You Are

У Эльзы был один пунктик: в любое время дня и ночи она могла вбить себе в голову все, что только угодно, и пойти этим заниматься. Разбудить меня в три часа утра и потащить смотреть на какие-то определенные звезды? Разумеется! Разрывать мой дверной звонок, стоя с кошкой на руках, и умолять заняться поиском дома для бедного животного? Не вопрос! Для Эльзы все это было какой-то игрой, своеобразным хобби или каким-то новым видом спорта. Она обожала не сидеть на месте, в то время как я бы лучше посидела на скамейке снаружи и покурила бы; она всегда была зачинщиком и заводилой, а я просто слепо следовала за ней, дымя сигаретой, шаркая своими говнодавами и держа ее руку в своей. В один день она нагрянула подобно буре; в комбинезоне, в перчатках и в сетчатой бейсболке, из-под которой выпадала свободная коса, с глазами, полными решимости, Эльза стояла перед дверью, улыбаясь от уха до уха и держа в руках ведра с краской. Я засмеялась в тот же момент, как увидела ее: более профессионально выглядеть было просто невозможно – правда, через секунду Эльза, устало застонав, выпускает ведра из рук и ложится, раскидывая руки, прямо в коридоре, и я слышу, как вместе с очередным вздохом она бормочет: “Тяжелые какие…” “Скажи, – я снимаю с нее бейсболку и начинаю играться с ней, – где ты все это раздобыла?” Эльза смотрит на меня и улыбается. “Купила”. “Ты купила спецовку только для того, чтобы мы докрасили мою комнату?” Эльза смутилась и вернулась в прежнее положение на полу. “С общим объемом краски я тоже переборщила, да?” “Ладно, краска – ты кисти-то хотя бы купила?” Она закусывает губу. “Так вот что я забыла”. Мы со смехом заползаем внутрь апартаментов. Четыре недели назад я и Эльза договорились как-нибудь перекрасить белые участки моих стен в светло-голубой цвет, чтобы те гармонировали с серым тоном кирпича. Но вплоть до сегодняшнего дня это решение оставалось “на бумаге” – поэтому, как можно понять, увидеть сегодня Эльзу с краской я никак не ожидала. Это было ее очередное “крайне важное дело”. В несколько слоев я постелила бумажные полотенца, набрала воды – словом, мы приступили к работе, которую понятия не имели, как выполнять. Ну, я не имела – Эльза просмотрела несколько книг по этой теме, завела альбом для зарисовок, определила лучшую технику наложения краски и изучила практические навыки, которые помогут довести результат до идеала, ведь все, чем она занималась, выходило элегантным; все, чем она занималась, было заранее распланировано. Упорядочено. Выверено. Умиляясь всему этому, я и не заметила, как уже приступила к делу, разбрызгивая голубую краску по стене – или по себе. По правде говоря, я красила по большей части именно себя, так что Эльза, какое-то время понаблюдав за моей возней с найденной где-то кистью и пробурчав что-то вроде: “Ты не так делаешь”, выхватила у меня эту самую кисть. В этот миг единственное, о чем я могла думать – о наших соприкасающихся руках. А затем мой мозг снова заработал, и я посмотрела сначала на нее, а потом – на мои пальцы. “Ты испачкала меня”. Эльза игнорирует меня и начинает что-то там болтать о стилях рисования и о том, как красящие пигменты в принципе были открыты в бородатые времена, но я совершено бессовестно не вникаю ни во что из этого. Я просто смотрю на нее, широко распахнув глаза и столь же широко улыбаясь; я могла бы целыми днями слушать, как говорит Эльза, даже если бы она говорила о чем-то максимально бесполезном. Эльза была умна, и именно поэтому я души в ней не чаяла. Несомненно, красота была плюсом, однако Эльза была просто невероятно умна: начитанность и уличная смекалка в одном флаконе. Она могла рассказать мне обо всем, о чем бы я ни спросила. Я равнялась на нее. Она была моим примером для подражания. Моим всем. Так что, с пустой головой – как, впрочем, и всегда – прямо посреди ее речи я взяла и мазнула голубым пальцем по ее щеке. Захлопнув рот и клацнув при этом зубами, Эльза повернулась ко мне, и на ее лице я прочла подписанный мне приговор. Я визжу, когда мой нос становится в тон моим пальцам, и отшатываюсь назад, зацепив при этом полотенца – я в ловушке! “Эльза! – я смеюсь, я кричу от смеха, в то время как она сидит на мне верхом и, слетев с катушек, мазюкает мое лицо. – Эльза, прекрати!” Секунда раздумий – и я запускаю руку в наше ведро и отпускаю Эльзе легкую, хотя и решительную, красочную пощечину; вскрикнув, она скатывается от меня набок. Мы замираем, а еще через мгновение – и я, со своим практически синим лицом, и Эльза, со своим наполовину окрашенным – вскакиваем и, брызгаясь друг в друга краской, начинаем бороться и кататься по полу, и единственное, в чем мы сейчас с Эльзой похожи – так это в нашем желании победить. Наконец, я прижимаю Эльзу к полу, и наш смех чист и искренне весел, и через какое-то время я рукавом пытаюсь стереть краску с ее лица и при этом краснею, понимая, что до этого пялилась на ее губы. Эльза молчит, с упоением глядя на меня – меня заикающуюся, путающуюся и пытающуюся собраться с мыслями – а затем вновь смеется и притягивает меня к себе, отчего мы пачкаемся еще сильнее. Мы буквально с ног до головы в этой дряни, и в этот момент я бесповоротно влюбляюсь в Эльзу. До этого я всегда думала, что любила ее уже через дверь, но обычное совместное времяпрепровождение укрепило мои чувства так, как ничего до этого. Мое сердце пускается вскачь, а глаза крепко зажмуриваются. Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Я хочу сказать это вслух. Возвестить подобно колоколу о том, что люблю тебя. А я люблю тебя. Я люблю тебя. Но в тот день я так и не сумела произнести эти слова.

***

Все, как в старые добрые времена: пьяные в хлам мы, пролитое везде пиво, танцующие на стенах тени, смех, гремящий в апартаментах вверх-по-лестнице – своеобразное путешествие в прошлое. Пусть мы и с легкостью поддерживали наш пьяный угар, причины для того, чтобы напиться, у каждого были своими. Я пила лишь для того, чтобы заполнить огромную дыру в моем сердце и залить то негаснущее пламя, что со вчерашнего дня сжирало мой разум, а Ханс и Кристофф… ну, они пили ради веселья. А вот мне весело не было; я лениво наблюдала за двигающимися парнями, чьи ноги постоянно заплетались, отчего они падали – а если и не падали, то только потому, что сидели у кальянов и пытались пускать кольца. Эльза ненавидела кальяны. Эльза ненавидела сигареты. Эльза ненавидела быть пьяной. Я ужасно скучаю по Эльзе, и пусть я только вчера с ней виделась. Кстати говоря, сегодня проводы Кристоффа – время от души повеселиться и отпраздновать мою новую-и-нет дружбу с двумя самыми большими говнюками, каких я только встречала в своей жизни. Однако все вокруг кажется неправильным: на диване рядом со мной должна сидеть Эльза, понемногу потягивающая пиво и смеющаяся над парнями и мужчинами вокруг нас, а я сама должна быть в толпе, подпевать вместе со всеми и носиться вокруг Ханса, как щенок… раньше было намного проще. А теперь все по-другому, и меня от этого наизнанку выворачивает. Этой ночью, когда я, наконец, прекратила пилить стену высохшими глазами, я вновь отрубилась прямо на полу. Как не странно, но в таком положении меня не беспокоили ни мысли об Эльзе, что бились в моей черепушке все остальное время, ни сны с ее участием, которые я всегда видела, когда спала в своей кровати – в месте, что насквозь пропахло ею. Там я бы даже уснуть не смогла, а только бы лежала, позволяя воспоминаниям раздирать меня на части. Вместо этого мне снился Николас. Цветущий, счастливый, живой и здоровый Николас, и это был первый и последний сон о нем… теперь-то я это знаю наверняка. Я поняла это в тот момент, когда Ханс заплакал после звонка из больницы. Этот звонок мгновенно выветривает туман из наших голов, и вскоре мы уже стоим под белой дверью, пытаясь отдышаться, проморгаться, все на нервах, а Ханс… Я никогда в жизни не видела его рыдающим. Он напоминает ребенка, хотя нет – дитя: ввалившиеся щеки, на лице гримаса, будто он съел целый лимон, опухшие и потемневшие глаза, что он непрестанно щурит… весь его вид кричит о том, что Ханс бессилен. Слаб. Я разрываюсь между желанием прижать бедного парня к себе и желанием просто смотреть на эту картину, распахнув глаза в полном изумлении. Ведь Ханс зарекомендовал себя человеком, который прекрасно умеет скрывать свои эмоции; не лицо, а чертова маска манипулятора, за которой в половине случаев ничего нельзя разобрать: в один день он мне помогает, а на следующий – уже ненавидит меня. Кристофф разрушает царящую тишину, в которой мы стоим и ждем, когда же Ханс выйдет из палаты Николаса – как разрушает и стоявший у меня перед глазами образ сломанного Ханса – и хрипло шепчет мне: “За всю жизнь он плакал лишь дважды”. Я киваю, умоляя его продолжить. “Первый раз – по себе, – парень поворачивается к двери. – И вот теперь второй. По Николасу”. Я не понимаю, что Кристофф имеет в виду под “по себе”. Почему Ханс плакал по себе? Ненавидел себя? Жалел? Если жалел, то почему или из-за чего? Все мысли пропадают из головы, когда Ханс, наконец, выходит из палаты – слабый, дрожащий, он падает на стул в коридоре и запускает в волосы такие же дрожащие и негнущиеся пальцы. Ханс напоминает статую, разве что статуи не раскачиваются из стороны в сторону: такой же тон кожи, такое же безжизненное лицо… Меж тем Кристофф заходит внутрь. “Он умирает, – слышу бормотание Ханса. – Он при смерти”. “Мне жа…” “Перестань”. Он роется в кармане, достает пачку сигарет, вставляет одну в рот и просит прикурить, наклоняясь ко мне; я не разочаровываю его, и он затягивается, пуская дым в потолок, отчего медсестра подходит к нам, чтобы сделать выговор, который Ханс игнорирует – пусть и вежливо. Он лишь откидывается на спинку стула и балансирует выставленными вперед руками. Его голова запрокинута назад, а в закрытых глазах копятся злые слезы. Я еще ни слезинки не проронила, однако вид Ханса, утратившего самообладание, по-настоящему удручает, и в связи с этим, шмыгнув носом, я робко утираю непрошенную влагу. Почему Эльза не рядом с нами? “Почему Эльза не с нами?” Я поворачиваюсь к Хансу, ошарашенная тем, что услышала это имя из его уст. “Что?” Он поворачивается в ответ и, откинув мои волосы назад, слабо улыбается. “Ты следующая. Ты знаешь?” “Я знаю, что я следующая. Ты, Кристофф, я…” “Не, – Ханс горько смеется и в очередной раз затягивается. – Господи… Эльза забрала у меня одного родного человека, – шмыгая носом, он с дрожащей улыбкой смотрит на меня так, будто я – центр Вселенной. Будто я могу изменить все по щелчку пальцев. Будто я бог, – а теперь заберет и второго”. Я не понимаю ничего из того, что он говорит, однако Кристофф – всхлипывающий Кристофф – уже выходит из палаты и падает в объятия кузена; они яростно хлопают друг друга по спине, а я беззвучно смотрю на них, ведь ни разу в своей жизни я не видела, чтобы плакали два парня сразу – чтобы они плакали и обнимали друг друга с такой силой и с такой искренностью. Однажды такое можно увидеть, да, но в этот момент в вас что-то обязательно изменится, что-то прорастет и зацветет, и вы внезапно поймете, что парни не так сильны, как может показаться – никто не силен настолько, насколько вам кажется. У всех нас есть броня, и она вовсе не совершенна; в ней всегда будут трещины, из которых будут торчать нервы, за которые можно потянуть и перевернуть мир человека с ног на голову, а то и вовсе заставить его сломаться. Изо всех сил стараясь абстрагироваться от рыданий Кристоффа, я беззвучно захожу к Николасу. Он лежит на кровати, в своем больничном халате, и для человека, который слишком хорошо понимает, какая участь его ожидает, Ник выглядит отлично – до странного отлично. Однако я впервые в жизни вижу его настолько слабым и уязвимым, и от вида совершенно белых волос и неподвижных и впавших глаз мне не по себе. “Ну же, – он улыбается, – не плачь”. “Я и не плачу, – улыбаюсь в ответ, утирая слезы и пристально глядя на него. – Ты похож на ангела”. В смущении Ник тупит взгляд, но уже через секунду его глаза вновь смотрят на меня. “Ты тоже”. “Слушай, Ник, мне так жаль…” “И мне, – мягкий кивок. – В этом есть и моя вина. Я просто… я был так зол и…” “Я знаю”. И мы смотрим друг на друга; мы желаем сделать первый шаг, но боимся. Я хочу метнуться к койке и обнять Николаса, расцеловать его макушку и уверить его, что все будет хорошо, и не нахожу в себе ни силы для этого, ни смелости. Что-то внутри меня сломано – как, впрочем, внутри каждого из всех нас – однако Николас сломан больше всех. “Ты умираешь?” Я говорю слишком быстро. Я слышу страх в своем голосе, и вижу, как его глаза становятся взволнованными. Да, я уже знаю ответ, но я должна услышать его от самого Николаса. Я должна увидеть, как при этом ответе шевелятся его потрескавшиеся губы, как прорезаются морщинки под его глазами… должна убедиться, что дурацкий кардиомонитор у его койки никогда не перестанет пищать. Николас молчит, лишь нежно смотрит на меня. А после приходит мигрень – сильнейший приступ из всех. От боли я зажмуриваю глаза; я хватаюсь за голову и стараюсь глубоко дышать, однако мне не помогает ровным счетом ничего. И я чувствую ее. Эльза. Осознание приходит внезапно – она где-то здесь, рядом со мной, внутри меня – и такое чувство, что мое лицо горит, что в моем мозгу засел осколок стекла и пытается выбраться наружу; изо рта вырывается болезненный стон, и Николас заговаривает так, будто то, что сейчас происходит, не выходит за грани нормы. “С головных болей все и начинается, – слышу бормотание, – а потом начинается кашель...” “Чего? – мой язык заплетается. – Про что ты сейча..?” “Господи, – краем глаза замечаю, что и его руки резко взметнулись к голове, – прямо как молотом по башке...” Каким-то чудом мне удается нащупать возле меня стол и облокотиться на него. Ноги дрожат, в ушах звенит, а в носу… запах Эльзы. Я чувствую ее, я слышу ее; она будто сбоку от меня, она будто шепчет мне прямо в ухо. “Ник, что с нами такое?” “Такое чувство, – он хрипит, кидая быстрый взгляд на дверь, и в этом взгляде читается неверие, – такое чувство, что она прямо за дверью”. А затем все намеки складываются в единую картину. Мигрень проходит, как и ощущение присутствия Эльзы, и… “Ник, – я сглатываю и в панике вцепляюсь в волосы, – скажи мне, Ник, я тоже умираю?” Я еще ни разу в жизни не задумывалась о смерти как о своей смерти, а теперь она, внезапно – весьма возможный вариант развития событий. Я смотрю ей прямо в лицо. Она может забрать меня в любой момент. И это не шутки. С осознанием этого мое дыхание сбивается, а глаза распахиваются. Да, я уже знаю ответ – снова – и все равно хочу, чтобы мне солгали, сказав, что все будет хорошо. Но ни у кого нет на это сил, и я продолжаю пялиться на ослабевшего Ника, что лежит на койке. Я понимаю, что я тоже скоро умру... и что я ничего не могу с этим сделать. “Это все она, – бормочет он, играясь со своими волосами и слабо улыбаясь. Я повторяю каждое его действие за исключением того, что говорить у меня совершенно нет сил, – это все Эльза”. Палата – белая коробка, внушающая людям уверенность в том, что они выйдут отсюда и продолжат жить. Здесь нет ничего черного, ведь черный цвет символизирует смерть и пустоту, и мне это кажется забавным: мы все знаем, что Николас при смерти, а если этот факт уже объявлен, то почему бы не добавить сюда целую палитру различных цветов? “Ты был ее первым?” “Нет, у нее был парень до всего этого, – Николас качает головой и сцепляет руки в замок. – Даже до Нью-Йорка”. “Она не отсюда?” Он изучает свои дрожащие и обессиленные пальцы и снова мотает головой. “Нет, она родилась где-то на западе, но, – Ник облизывает губы, – но у нее был там парень, и он…” “Он умер”. Кивок. “Умер от этой… болезни? – я вцепляюсь в свои волосы, как в спасательный трос. – От болезни, которую мы от нее...” Снова кивок. С прижатой ко рту ладонью я поворачиваюсь к окну, ища снаружи что-то, на что можно отвлечься. Меня убьет моя любовь к Эльзе, и это не то чтобы счастливый финал, нет – это финал жалкий и отвратительный. Слышу какой-то звук и, обернувшись назад, вижу, как Николас хлопает ладонью по простыне, и через секунду я уже сижу рядом с ним, прижимая парня к себе. “Ты боишься?” “Нет, – Ник усмехается и тут же заходится кашлем, – вовсе нет. Это того стоило. Эльза была для меня всем”. Я киваю и, напевая что-то себе под нос, играюсь с его пальцами. На коже и под ногтями ни грамма краски. “Она делает тебя счастливее, не так ли? – я вижу, как в глазах Ника проносятся их с Эльзой совместные – и нет – моменты. Сколько раз Николас думал об Эльзе, лежа здесь, на больничной койке, в полном одиночестве? – Она делает тебя лучше”. “Я бы сказал немного по-другому, – он сглатывает. – Рядом с ней ты хочешь быть лучше, чем ты есть. Хочешь выкладываться на полную катушку”. Я киваю. Я помню это. Я всегда была лучше себя обычной, когда была вместе с Эльзой. Я никогда не тупила. Не целовала кого-то без причины. Не была одержимой соплюшкой. Без Эльзы я бесповоротно превратилась в отвратительное нечто. И все, что я могу произнести – это: “Рядом с ней хочется жить”. И Николас обнимает меня своими дрожащими и костлявыми руками-веточками. Николас смотрит на меня своими теряющими цвет глазами, в то время как я вслушиваюсь в монотонный сигнал кардиомонитора. Николас еле-еле дышит – я чувствую его дыхание на своем лице. Николас нежно бормочет: “Тогда живи”. Я смотрю на его бледное лицо, прямо в его глаза. “О чем ты говоришь?” “Я знаю, ты можешь любить ее куда сильнее, Анна, – он ухмыляется, и я чувствую, как он потеет, – я знаю, ты можешь…” “Николас, – заикаясь, я притягиваю его ближе, я хочу почувствовать его тепло, однако его колотит от холода. Он замерзает, – Ник…” “Из-за тебя она вышла за дверь, Анна, – Ник смеется и вновь кашляет, – а это о чем-то да говорит. Она хоть как-то, но доверяет тебе”. “Но ведь ты…” “Какое дело до меня? – он улыбается. Он спокоен. – Я просто хочу, чтобы Эльза хотя бы раз в жизни была счастлива. И она будет. Благодаря тебе”. Я не плачу, ведь слезы потратят то немногое время, что у нас с ним осталось – те переполненные отчаянием минуты, в которое я хочу уместить все, что не сделала и не сказала за все наше время, проведенное вместе. Я повторяю его имя снова и снова, в то время как тело в моих руках холодеет, а в пустеющих глазах все больше виднеется смятение. Ник выглядит таким умиротворенным и в то же время таким живым… и тем страннее то, что скоро я буду прижимать к себе труп. Я не хочу видеть то, как Николас умрет раньше меня. Я не хочу умирать. И все же Николас находится здесь ради Эльзы. И умирает тоже ради Эльзы, как какой-то герой современных сказок. “Я не боюсь Эльзы”. Он кивает. “И я чертовски сильно ее люблю, и… – у меня перехватывает дыхание, – и я смогла вытащить ее наружу из-за того, что была упрямой, ну, ты знаешь. Упрямая, доставучая, надоедливая Анна”. Он ухмыляется и приоткрывает глаза. “Прямо как баран”. “Она сможет вернуть лето. Я верю, что сможет, верю как ни во что другое, просто сейчас она запуталась во всем, но я найду ее и верну, Николас, и ни одна дверь теперь не закроется передо мной, слышишь? Я клянусь, ни одна...” Я вжимаю его в себя и утыкаюсь носом в его шею так сильно, что, кажется, он поперхнулся – однако мне все равно, Господи, я лишь хочу вдохнуть его запах, лишь хочу побыть с ним еще немного; я хочу запомнить, как ощущается его кожа, как слышится его дыхание… Николас Николас Николас Обаятельный куряка с развязанными шнурками. “Только лучшие влюбляются в лучших”. Я улыбаюсь на его шепот, утираю слезы его халатом и наслаждаюсь биением его сердца – и писком кардиомонитора на грани восприятия. “Я найду ее, – клянусь, найду. Клянусь всей душой, всем естеством. Я пытаюсь не дать ему уснуть, держа его за лицо, но он, бледнея все сильнее, проваливается в сон. – Я найду ее и верну домой, хорошо?” Он слабо кивает и закрывает глаза, и на его губах играет слабая улыбка. “Люби ее ради меня”. Я молюсь Богу. Я молюсь Эльзе. Я прошу родителей, что живут так далеко от меня, помочь мне и указать путь. Хоть кто-нибудь может помочь? Хоть кто-нибудь может сделать хоть что-то? Я крепко зажмуриваюсь. Я чувствую Николаса. Я ощущаю его всем, чем только можно, ведь от него исходит нечто потрясающее; он спокоен за себя, он беспокоится за нас, он все понимает – как если бы в последние мгновения своего сна получил ответы на все свои вопросы. Как если бы говорил, что все будет хорошо. Я вижу, как Ханс вбегает в палату, вижу парней, однако я уже окончательно теряю сознание, я одной ногой во сне, и, в конце концов, он меня настигает. Я вырубаюсь. Я спала, пока Николас умирал. И когда я проснулась, естественно, я была уже не в больничной койке. Ко мне сбоку прижимался Ханс. Ставни закрыты, жалюзи опущены, шторы задернуты... что снаружи, что внутри – темно, хоть глаз выколи, и единственные звуки, которые нарушают царящую тишину – это ровное дыхание Ханса здесь и сирены на улице. “Что с Ником?” Я знаю ответ на свой тихий вопрос, как знаю и то, что Ханс спит. Понятия не имею, зачем я это спросила. “Где Эльза, Ханс?” Я встаю с кровати, накидываю на плечи одну из курток Ханса, которая мне велика, надеваю старые ботинки Николаса и выхожу на улицу, к китайскому ресторанчику; снег падает крайне медленно и… сдержанно, что ли? Он почти что висит в воздухе. Я думаю, это скорбь Эльзы. А я так и не поплакала по-человечески. Пялюсь бессмысленно на тротуар, чувствую запах готовящейся позади меня китайской еды, замечаю курящую на обочине женщину и прошу ее затянуться. И когда она протягивает мне сигарету, то я неожиданно осознаю, что стою ровно на том же месте, где мы с Ником курили в последний раз, и – нет, я не начинаю плакать; по какой-то отвратительной причине – я смеюсь. Все кажется настолько чуждым, что, возможно, я скоро проснусь от этого сна и пойму, что с Николасом все в порядке. Я найду его рисующим в апартаментах, что находится вверх по лестнице. Или же он будет мыть палитру в раковине. Или же подрисовывать что-то здесь и там, показывая, насколько он гениален. А теперь я плачу. Я плачу, потому что Николас – человек, который всей душой любил цвет – не заслужил умереть в белой больничной палате. Как и не заслужил умереть с полностью белыми волосами. Выпускаю дым в ночь. “Этот дым напоминает мне кое о ком, – говорю я, вслушиваясь в шум машин, а также в гомон немногочисленных людей вокруг; затем я всматриваюсь в сигарету в моих пальцах, возвращаю эту сигарету обратно и шепчу, – правда, теперь все они мертвы”.