You Are

Примечание от автора Да, как видите, я никак не определюсь. ЭТО НЕ ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА. Будет еще одна и эпилог. Спасибо вам за все, чуваки! Просыпаюсь от того, что кто-то стучит в дверь, и, разумеется, это Эльза. Только у нее такой стук: приятный, яркий, простой... как и все, что с ней связано. “Что такое? – коридорная лампочка бьет прямо по глазам, и я щурюсь, стараясь не пялиться на соседку, на которой снова была лишь футболка. – Кошмар?” Эльза кивает, после чего я беру ее за руку и веду в спальню, где всю оставшуюся ночь мы спим в объятиях друг друга – правда, перед тем, как мы провалились в глубокий сон, я кое-что спросила, играясь со светлыми волосами Эльзы и успокаивающе гладя ее по голове и щекам. “Они же тебе уже давно не снились. Что-то случилось?” “Нет, – она пожимает плечами и вздыхает в подушку, – они просто то снятся, то нет”. “Один и тот же сон, да?” “Каждый чертов раз”. Мы смотрим друг на друга, и эти губы напротив чуть ли не соблазняют меня их поцеловать. “А что тебе снится? – осторожно интересуюсь я. – Не держи в себе, прошу”. Эльза колеблется между тем, чтобы снова отмолчаться, и тем, чтобы, наконец, рассказать. Это видно по тому, как ее губы становятся все более искусанными, как ее глаза бегают туда и обратно, изучая мое лицо… изучая мою возможную реакцию на то, что она скажет. “Ну, мне снится, что у меня есть… некие силы”. “Как умение летать? – киваю в ответ. – Да, знакомо, и…” “Нет, – Эльзу едва слышно, и все же в ее робком голосе легко разбираются нотки безумного страха. – Нет, не такие… обычные”. Вновь киваю, вслушиваясь в тяжелое дыхание. “Лед. Я повелеваю льдом… во сне, естественно”. “Естественно”. “И… Начало каждый раз одинаковое. Ты и я, моя комната. Мы смеемся. Но… – Эльза отводит взгляд, будто не в силах смотреть на меня и говорить одновременно, и продолжает, глядя в потолок и ковыряя ногти. – Но потом обязательно случается какая-то фигня, и я… я… – она зажмуривает глаза. – И тебе больно. И в конце каждого кошмара ты…” “Ну, я уверена, что все не так уж и плохо…” “Ты умираешь. Ты всегда умираешь”. Будто издали слышу свой нервный смех и дрожащий голос, пытающийся успокоить Эльзу. Ее трясет. Может, она даже плачет, стараясь, чтобы я не услышала. Снимаю с себя свитер и неряшливо надеваю его на нее; силком продеваю ее руки в рукава, поправляю взъерошенную прическу и тепло улыбаюсь, в то время как она застенчиво утирает слезы. “Это не по-настоящему. Это всего лишь сон. Я все еще здесь, видишь? – я беру ее за руки и кладу их на свои теплые щеки – мол, я жива и здорова. Затем я легонько тычу Эльзу в живот. Она усмехается и сворачивается в клубочек, я же ложусь позади нее, обнимая и утыкаясь лицом ей в спину. – Я всегда буду здесь”. Через секунду я уже спала, поэтому ответа так и не услышала.

***

Не услышала, однако теперь, вспоминая тот вечер, я знаю, что ответила Эльза – как знаю и то, что мое желание поцеловать ее окончилось крайне плачевно. “Но буду ли я?” Я никогда не задумывалась над тем, насколько точно ее сны могут совпасть с реальностью. Над тем, что ее сны и кошмары окажутся правдой. Я умираю. Медленно, но неотвратимо. С каждым днем – а прошла неделя со смерти Николаса – мои волосы белеют все сильнее, я чуть легче переношу холод. В апартаментах на третьем этаже перестали пить и веселиться. А Ханс даже бросил курить. Он больше ничего не планирует наперед. Большую часть времени он просто спит. Он спит практически все время; думаю, это оттого, что в его снах Ник все еще жив. Я помогаю Кристоффу со сборами. Он возвращается домой – кажется, тоска по родине, наконец, пересилила как ненависть парня по отношению к саморазрушению Ханса, так и желание удержать его от всего этого, и я могу его понять. После такой-то нервотрепки последних дней… Крис кидает мне свитер и просит его надеть, отчего я бросаю на него недоуменный взгляд. “Ты дрожишь”. Натягиваю пахнущую парнем шерсть на себя – естественно, свитер мне велик. “Так, и ты предлагаешь стоять потом на платформе и засовывать этот свитер тебе обратно в чемо…” “Оставь себе, – он улыбается, возобновляя сборы, и я улыбаюсь в ответ. – На память обо мне”. “Даже не думай откосить от визитов”. Тишина. Он складывает футболку. “Об Эльзе никаких новостей?” “Нет”. “Она же не говорила, куда конкретно на юг собирается?” “Нет, – меня коробит от мыслей об этом. – Скорее всего, как можно дальше отсюда”. Во вновь воцарившейся тишине продолжаем пихать вещи в его ручной чемодан, а когда мы заканчиваем, я тащу парня на улицу, к китайскому ресторанчику, где протягиваю ему сигарету. “И последнее”. “Которое также станет началом чего-то нового”. Пожимаю плечами и учу Кристоффа курить; он затягивается, кашляет, я смеюсь над ним – вот оно, счастье! – и мы просто дымим. Правда, время от времени я искоса смотрю на балкон над нами. На балкон Ханса. “Будешь прощаться с ним?” “Если добудимся его, то конечно”. Я вновь пожимаю плечами. Этот жест, кажется, уже стал моим постоянным спутником, ведь теперь моя жизнь полна сомнений. Никогда не думала, что меня будет радовать осознание того, что на следующей неделе у меня начинаются занятия – хоть в этом я нахожу какую-то определенность. Вру. Определенность есть и в том, что теперь по утрам мне нужно будет покупать только один стаканчик кофе. “Ну ты чего? – Кристофф гладит меня по спине. – Не плачь”. Киваю и утираю слезы. “Давай тогда просто зайдем к нему напоследок”. Мы поднимаемся обратно на третий этаж. Здесь холодно, чисто и опрятно… будто все замерзло во времени, и это до боли похоже на апартаменты Эльзы: такая же тишина, строгость и неприветливость. Тут нет тепла. Нет уюта. Нет ничего, что было обычно: ни бегающих туда-обратно по делам парней, ни шума нескольких разговоров сразу, ни запаха еды в воздухе. И смех здесь тоже больше не звучит. Такое чувство, будто сами апартаменты, что вверх по лестнице, скорбят по Николасу – Николасу, который рисовал здесь, жил и спал. Его мазки на всех стенах. Его запах до сих пор щекочет ноздри. Он был здесь, он когда-то стоял на том же полу, по которому я сейчас тревожно иду. Он жил, дышал и был. “Ханс все там же?” “Да, у Ника”. Мы тихо стучимся в дверь и, когда никто не отвечает, открываем ее и видим спящего и свернувшегося в клубок Ханса, и сейчас, со своей торчащей из-под одеял рыже-золотой макушкой, он как никогда похож на маленького ребенка. Нежно глажу его по волосам, шепотом зову его по имени… он просыпается. Налитые кровью глаза с мешками под ними, спутавшиеся, как оказывается, локоны – он просто никакой. Он полностью разбит. “Как насчет того, – шепчу я, – чтобы вместе проводить Кристоффа?” Ханс смотрит мне за спину, видит стоящего там и готового уезжать кузена, поднимается и заключает его в крепкие объятия. Они стоят, обнимая друг друга, и я хочу просто выскользнуть отсюда, однако вместо этого, наоборот, пытаюсь раствориться в этой комнате, как и всегда за последнюю неделю, ведь здесь так по-николасовски: повсюду лежат его краски, его вещи… пыль. Как будто прошло уже несколько лет. “Ты не обязан, по правде говоря, – это Кристофф бормочет, похлопывая Ханса по спине. – Честно говорю, чувак”. Ханс лишь кивает и опускается обратно на кровать. Такое ощущение, что он где-то далеко отсюда, настолько потерянно и задумчиво он выглядит. “Анна? Ты уже нашла Эльзу?” “Эм… – кидаю на него недоуменный взгляд. – Не думала, что услышу это от…” “Потому что я так и не нашел”. Ханс сцепляет пальцы в замок; на его лбу блестят капли пота, а в глазах пылает ненависть. Кажется, я была неправа: он просто не может не планировать наперед. “Насколько же сильно ты ее ненавидишь?” В моем осторожном вопросе нет ни капли осуждения, но в наступившей тишине можно физически ощутить напряжение. “Ты тоже умираешь, – слышу его бормотание, – прямо как Николас”. И это имя звучит странно. Будто что-то прошедшее. “Я… – стараюсь успокоиться, глубоко вдыхая и выдыхая, однако это не помогает: факт, что мои волосы белеют все сильнее, а мигрени усиливаются, остается фактом. – Я в порядке”. “Ты вообще видела себя? – он вскакивает и обхватывает мое лицо своими руками. – Анна, ради всего святого, не оставляй меня…” “Ханс, я…” Я оказываюсь в его крепких объятиях и чувствую шокированный взгляд Кристоффа, направленный на нас. “Я не вынесу двух смертей, это просто несправедливо…” “Я в порядке, Ханс, – обнимаю парня в ответ и баюкаю, – смотри, я прямо здесь”. Естественно, я его не убедила; скажу больше, кажется, он только сильнее разозлился. Объятия становятся крепче, будто он хочет спрятать меня от всего мира и спасти – будто бы нет моих полностью белых волос и нет лжи самому себе, что я не умру. “Ханс, – Кристофф отмирает, – почему ты все еще ищешь Эльзу? Оставь это”. “Этот… – Ханс запинается, – она убила Ника”. “Она не уби…” “Убила, – меня выпускают из объятий, и Ханс, шипя, как змея, практически вплотную подходит к кузену. – Прикончила. Называй, как хочешь”. “Она не хотела этого! – а это уже я. – Она ведь не знала, что делает!” “Она прекрасно знала! Знала и рассказала обо всем Нику! Знала и…” В горле мигом возникает ком. Мне Эльза ничего не рассказала. Вот почему она месяцами не выходила за дверь. Вот почему она всегда соблюдала грань в нашем тесном общении. Вот почему она в тот день меня не поцеловала. Вот почему она боялась видеть меня, боялась смотреть на меня – каждое мгновение, проведенное со мной, было еще и мгновением ненависти к самой себе и своим потрясающим способностям. Я буквально была бомбой замедленного действия. “Я говорил ему забыть свои чувства к ней – точно так же, как говорил и тебе, Анна – но… – Ханс принимается грызть ноготь на большом пальце. – Вы же как бараны”. “Анна не знала, – Кристофф вновь вмешивается, однако Ханс его отталкивает, – а ты, если уж начистоту, мог бы объясняться яснее вместо того, чтобы сговариваться со мной и…” Парни бешено смотрят друг на друга; Ханс напрягается и выпрямляется во весь рост, а Кристофф же, наоборот, тупит взгляд. Они скрывают что-то еще. Не могу поверить, что я поняла это только сейчас. И тогда… “А зачем Кристофф приехал сюда на самом деле?” Тишина. “Вы с самого начала договорились, что Кристофф будет с Эльзой, да? И тогда, когда я тебя подколола, вы врали мне, я права? – меня трясет. Я боюсь, чертовски боюсь узнать ответ. – Ханс, зачем…” “Не договаривались. Незачем”. “Зачем, – еле слышно бормочет Кристофф. – Всем уже понятно, что я тут не просто так…” “Кристофф, пожалуйста, – Ханс снова переходит на шипение, – заткнись нахуй”. Снова тишина. Я шагаю назад, отчего натыкаюсь на шифоньер Николаса – вздрагиваю от неожиданности – а затем беру себя в руки. “Ты хотел сделать ей больно?” “Что? Нет!” “Не физически”. “Ну, – Ханс что, смущается? – может, психически…” Лучше бы он молчал. “Ах ты!.. – я взрываюсь, как нарыв. – Как будто у нее и без того нет проблем с головой! Ты… ты ебанулся? – я задыхаюсь, я хочу убраться из этой комнаты, я хочу убраться из комнаты Николаса. Он мертв. Он, вашу мать, мертв. Почему мы вообще здесь? Я вижу образ его мертвого и холодного лица, смотрящего прямо на меня; вижу его самого, мертвого и сидящего за своим мольбертом. – Она заперла себя за кучей замков, потому что с ее силами она просто слишком напугана, чтобы быть счастливой и свободной… – я тру глаза. – Господи, что с тобой, блять, не так?” Я вылетаю из комнаты, однако в холодной гостиной Ханс нагоняет меня и хватает за руку. Звенит пощечина – я ударила его. Должно быть, останется след. “Она такая добрая и прелестная девушка, которой просто нужна помощь, а вы… вы… – я смотрю сквозь балконное окно. Фонари не горят; единственный свет на улице – тот, что пробивается сквозь тучи, и я просто ненавижу это отвратительное давящее чувство. Меня начинает потряхивать – от страха, печали, чувства вины. – Она там, среди этой чертовой бури, а мы ее до сих пор так и не нашли!” “У меня умер брат! – Ханс орет. – Если я не трачу все свое время на поиски какой-то ебано…” “Твой брат хотел, чтобы мы нашли ее!” Кристофф все это время стоит в дверях в комнату Ника, будто маленький ребенок. В последнее время мы все как малые дети; мы будто вернулись в прошлое, потому что Ханс вновь грызет ногти, а я играюсь со своими волосами. Мы дети, оставленные без присмотра, хотя он бы нам не помешал… как и помощь. Но никто не может нам помочь, так что мы продолжаем стремительно падать все глубже и глубже в бездну. “Он любил ее! – мне не хватает воздуха. – И даже сейчас, уверена, по-прежнему любит!” “Посмотри на себя! Если неделю назад ты еще могла ходить по такой погоде, то теперь ты просто не можешь пойти бродить по…” “Могу. И пойду”. “Но она опасна!” “Мне наплевать!” Мы пилим друг друга взглядами. Слова не нужны, если можно спорить мысленно, и лишь по бешено моргающим глазам и тяжелому дыханию можно понять: Ханс полон раскаяния, а я полна злости – полна настолько, что даже здраво думать не могу. Моя голова меня буквально убивает. “Его последние слова были ведь о ней, да? – бормочет он. – Об этом монс…” “Не смей! Не смей так ее называть! – палец упирается Хансу в грудь. Я в бешенстве. – Единственный монстр здесь – ты, Ханс! Как был, так и остался!” Пытаюсь унять ходящие ходуном руки. “Она нихрена не сделала тебе. По крайней мере, не с умыслом, – сил не хватает даже на дыхание, – а ты ее на ноль помножил”. Абсолютная тишина. Я замечаю парней, попрятавшихся по разным углам и смотрящих на нас, и почти не узнаю их: лица столь же белые, как и снег за окном, а под глазами – мешки, такие же, как и у Ханса. Глубокие, темно-фиолетовые мешки. Они испуганы. Они в ужасе. Из-за меня. Я отвратительна. “Пошли, Кристофф, – хрипло шепчу я, – отвезем тебя домой”. Он кивает, подхватывает чемодан и, шаркая, следует за мной, и мы оставляем Ханса и братьев в их холодных и неприветливых апартаментах. “Слушай, – когда мы, наконец, ловим такси, я оборачиваюсь к парню, – а если честно, зачем ты приезжал?” “Да как Ханс и говорил тебе, – он пожимает плечами. – Начать встречаться с Эльзой”. “Но зачем?” “Чтобы внушить, что если она навсегда останется за дверью, то так будет лучше… для всех”. Я молча смотрю на падающий снег – Эльза снова рядом со мной, и будто со всех сторон сразу – после чего вяло забираюсь в такси, кивая держащему дверь парню… … как вдруг на меня накатывает слабость. “Господи… – Кристофф помогает сесть и садится сам, придвигаясь ближе ко мне, – Господи, Анна, твои…” В панике ловлю свое отражение в зеркале заднего вида – они все белые. Совсем как у Николаса. Вот только они побелели гораздо, гораздо быстрее, чем у него, так что умереть я могу… прямо сегодня… “Охре…” В окно такси стучится Ханс, и на свету он выглядит еще хуже. Кристофф открывает дверь, парень забирается внутрь и ерошит волосы кузена. На нем даже куртки нет – должно быть, он договорился сам с собой в самый последний миг. “Я не могу отпустить тебя, не попрощавшись” Никто из нас не улыбается, ведь прощаемся мы не на веселой ноте. Даже горькой радости здесь нет. Одна горечь. К тому моменту, как мы подъехали к железнодорожному вокзалу, я уже несколько раз не чувствовала своих ног. Я замерзаю. Холод буквально адский: мне кажется, будто все мое нутро в огне. Чувствую, как Ханс осторожно приобнимает меня за плечи, и смотрит на меня так, будто прекрасно знает, как я себя чувствую; будто он уже проходил через все это, но только с Николасом. Я устало улыбаюсь ему. Наше бессловесное общение – наша ложь друг другу – продолжается. “Все будет хорошо”. “Разумеется”. Улыбаемся – на этот раз вымученно и фальшиво. Какое-то время назад мы убить друг друга были готовы, а сейчас, честно говоря, у меня нет сил, чтобы снова с ним спорить. Меня ощутимо потряхивает; должно быть, я выгляжу, как минимум, странно во всех этих свитерах и куртках. Впрочем, они не особо хорошо меня спасают. А затем Кристофф ведет нас к нужной платформе. Естественно, мы ожидаем поезд на улице, и каждая минута на морозе для меня подобна пытке: пальцы немеют все сильнее, ноги дрожат все заметнее; кажется, я не падаю лишь благодаря Хансу, который не то обнимает меня, не то уже тупо держит. Наконец, возле нас останавливается поезд, и Кристофф, наблюдавший за его ходом, поворачивается к нам. Больше чем уверена: мы выглядим по-настоящему жалко. Беловолосая, замерзающая, умирающая девушка и обнимающий ее манипулятивный ребенок-переросток, оставшийся без любимого старшего брата. Я представляю себе, какими нас сейчас видит Кристофф. Обоих потряхивает, оба замерзли, оба больны, слабы и повержены. Мы помножены на ноль. “Я не могу уехать… – он трет глаза. – Господи, я не могу оставить вас в таком состоянии!” Он срывает с себя шапку и старательно надевает ее на меня, а затем одной рукой прижимает к себе Ханса; тот просто утыкается ему в плечо. Ханс устал. Чертовски устал. Внезапно Ханс поднимает взгляд на Кристоффа, и я слышу его шепот. “Анна умирает”. Я умираю. Я умираю. Я умираю. “Почему мы ведем себя так, будто в этом нет ничего страшного?..” “Она не умрет, – Кристофф искоса глядит на меня, – не умрет…” Мои уши замерзли настолько, что я едва слышу, о чем они там говорят, а губы практически примерзли друг к другу. И даже если бы это было не так, у меня все равно нет сил, чтобы говорить. “Ник мертв. Анна следующая. Ты…” “С ней все будет хорошо”. “Кристофф, мне страшно до усрачки, – меня притягивают еще ближе. – Мы должны… мы должны найти Эльзу и избавиться от нее… Возможно, это поможет все исправить…” “Ханс, – еле слышу шипение Кристоффа, – мы не можем просто взять и загубить чью-то жизнь”. “Она разрушила жизнь Анны!” Мой голос дрожит, когда я нахожу в себе силы заговорить, то и дело прерываясь, чтобы сделать вздох. “Я… я позволила ей… позволила разрушить мою жизнь, – скидываю его руку с себя, – и если я должна… должна разрушить ее окончательно… да будет так…” Я присаживаюсь на освободившиеся сиденья и смотрю на свои дрожащие руки. “... я должна найти ее. Ради Николаса. Ради себя. Ради нее. Я должна спасти ее”. “Ты с ума сошла? – Ханс срывается на крик. – А кто тебя спасет?!” “Какое дело до меня?” Я дрожу. Я откидываюсь на спинку, пытаясь выглядеть более-менее в порядке. Выглядеть так, будто я не умираю прямо у них на глазах. Я чувствую это. Здесь так холодно… пока смерть не постучит в дверь, нельзя по-настоящему понять, как сильно мы любим тепло. Люди теплые. Люди живые и здоровые – мы живые и здоровые. Цените каждый вдох. Цените все и сразу. “Да ты же сейчас умрешь!” Ханс тянется ко мне, однако я бью его по рукам. “Ну, тогда мне лучше поскорее найти ее, потому что я хочу, чтобы последнее, что я сказала, что видела – да вообще последнее все в этой гребаной жизни – было связано с Эльзой!” И затем… Я вижу ее. Эльза. На другой стороне платформы. Она садится в поезд. Она уезжает на юг. Она уезжает навсегда. Она уезжает туда, где, по ее мнению, ей самое место. Разве она не знает, что ее место рядом со мной? Разве она не знает, что я жить не могу без нее? Она вообще знает что-нибудь – конечно, знает. Она прекрасно знает математику; она знает, как на метро добираться туда, куда нужно, не имея под рукой карты; знает, как писать, читать, как кататься на скейтборде или велосипеде, как играть в любой вид спорта, начиная от бейсбола и заканчивая баскетболом; знает, куда идти, где быть, как подмечать детали, как сделать так, чтобы тебя заметили или не замечали совсем. Она знает все. Эльза – гений. Она знает о каждой мелочи, о каждой детали, что только существует в этом мире. Но она не знает о моей безграничной любви к ней, о моем благоговении. Мое сердце трепещет от одного ее касания, от одного ее имени... не говоря уже о том, что воспоминание о нашем – моем – пьяном с ней поцелуе буквально сводит меня с ума. Ведь каждую ночь с того момента, как Эльза спала в моей постели – и пусть это длилось всего четверо суток – я ворочаюсь без сна в окружении ее запаха. Не находя себе покоя, я смотрела на ее телефон и задавала себе один-единственный вопрос: был ли мой номер единственным в ее телефонной книге? Когда я пересекала порог ее апартаментов, я не могла думать ни о чем другом, кроме как о ней. Благодаря Эльзе я чувствую себя свободной. Сильной. В ее присутствии я обретаю все то, чего не получила при рождении. Она – мой город. Мои краски. Мой цвет. Николас обожал цвета, и теперь я знаю, почему. Сама Эльза – это цвет. Она – самый теплый красный и самый холодный голубой. Она – раковина, в которую слили всю палитру. Она – небоскребы, что вокруг меня, фонарные столбы, под которыми я хожу ночью, и тротуары, по которым брожу днем. Она мое все. Мое абсолютное все. “Анна…” “Я люблю ее”. Признание звучит так, будто я только что поняла, что есть бесконечность. Или синий цвет. Или как выглядят врата в Рай. Я признаюсь, и все встает на свои места. Занятия будут проще, если рядом будет Эльза. Бурю можно остановить, если рядом будет Эльза. Жизнь может стать прекрасной, если рядом будет Эльза. Я могу горы свернуть, когда она рядом со мной, когда она говорит со мной или когда она просто смотрит на меня. Я слышу, как голос в голове, похожий на ее, говорит идти за ней. Я слышу, как голос в голове, похожий на голос Ника, говорит мне бежать за ней. Потому что я люблю ее. И я собираю в кулак все силы, всю волю, и я встаю, я отталкиваю с дороги людей, я бегу к уже сигналящему поезду. Мимо меня проносятся все цвета на свете, а я вижу лишь медленно закрывающиеся передо мной двери… … и на последнем издыхании, в последнюю секунду, в последнее все я влетаю в поезд, а через миг за мной захлопываются и двери. Ханс и Кристофф остаются снаружи, они зовут меня, они что-то кричат мне; мою куртку защемило дверями, так что я снимаю ее и, дрожащая, посылаю им самую радостную улыбку из всех. Одними губами я говорю им, что я в порядке; Кристофф останавливается, а Ханс продолжает бежать за поездом, пытаясь не отстать, однако вскоре мы уже уезжаем со станции и оставляем парней на платформе. Я поворачиваюсь. Я смотрю на Эльзу, которая смотрит на меня, широко распахнув глаза. На ней моя куртка. Она переводит взгляд на мои волосы. Я чувствую, как все цвета, что есть в мире, начинают наполнять меня, как каждый удар сердца разносит их во все клетки моего тела, и с каждым рваным вдохом и выдохом я чувствую их все сильнее. Я бесконечно счастлива. Мне бесконечно больно, но это приятная боль. Режущая, щемящая и такая прекрасная. “Я нашла тебя, Эльза, – бормочу я. – И если ты опять начнешь убегать, то я найду тебя снова”.