за последнюю неделю… месяц”. “Ты не можешь просто взять и…” “Могу, – склоняю голову. – Я прошу прощения. За все. Мне на самом деле очень стыдно”. Ханс скованно переминается с ноги на ногу. “За что ты просишь прощения? Поподробнее, пожалуйста”. Я сглатываю. Он хочет, чтобы я перечислила всю ту херню, которую наворотила за последнее время. Он хочет, чтобы я призналась в каждой своей неудаче по отношению к каждому вокруг. Во рту пересыхает, и мои сузившиеся зрачки скользят по ухмыляющемуся хитрому лицу, в то время как я пытаюсь вспомнить все, что я, вашу мать, сделала не так. Все это время я только и делала, что тыкалась в запертые двери – что в прямом смысле, что в переносном. Я – тупица. Я иду на поводу у своих отвратительных желаний. Я – гниющее, мерзкое, отвратительное нечто. Если бы надежды были живыми существами, то мои руки были бы по локоть в крови. Я вся в ней. Я пропитана ею. Я – убийца. Чудовище. Лгунья. Предательница. “Мне жаль, что я заменила тебя Эльзой”. Ханса будто перемкнуло, и он молчит в ответ. “Ханс! – в дверном проеме показывается Кристофф. – Что ты творишь? Дай ей зайти”. “По правде говоря, я не хотела заходить, – прикусываю губу, осознавая: мне больше нечего терять. Уже давно. От моей гордости ничего не осталось. – Можешь остаться здесь, пожалуйста? И ты, Ханс, не уходи”. Кристофф бросает холодный взгляд на кузена, который по-прежнему стоит в своей чудной позе, а затем кивает мне, обращаясь в слух. Я заправляю прядь волос за ухо, улыбаясь при этом – ведь это белая прядь. Она напоминает мне об Эльзе. Незначительный сувенир, который Эльза оставила, чтобы не давать мне заскучать… чтобы не давать мне грустить, ведь из кровати медленно уплывает ощущение того, что в ней спала Эльза; ведь шрам, который я получила, уже начал бледнеть, и единственное, что у меня от нее осталось – это моя прядь. И я не хочу, чтобы она когда-нибудь стала прежней. Эльза прямо сейчас говорит мне, что все будет хорошо, потому что я чувствую это всеми фибрами своей никчемной душонки. “Мне очень жаль”. “За что?” О, Ханс вспомнил, как рычать. “Прости, что использовала тебя, Кристофф, на протяжении всех наших с тобой отношений”. “И?” “Простите, – вновь сглатываю, – что я целовалась с Эльзой. Простите… – зажмуриваю глаза. – Простите, что я так сильно люблю ее”. Казалось, Кристофф готов был броситься ко мне, чтобы обнять, но Ханс этому воспрепятствовал. И теперь я мучаюсь под взглядом его широко раскрытых безумных глаз, в то время как он размышляет, что со мной дальше делать – и это притом, что я и так уже в такой жопе, что хуже и быть не может. Я чистосердечно призналась в своей практически измене перед парнями, по отношению к которым вела себя столь отвратительно… унижению нет предела. И даже если я и в самом деле говорю искренне – даже если Эльза каким-то образом окажется здесь и поможет мне пройти через все это – я знаю, что заслужила это противное чувство, и я ныряю в него с головой. “Любишь ее… – бормочет себе под нос Ханс. – Скажи Кристоффу, как сильно ты ее любишь”. “Это… – поднимаю взгляд, смотрю сначала в его глаза, а затем – в глаза Кристоффа, и краснею, – какое это имеет отношение к…” “Тебе понравилось трахаться с ней?” Краснею еще сильнее, но стараюсь собраться. “Ты призналась ей, что любишь ее?” “Я… – пытаюсь унять дрожь в пальцах и облизываю губы. – Да”. “И как тебе?” Пропускаю выпад мимо ушей, краснея, тем не менее, как помидор, наравне с Кристоффом – а Ханс и не думает останавливаться: он безумно ухмыляется, наблюдая, как меня корежит от его слов. Он тащится оттого, что я никак не могу защититься от его выпадов – оттого, что мне плохо. “Мне все-таки интересно, тебе понравилось траха…” “Мы занимались любо…” “Нет, вы еба…” “Я люблю ее. Так что мы занимались любовью, – восклицаю я. – Я люблю ее всем сердцем, и мне жаль, что из-за этого в вашей семье все пошло по пизде”. Ответом служит молчание, и я собираю силы в кулак. “Мне правда жаль, Кристофф, – утираю выступившие слезы, – все, чего я хочу – чтобы мы вновь стали друзьями”. Качая головой и щурясь, с искаженным гримасой лицом Кристофф утыкается взглядом в пол, и я прикладываю все усилия, чтобы не отвернуться от этой картины. Чтобы не отвернуться от парня, который сейчас тоже прикладывает все усилия, чтобы только быть с таким отвратительным человеком, как я. “Начнем с того, что мы и друзьями-то никогда не были”. В который раз закусываю губу и кидаю взгляд на Ханса, чье лицо по-прежнему напоминает безжизненную восковую маску. Он думает. Он размышляет, к чему на этот раз приведет наш разговор, и в то же время не дает мне забуксовать во всем этом. Не дает сдаться. Агрессивные маньеризмы Ханса – именно то, что делает меня сильнее, что дает мне силы идти дальше; благодаря им я борюсь, желая доказать ему, что он ошибается. Борюсь, потому что он позволяет мне это, он и моя выбеленная прядь… он и Эльза, чей дух витает где-то здесь, в воздухе. В моей душе. “Но я очень, – бормочу я и ловлю застенчивую улыбку Кристоффа, – очень хочу, чтобы мы ими стали”. “Ну, если хочешь, мы можем начать ими быть прямо сейчас”. Черт возьми, это самая глупая улыбка из всех мною виденных – мягкая, нежная и столь разительно отличающаяся от жестокой ухмылки Ханса – и я, улыбаясь в ответ, мысленно благодарю Эльзу. Где бы она ни была. “Ты просто нечто, ты знаешь?” Поворачиваюсь к бормочущему Хансу, вижу, как его губы трогает легкая улыбка, и киваю, по-прежнему улыбаясь. “Без тебя я бы такой не была”. Ханс просто кивает. Однако для меня этого более чем достаточно. “Мне нужно найти Эльзу, – заявляю я, и улыбки парней тут же гаснут. В их глазах я наверняка похожа на одержимую – ведь я чуть ли не молюсь на объект своей любви. – Прошу вас, помогите мне закончить этот кошмар, в противном случае я только продолжу все портить!” Ханс мельком смотрит на Кристоффа, будто спрашивая разрешения, и Кристофф, снова улыбающийся, кивает ему. “Вест-Сайд”. И в тот же миг меня уже и след простыл. А позже, когда я стояла в бегущем и качающемся вагоне метро и ехала к своей цели, на меня против моей воли, неожиданно, нахлынули мысли об Эльзе… воспоминания о ней. Все это время я изо всех сил старалась глушить их попытками найти Эльзу, чтобы было не так больно. Однако по какой-то причине именно сегодня я дала боли себя охватить, и она залезла мне в кости; она поселилась в моих легких, не давая сделать и вдоха; она сжала мое чертово сердце. Я больше никогда не увижу Эльзу. Я больше никогда не увижу мой город. Мой Нью-Йорк исчез, и все это просто бессмысленно. Скрежет и лязг замков и цепочек отныне будет нагонять лишь уныние и страх. Кофе будет горчить больше, чем когда-либо. А запертые двери станут лишь куском дерева на петлях, чтобы, как и все выше перечисленное, вечно напоминать о... Тихо всхлипывая, я стыдливо пытаюсь отвернуть ото всех свое заплаканное лицо. Сложно по-настоящему осознать, что Эльза исчезла и больше никогда не вернется – что Эльза столь жестоко поступила по отношению ко мне. Поезд стоял на нужной мне станции, через открытые двери входили и выходили люди, а я все стояла внутри – в этом вонючем сигаретном смраде, в начинающем уже отходить поезде, в окружении людей – стояла, плача и понимая, что я не могу жить без Эльзы. Я буквально не могу жить без нее. А в следующий миг, клянусь, меня охватила такая буря эмоций, которой у меня не было и, уверена, больше никогда не будет за всю мою жизнь. Охваченная внезапно возникшим томительным волнением вперемешку с паникой, я выбрасываю руку вперед, прямо в закрывающиеся двери, кричу от боли в зажатых ими пальцах и пытаюсь протиснуться сквозь них; всунув ногу в щель, наконец, частично раздвигаю эти блядские затворки, и, чтоб мне провалиться, я не дам им закрыться обратно. Вся моя жизнь была чередой дверей, которыми хлопали мне в лицо. Чередой захлопывающихся и не открывающихся дверей. Но не в этот раз, потому что прямо сейчас за этой дверью стоит Эльза. Прямо, мать вашу, за этой дверью. Прямо передо мной, со своими широко распахнутыми прекрасными глазами и отвисшей челюстью, и она выглядит так, будто увидела привидение. Я зову ее. Я выкрикиваю ее имя, какую-то секунду мы смотрим друг другу в глаза, а затем она срывается с места. Прикладывая все усилия, я окончательно раздвигаю двери и, утробно и отчаянно рыча, перепрыгиваю через турникет, пытаясь нагнать бегущую вверх по ступеням Эльзу. Я сама не своя; пока я оглядываюсь по сторонам, мне в лицо прилетает очередной порыв ветра, и со ртом, полным снега, я зажмуриваюсь, за миг до этого увидев вспышку серебряных волос, мелькнувшую впереди меня. Никогда в жизни я еще не бежала так быстро. Я обгоняла людей, я перепрыгивала через собак и через сумки, я металась между велосипедами и автомобилями, в то время как буря продолжала сносить меня с ног. Эльза была так близко – всего в нескольких дюймах, клянусь – и если бы я только была в состоянии вытянуть руку, я бы схватила ее и рассказала бы все, что ранее произошло. Я неотступно бегу за ней, все быстрее и быстрее, чуть ли не по всему городу, пока, наконец, не останавливаюсь, держась за бока и разве что не выплевывая свои внутренности, и не кричу во весь голос: “Я люблю тебя!” И Эльза на миг оборачивается и тут же, споткнувшись, влетает в здание. Во мне просыпается второе дыхание. Я мчусь через улицу, чуть не попадаю при этом под машину и, игнорируя яростные гудки, бегу к Эльзе. К моей Эльзе. К моему городу. К моей открытой двери. К моему всему. Через мгновение я уже на той же стороне, что и Эльза, я отрываю ее от стены и обнимаю так, будто от этого зависит моя жизнь. Чувство абсолютного блаженства разливается по всему телу, и впервые за это время я улыбаюсь от души; я обнимаю ее, зарываюсь лицом в ее футболку, а затем, после стольких недель поисков и переживаний, я, наконец, смеюсь. “Ты такая холодная, – бормочу я. – На-ка, надень”. И я снимаю куртку и накидываю ее на плечи Эльзы; тут же становится жутко холодно, и, стуча зубами, я накидываю капюшон ей на голову, чтобы она не мерзла… и внезапно мне кажется, что на Эльзу навалился ни один десяток лет. Она походит на старую заброшенную могилу: потухшие глаза полуприкрыты, в них плещется боль; ее губы плотно сжаты, у нее слегка впалые щеки… она явно исхудала. Она выглядит уставшей и разбитой. “Где ты сейчас живешь? – я поигрываю бортами куртки. – Там безопасно? Тепло?” Она молчит. “Сменные вещи есть?” Она молчит. Я улыбаюсь. Я улыбаюсь столь сильно, что становится больно. Я хочу, чтобы она ответила. Я хочу сесть с ней куда-нибудь и накормить ее, потому что Эльза выглядит так, будто она живет на улице. У моей бедной, милой Эльзы, мать вашу, нет дома. Я играюсь с ее пальцами, со своей курткой, улыбаюсь и тихо смеюсь, но от этого смеха больно, и эта боль сжигает меня изнутри. “Ты в порядке?” Она отводит взгляд. Наконец-то, она признала, что я здесь, однако я не останавливаюсь на этом. “У тебя ведь появились друзья получше?” Тишина. “Ты счастлива?” И в следующий миг Эльза видит, как дрожат мои губы, как слезятся мои глаза и как я сжимаю челюсть в отчаянной попытке удержать эмоции в узде; я вцепляюсь в ее куртку и прижимаюсь лицом к ее груди – так робко, так нежно, что, думаю, Эльза этого даже не чувствует. Она не чувствует и моей дрожи, по крайней мере, я на это очень надеюсь; я не хочу, чтобы она снова убежала. Я хочу показать ей, что не боюсь, что я храбрая… что я принадлежу ей и только ей и что так будет до скончания веков. Я обнажаю для нее свою метку, что запечатлена в моих волосах и, мать вашу, вытатуирована на моем сердце, и мне нравится каждая секунда, в течение которой я ее ношу. Я так сильно люблю ее. Я так сильно люблю Эльзу, что мне от этого больно. А еще через миг, в окружающем нас безмолвии и в летнем холоде, я открыто рыдаю у Эльзы на груди. Мне больно; каждый всхлип, каждый вдох, что я, не заботясь о последствиях, делаю, рвет мои легкие изнутри, вот только я не могу перестать – мое тело не позволит этого сделать, и потому недели сдерживаемых чувств и расшатывающих нервы мыслей, в конце концов, высвобождаются, пока я плачу, окутанная теплом моего города. Мои плечи содрогаются от каждого вдоха, и даже с зажмуренными глазами я знаю, что ее футболка залита слезами. Я страстно желаю, чтобы ее руки вновь обвились вокруг меня. Я безумно нуждаюсь в ее прикосновениях. Я что-то бормочу под нос, всхлипывая в очередной раз, а потом мои кулаки разжимаются и руки бессильно опадают – в то время как ее руки обвивают мою шею, а подбородок опускается прямиком на мою белую прядь. А затем я снова плачу. “Прости меня! – я кричу. Я рву глотку. – Черт возьми, мне так жаль!” Она ничего не говорит, лишь прижимается крепче ко мне – куртка так тепло обволакивает мою голову и мою шею – и рвано дышит, отчего ее вздымающаяся грудь упирается мне в лоб. Эльза ледяная, Эльза морозит все вокруг. И я обожаю это. “Тебе холодно?” Она отстраняется и морщится. “Не особо. Холод всегда мне был по душе”. Я шмыгаю носом и корчу страдальческую мину. “Слушай, погода…” “Можешь больше не переживать по этому поводу”. “Ты… – я замираю. И я улыбаюсь. – Ты… – у меня перехватывает дыхание, – ты можешь контролировать свои силы?” Ее ладонь резко зажимает мне рот, она тащит меня в переулок, где хрипло и грубо начинает шептать мне на ухо: “Не говори об этом слишком громко!” “О чем?..” “Если люди узнают, что это все из-за меня; если узнают, что я… я…” Монстр. Я буквально вижу, как это слово формируется на ее прекрасных розовых губах. Она не контролирует себя, потому что от рук, охватывающих мою шею, веет холодом, и Эльза сжимает пальцы в кулак, неуверенно делая пару шагов назад, и крепко зажмуривает глаза, заставляя себя успокоиться. Ее трясет. Колотит. Ломает. Но я не боюсь. Я аккуратно беру руку Эльзы и смотрю, как голубое сияние постепенно затухает, теряясь в тенях переулка, а после того, как оно, наконец, исчезло, я в изумлении поднимаю глаза на бывшую соседку. “Ты невероятна, – бормочу я. – Это потрясающе”. Эльза только съеживается от этого. Эльза заикается. “Ты можешь больше не переживать из-за этого, потому что… потому что я уезжаю”. Моя улыбка гаснет, а глаза впиваются в лицо напротив. “Уезжаешь?” “На юг. Куда-нибудь туда”. “На юг? – меня начинает бить дрожь. – На юг в смысле…” “Я пока не знаю, но…” “Нет! – я вновь хватаю Эльзу за руки, я подношу их к своим губам и целую каждую фалангу ее пальцев, каждую крошечную голубую искорку на них. – Нет, нет, ты не можешь так поступить со мной, ты не можешь снова оставить меня…” “Анна…” “Я люблю тебя! – это крик души. – Я безумно люблю тебя, Эльза! Я больше не могу так жить!” Я вцепляюсь в капюшон своей собственной куртки, притягивая Эльзу к себе, и впиваюсь в ее губы. Она отвечает; отвечает страстно, будучи не в силах контролировать себя. Мы целуемся прямо в переулке, и никогда в жизни я еще не испытывала такого желания – не чувствовала себя такой живой. Я отталкиваю ее к стене; Эльза хватает мои руки и кладет их себе на бедра, а после ее ледяные пальцы скользят вдоль моих волос и по моему лицу тоже, отчего я стону прямо в поцелуй, в наслаждении кусая губы Эльзы. Вскоре я уже опускаюсь все ниже и ниже, открывая ее для себя заново: ее щеки, ее подбородок, ее шею, ее ключицы… “Эльза… – очередной поцелуй. – Эльза, я люблю тебя”. Очередное признание от меня. И очередное сглатывание от нее. “Я тоже, – она целует меня, она впивается в меня, – Боже, и я тебя люблю”. И мы лихорадочно целуемся, обнимаемся и вжимаемся друг в друга, и это потрясающее чувство. Это правильное чувство… … однако мои щеки горят под ее ледяными прикосновениями, и я невольно вздрагиваю; с моих губ срывается тихое “Нет”, когда Эльза отстраняется и изучает кончики своих пальцев с безграничной ненавистью. Это определенно не “хэппи-энд”. Это только начало. Эльза отступает еще на шаг и смотрит на мою белую прядь, а после дрожащей рукой касается почти не выделяющегося на моей щеке шрама, и вот вместо сексуального возбуждения в ее глазах уже плещется животный страх. Эльза выходит на тротуар, а я остаюсь в темноте переулка, ломая руки; я продолжаю звать ее. Эльза говорит мне, что уедет навсегда и что никогда не вернется. Эльза уходит, и я не мчусь за ней, потому что у меня попросту нет больше сил. Я сползаю по стене, по-прежнему чувствуя ее вкус на моих губах, и молюсь, чтобы он никогда не исчез. А еще она украла мою куртку, но я ни капельки не возражаю. Я просто смотрю, как она оставляет меня во второй раз. Дорога до дома была из ряда вон выходящей. Я тупо сидела в метро, каталась по ветке от начала и до конца, сидя на одном и том же сиденье и глядя в одну и ту же точку на окне напротив меня. Я была призраком: столь же безжизненной и неуместной здесь. А когда я, наконец, вернулась домой, то рассказала парням о случившемся; все время, пока я говорила, на лице Ханса было неподдельное чувство вины, в то время как Кристофф просто гладил меня по спине. “Извинения делу не помогут”. Ханс кивает в ответ на мое бормотание. “Я рад, что ты это поняла”.