You Are

Примечание от автора Я хочу поблагодарить всех тех, кто в течение всех этих недель читал эту работу и дарил столь важную для меня поддержку. Этот фик частично основан на моих собственных чувствах, и я надеюсь, что в итоге мне удалось найти верные слова для описания Нью-Йорка, любви и неправильного выбора. Прошу, наслаждайтесь последней главой “You Are”. И спасибо всем вам. “Это Ханс”. Эльза, на которой сейчас в основном мои вещи, поднимает взгляд от меню и дарит парню приятную улыбку. Она выглядит просто изумительно – как и всегда – разве что нервничает чуть сильнее обычного… хотя этого и не понять, пока она молчит. “Эльза”. Ханс молча смотрит на нее с высоты своего роста. Типичное его поведение с незнакомцами: наблюдение и подмечание недостатков. Он изучает Эльзу, пытается понять, из-за чего она так улыбается, с чего бы на ней футболка с моей любимой группой и почему она сидит, словно аршин проглотив? “Приятно познакомиться”. Они улыбаются. “Вот бы кто-нибудь еще принес кофе, – я игриво показываю парню язык, – желательно – прямо сейчас”. “Если ты так его хочешь, – Ханс пожимает плечами, – то этим человеком будешь ты. Пошли к стойке”. И я иду за ним к кофейному автомату, тихо бурча про себя; вот он нажимает какие-то кнопки, что-то вставляет внутрь, наливает нам, наконец-то, кофе, и все это время Ханс оглядывается на Эльзу так, будто она вонзит ему нож в спину или убежит, если он не будет ее видеть. Так, будто она – опасный зверь в незапертой клетке. “Так это и есть… – он пилит ее взглядом, и в его широко распахнутых глазах практически ясно читается злость, – это и есть Снежная Королева?” “Да, – бормочу я, делая глоток и проверяя, точно ли кофе Эльзы холодный. – Не знаю, почему вы все ее так ненавидите, но…” “Она чужая, – медленно выдыхает Ханс, – мы ее почти что не знаем…” Я сплевываю кофе обратно в чашку. Господи, он отвратительный. “Николас знал ее. Почему бы тебе просто не спросить…” “Нет, – бубнит он себе под нос, а затем мы оба отмечаем, как мы поменялись в диалоге ролями, и Ханс умело выворачивается, – Ник ее не зна…” “Знаешь, он тоже ее боялся, – мягко говорю я. – Он много что рассказал мне о ней”. Ханс принимается протирать стойку; его глаза мечутся от меня к Эльзе и обратно. “Ну, что еще сказать, – парень пожимает плечами и повторяет, – она чужая”. “Так или иначе, – я забираю чашку Эльзы, – теперь я провожу с ней почти все свое время, так что будь готов видеть ее чаще”. “Да ты издеваешься, – Ханс стонет. – Она теперь одна из нас?” “Нет никаких «нас»”. “Есть”. Я пилю Ханса взглядом. “Абсолютно точно нет. Скорее уж, «мы» есть у нас с Эльзой, у тебя же есть твои братья…” Я соскакиваю с темы. Мы расстались год назад; теперь, когда у меня есть Эльза, я не так сильно скучаю по нему, однако в последнее время складывается ощущение, что он усердно ищет моего общения: зовет потусоваться или просто встретиться, часто проведывает меня сам… он хочет, чтобы все было так же, как и раньше. А вот в мои собственные планы это точно не входит. “Да, – бормочет он, – я вижу, как обстоят дела”. Я думаю, что он прикалывается, так что возвращаюсь к столу. Но он не прикалывался.

***

Вагон качается так сильно, что я хватаюсь за ближайший поручень, лишь бы только не упасть. Без куртки начинаю замерзать еще сильнее, и боюсь представить, как же мне будет холодно, если я когда-нибудь выйду из поезда. Впрочем, это не имеет значения. Сейчас меня волнует Эльза и только Эльза. Я смотрю на нее сквозь межвагонные двери: фигура напротив меня недвижима и напряжена, и от напряжения ее руки сминают мою старую куртку, вцепляются в нее так, будто это костыль. Я чувствую ее взгляд на своих волосах. Я почти физически ощущаю, как ее чувство вины, ее безграничный страх и снедающая ее сердце боль затапливают все вокруг. А затем она бросается прочь от меня. Никто никогда не говорил, что любовь к Эльзе будет легкой, так что я из последних сил открываю дверь и заставляю себя бежать за ней. Я продрогла до костей, а мои пальцы… ах, я замечаю, как вокруг запястий начинают танцевать снежинки. Я напугана. Я в панике. Я в ужасе. Мне больно. Мне мучительно больно. Мне кажется, что кончики моих пальцев вот-вот с хрустом отломятся, однако меня переполняют решимость и вера. “Эльза, подожди!” Она останавливается от моего крика и оборачивается. “Чем ближе ты подбираешься, тем больнее”. Я не знаю, говорит ли она о той невыносимой боли, что я испытываю, или о своих слезах, что душат ее напополам с испытываемым ею водоворотом чувств, но знаю, что она, хлопнув дверью, переходит в следующий вагон. Я иду следом. Я следую за ней. Я преследую ее. Я буквально иду за ней след в след – точнее, ползу, в то время как она бежит. Я цепляюсь за каждый поручень, за каждую спинку кресла в попытках нагнать Эльзу; меня колотит, мне кажется, что вагоны намного длиннее, чем обычно. “Куда бы ты не пошла, я пойду за тобой! – я хлопаю очередной дверью. – Эльза, ты не убежишь от меня!” “Я буду пытаться!” Она вновь убегает. Я вновь иду следом. Ноги пылают. Руки в огне. Глаза слезятся от нестерпимой боли. Я бормочу, я шепчу одно лишь слово. “Пожалуйста…” А потом, благодаря какой-то неведомой силе или, может, божественной милости, я тоже бегу. Я бегу за Эльзой, и на этот раз она не сбежит. Она больше не бросит меня, ни сейчас, ни когда-либо впредь. Я ей этого просто не позволю. Ботанье наших ботинок разносится по всему поезду, как и шум хлопающих туда-сюда дверей. Стук колес поезда дает мне силы. Я – паровоз внутри электрички. Люди шарахаются от нас, как от пуль; мы перепрыгиваем и протискиваемся через все, что встает у нас на пути, отчего позади нас валяются десятки сбитых и упавших сумок; я медленно нагоняю ее, и в какой-то момент я уже могу прочесть надпись на ее – моей – куртке. “Да остановись же ты!” Я нагоняю ее в гармошке. Эльза лихорадочно пытается открыть очередную дверь, однако я уже рядом; мои руки обвиваются вокруг ее талии, а нос глубоко зарывается в мой собственный запах, перемешанный с ее. А через миг меня накрывает невыносимая боль от моей пробежки. “Прошу тебя, остановись, – на выдохе шепчу Эльзе в спину. Никогда еще мой голос не звучал так слабо, – ну пожалуйста…” “Почему ты не можешь оставить меня в покое?! – она пытается вырваться из моей хватки. – Почему ты меня не слушаешь? Не ходи за мной!” “Я ничего не могу с собой поделать, – с улыбкой прячусь в отворотах парки, – Господи, ты же знаешь, что не могу…” Эльза в ярости. Она отталкивает меня, и мы, наконец, можем вздохнуть полной грудью, стоя в этой тесной гармошке; правда, наше тяжелое дыхание по-прежнему разбавляется грохотом колес. Всевозможные огни, мелькающие в окнах, отражаются и играют на наших лицах – так же, как отражаются и наши отвратительные, кошмарные изъяны. Эльза бессильно царапает стекло, и под кончиками ее пальцев начинает расползаться лед. “Я… – она то и дело запинается, – я опасна”. “Меня это не волнует”. “А должно! – она смотрит на мои волосы, потом – на мои же руки... Эльза зажимает себе рот, и в воздухе разливается ее жажда убить в себе все чувства. – Но… но почему… почему так быстро?” Бессильно пытаюсь встать хоть немного ровнее под взглядом этих наблюдающих и изучающих глаз, в которых плещется ужас. “Просто я люблю тебя гораздо сильнее, – шмыгаю носом. – Даже сильнее Николаса”. Мы стоим в тишине и пытаемся – обе! – по-настоящему осознать то, что я только что так ясно и так бережно сказала. Я улыбаюсь. Меня трясет, меня колотит, я еле-еле стою на ногах, и все же я улыбаюсь, ведь, видит Бог, я люблю Эльзу. “Посмотри на себя, – наконец, бормочет она, – посмотри на свои волосы, я… – она пытается сдержать слезы, – это ведь я сделала”. “Не ты, – качаю головой, – и в принципе никто. Это…” “Скажи, Николас так же выглядел?” Меня будто обухом по голове приложили. Я не могу сказать ни единого слова. Я в панике оттого, что Эльза упомянула Ника. “Я навещала его, – она заламывает дрожащие руки, – навещала, но никогда не заходила к нему… Я знала, что если зайду, то… – Эльза отворачивается, крепко зажмуривает глаза, а ее дыхание срывается, и это напряжение давит и давит… Это невыносимо, – то ему станет только хуже”. “Эльза”. “Я знала, что так будет, и все же… – она вцепляется в косу и начинает играться с ней. Ей страшно. Все, к чему она прикасается, мгновенно покрывается льдом, и этот лед трещит вокруг нас. Я понимаю, что она запросто может целиком заморозить поезд, – и все же все равно поцеловала тебя. Не смогла остановиться. Не смогла удержать себя в руках. И теперь…” Она растворяется в себе. Я беспомощно смотрю на то, как Эльза зажимает себе рот, пытаясь восстановить дыхание, пытаясь не дать рыданиям, что терзали ее, вырваться наружу; я смотрю на то, как она жмурит глаза, пытаясь не видеть меня – не видеть еще одного ходячего мертвеца и еще один свой просчет. “И теперь…” У нее нет сил сказать это. “Эльза, пожалуйста, – я тянусь к ней в попытке коснуться ее, обнять, убрать руки от ее лица. Ее с головой накрывают паника и истерика, – Эльза, просто успокойся”. “Успокоиться?” Вот оно. Прямо на моих глазах ее окончательно ломает, и ее лицо, когда-то такое нежное, моментально становится жестким и холодным; это месяцы – нет, годы угрызений совести и страданий, которые теперь видны в каждом вздохе Эльзы, в каждом ее моргании. “Анна, я не могу успокоиться уже четыре года! – она вновь зажмуривается и обхватывает голову руками. – Я не могу быть спокойной, когда я… я – монстр, Анна!” “Ты не монстр! – я кричу, я хочу схватить ее, притянуть к себе и снова сделать своей… если она вообще когда-либо была моей. – Эльза, пожалуйста…” “Твои руки. Они…” “Все хорошо, – бормочу я, держа ее лицо в кончиках своих пальцев, – прошу тебя, не уходи”. “Я должна”. “Почему ты должна?” “Я убиваю тебя!” “Ты можешь это остановить!” “Я не знаю…” “Я знаю, что можешь! Эльза, ты невероятна, – я прижимаю ее к себе, держа ее сжатые в кулаки руки в своих холодных ладонях, – ты бесподобна, ты можешь сотворить все, что только придет тебе в голову, и… и я не боюсь! Мы вместе поймем, как работают твои силы, вместе, слы...” “Как мы можем что-то вместе понять, когда ты одной ногой в могиле?!”

***

Не помню, сколько мы пролежали на крыше, но в какой-то момент я меняю позу, от чего мои ноги свешиваются с карнизе, и, отставив напиток, погружаюсь в мысли. Эльза спокойно сидит рядом со мной, скрестив ноги и зажав меж ними руки; ловлю ее любопытствующий взгляд – взгляд, будто я для нее все – и моментально краснею. Эта девушка – будто какой-то древний манускрипт или ходячая загадка, которые мне никогда не удастся разгадать. Самое главное в Эльзе – ее широко раскрытые глаза. Возможно, даже слишком широко. Их пристальный взгляд пронизывает насквозь, и прямо сейчас, глядя в эти глаза, я точно могу сказать, что она думает именно обо мне; думает и изо всех сил пытается понять меня… точно так же, как пытаюсь понять ее я. Мы можем смотреть друг на друга хоть сутки, хоть год – да хоть вечность! Я считаю еле заметные бледные веснушки, что рассыпаны по ее щекам, а затем пытаюсь сравнить зеленый отблеск в голубых глазах напротив с тем зеленым, что однажды видела на одной из картин Николаса. Это интересный оттенок: не трава, но и не типичный изумруд, который я вижу каждый день в лицах прохожих; он гораздо более живой, и этот цвет волнами плещется как в глазах Эльзы, так и в глазах той девушки с картины. “Что такое?” Я резко сглатываю, качаю головой в ответ на ее нежную улыбку, заправляю за ухо выбившуюся прядь и перевожу взгляд обратно к нью-йоркскому горизонту. На мне ее футболка, однако сейчас она ощущается по-другому: будто это значит что-то особенное. Будто это значит, что я принадлежу ей – что я целиком и полностью ее до конца своих дней. “Даже если бы я прямо сейчас умерла, – улыбаюсь я, – мне было бы плевать на все в этом мире”. Киваем друг другу и вновь продолжаем смотреть на Солнце, потягивая кофе. На дворе лето. Никаких уборок. Никаких обязанностей. “Это, конечно, хорошо, – хихикая, она наклоняется ко мне, – но давай ты не будешь умирать?” Я киваю. “Я всегда буду с тобой”.

***

Ее слова задевают меня за живое – точнее, то, как именно она их произнесла. Убито. Абсолютно разуверено в самой себе. Меня трясет все сильнее, однако я буду держаться вплоть до конца своей драгоценной жизни. “Не говори так…” “Это правда, – Эльза отстраняется и врезается в дверь, изо всех сил стараясь не прикасаться ко мне. Стараясь быть от меня как можно дальше, – я убиваю тебя”. “Эльза…” Как в замедленной съемке я делаю шаг вперед. И еще один. Становится все холоднее, но я уже окончательно свыклась с холодом – прямо как Эльза, которой он всегда был по душе. Эльза прекрасна. Она – все, что я сейчас вижу, и даже испытываемая мною боль не может отвлечь меня от нее. Она просто все для меня, и вот она прямо здесь, передо мной, с душой нараспашку, с оголенными нервами… и такая испуганная – и сейчас, когда мы стоим среди грохота колес и изредка раздающихся гудков, мне кажется, что я – единственный человек, кто видел Эльзу в таком состоянии. И единственный человек, кто Эльзу до этого состояния довел. И сейчас она выглядит как никогда живой. Внезапно двери позади нее распахиваются, от чего Эльза, запнувшись, падает прямо на задницу; разумеется, в следующий миг она хватается за отбитую пятую точку, а я хватаю дверь и не даю ей захлопнуться. Мы все так же молчим. Мы все так же смотрим друг другу в глаза. У меня все так же чертовски болит голова, а затем… … а затем я вижу, как на ее лице возникает тоскливая гримаса. Она замирает, и видно, как она пытается решить: убежать или остаться. Сражаться или сдаться. Пустить все на самотек или взять свои силы под контроль. Я едва слышу, как она шепчет извинения, однако прекрасно вижу, как она вскакивает и убегает. Выкрикивая ее имя, я добираюсь до середины перрона, как вдруг меня настигает очередной порыв ледяного ветра. Холод пронизывает меня насквозь, я не чувствую ног, меня буквально тащит в сторону, и я зажмуриваю глаза и молюсь, чтобы этот буран, наконец, закончился. Но ему не видно конца. Вашу ж мать.

***

Я опаздываю. Чертовски опаздываю. А еще я пьяна. Накидалась буквально в хламину. Однако это не мешает мне идти по коридору и тихо хихикать, держа в руке насквозь мокрую из-за ливня коробку – коробку, внутри которой моя гордость и моя отрада. Я стучусь в ее апартаменты. Проходит какое-то время, прежде чем она открывает мне, но как только она видит меня, она чувствует алкоголь в моем дыхании, и выражение ее лица… “С днем рождения!” “Ты опоздала, – Эльза кидает взгляд на часы, – опоздала на шесть часов”. “Я знаю, знаю, – смеюсь, отмахиваясь, и с трудом захожу внутрь. – Я просто зашла в тот бар, что по дороге сюда… и немного выпила”. “Немного?” Эльза помогает мне присесть на стул, утирает пот с моего лба и отходит к холодильнику, а я в это время кидаю взгляды на кекс, стоящий на кухонном столе. Принесенная мною обувная коробка-подарок лежит по соседству на столешнице. К тому моменту, как она повернулась ко мне с бутылкой воды в руке, я уже давно как приступила к ее деньрожденному кексу и теперь обсасывала приклеившийся к низу свечи шоколад. “Отличный кекс, – мой рот набит, – отменный, я бы даже так сказала”. У Эльзы разве что не отвисает челюсть. Она в офигивании смотрит на меня, а затем швыряет бутылку на стол и тычет пальцем мне в лицо. “Я ждала тебя шесть часов, Анна! Шесть! А теперь, когда ты соизволила прийти, ты просто съедаешь мой… Я даже желание еще не загадала!” Я поднимаю глаза и сглатываю. “Господи, не понимаю, почему ты так бесишься, – отламываю еще один кусочек. – Ради всего святого, Эльза, не думаю, что я единственная, кого ты пригласила. Собственно, именно поэтому я и не торопилась… – оглядываюсь по сторонам. – Кстати, а где все?” Вновь поднимаю глаза на Эльзу. Она будто бы уменьшилась, и сейчас она больше походит на слабый, хилый цветок. Заламывая руки, с плотно сжатыми губами, смотря на меня и сквозь меня, она выглядела ошеломленной и… И униженной. “Ох… Эльза…” Она бормочет: “Вечеринка окончена” и, не сказав и слова на прощание, уходит в спальню и захлопывает за собой дверь. Какое-то время я столбом стою посреди кухни, однако потом, отмерев, неуверенно подхожу к ее комнате и стучусь. “Эльза?” Тишина. Мое сердце сразу же ухает вниз; я чувствую, как начинает зарождаться паника, сжимающая горло. Что, если она вновь спрячется за дверью? Что, если она больше никогда не покинет апартаментов? Неужели я снова разочаровала Эльзу? “Эльза, пожалуйста, выйди, – я оглядываюсь на стол, и чувство стыда накрывает меня с головой. – Какая разница, что никто больше не пришел отмечать?” Такой себе способ начать. “Я имею в-в виду, – начинаю заикаться, – ну, я не так уж и пьяна…” “Еще как пьяна”. Вздрагиваю. “Ну… – я топчусь на месте, а после сажусь возле двери, – я пьяна только потому, что слишком разнервничалась, – прикрываю глаза. – Эльза, рядом с тобой я переживаю из-за любой мелочи, и… я не знаю, почему. Просто так получается. И из-за этих переживаний я переживаю еще сильнее, ведь… Господи, Эльза, ты идеальна буквально во всем, в отличие от меня! Я считаю, ты просто потрясающая и… – утираю влагу, появившуюся в уголках, – и я просто хотела немного отпустить себя, поэтому чутка выпила, а потом выпила еще, потому что…” Потому что я люблю тебя. Дверь не открылась. “Кекс был потрясающим”. “Ключевое слово «был»”. Я, наконец, оживаю, вскакиваю и проверяю коробку, надеясь, что хотя бы подарок я не запорола, и тихо-тихо стучусь еще раз. Мои руки дрожат, и кто знает, от нервов это или от алкоголя. “Я ухожу, – киваю сама себе, – подарок на столе”. Тишина. “Мне… – целую дверь, прежде чем уйти на самом деле, – мне действительно жаль”. Однако как только я открываю входную дверь, Эльза выходит из спальни. Да, она не улыбается, но уже и не хмурится, лишь смотрит на что-то блестящее на кухонном столе. “Что это?” Кидаю взгляд на подарок. “Ключ”. “От твоих апартаментов?” Мы обе краснеем. Я качаю головой. “Нет, просто ключ. Я нашла его давным-давно и даже не знаю, что он отпирает или запирает”. Эльза пилит металл взглядом. “Он для того, чтобы ты держала свои двери незапертыми, – бормочу я. – Как напоминание, что ты всегда можешь оставить дверь открытой. Ну, я так думаю”. “Это свойство ключей, Анна, – она горько смеется. – Они отпирают и запирают”. Пожимаю плечами. “Ну, тогда, думаю, тебе нужно лишь принять верное решение”. Мы вновь молчим, смотря друг на друга. “Скажи мне в глаза, что тебе жаль”. И, не теряя ни секунды, я говорю: “Мне жаль”. “Извинения приняты, – слышу тихое бормотание. – А еще мне нужна помощь с деньрожденным тортом”. Я киваю и плетусь к кухонному столу, Эльза откупоривает пиво, и мы распиваем одну бутылку на двоих.

***

“Вашу ж мать, вашу ж мать, – шиплю я, вцепляясь в поручень вагона, – вашу ж ма…” А затем я горю. Горю буквально. Снег вперемешку со льдом раздирает мои ноздри, рот и легкие; грозная, вселяющая ужас буря окончательно сдувает меня с ног, и даже сквозь завывания ветра слышно клацанье моих ботинок об лед. Идти дальше рискованно и смертельно опасно. Из-за пронизывающего насквозь ледяного ветра практически невозможно дышать, из-за склеившихся ресниц практически ничего не видно, но вашу ж мать. Вашу ж мать. Это Эльза. Так что я, собрав все силы, что у меня только остались, вновь пускаюсь в погоню, и, обнимая себя слабыми, холодными руками, я пойду за ней хоть на край света. И она поступила бы так же. Я зову ее в тщетных попытках найти. Я понятия не имею, где я и что это за станция: мне видны только несколько лестниц, ведущих на уровень ниже, единственный выход… и все. Все остальное – белый, непроходимый, давящий туман, что грозится смять меня. Такое чувство, что я ослепла. Я сбегаю по одной из лестниц, и к ее подножию судороги только усиливаются – однако я все еще жива, хоть и понятия не имею, почему. Возможно, потому что я полна решимости. Возможно, потому что мне помогает Николас, и я молю Ника, молю Бога, молю каждую божественную сущность, которую только могу вспомнить, о помощи. И они помогают. Я слышу, как сигналят машины, когда их заносит на льду – и если я выйду на дорогу, то там и останусь, причем, в не очень красивой позе – слышу, как вопят пешеходы… эти звуки повсюду. Я вижу перед собой бегущих куда-то людей, вижу знаки “Стоп”, вижу какие-то здания – и все это я вижу едва-едва – и мне кажется, что я еще в Нью-Йорке. В Нью-Йорке и одновременно в поле, занятая поисками единственной иголки в сотнях стогах сена. Я снова выкрикиваю имя Эльзы и… Вспышка! Ярко-синяя клякса, мелькающая на фоне снега. Моя куртка. Куртка, которую сохранила Эльза. И я бегу, я бегу все быстрее, выкладываясь на полную катушку, и руки сейчас больше напоминают поршни, благодаря которым я и двигаюсь; легкие горят, в груди не хватает места, глаза слезятся, шею и лицо я вовсе больше не чувствую. “Эльза! Э!..” Разрывающий уши сигнал. Визг тормозов. Машина успевает отвернуть в сторону, а я замираю посреди дороги, дрожа как осиновый лист. Я чуть было не умерла. Чуть было не умерла. Не умерла, да, но чуть было… Моргаю, пытаясь таким образом хоть как-то избавиться от безграничного ужаса, что пожирает мое нутро. Успокаиваюсь. Вновь зову Эльзу. Вижу саму ее, бегущую наперекор буре – ловлю себя на мысли, что это практически песчаная буря, только вместо песка у нас снег – и начинаю бежать сама, прикрывая глаза дрожащими и посиневшими руками. “Эльза, тебе не нужно убегать!” Голос срывается под конец, и такое чувство, будто я кричу в подушку. В пустоту. Все равно никто не слышит. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти упущенную соседку. Сигналит очередная машина, и я буквально отпрыгиваю с полосы в сторону, в безопасное место. Вот только здесь уже нет ни полос, ни безопасных мест, ни людей. Меня окончательно поглотила эта чертова буря. Кто-то врезается в меня. Я падаю спиной прямо на замерзший асфальт. Меня заносит снегом. Безумие. Безумие вокруг нас.

***

Танцуют все – даже Эльза, и ее шикарная коса летает туда и обратно. Она тепло улыбается, – улыбка такая же теплая, как и пиво внутри меня – я присоединяюсь к ней, мы смеемся, хватаемся за руки и начинаем кружиться, млея в тепле друг друга. Слышу ее шепот на ухо: “Ты потрясающе танцуешь”, поднимаю взгляд и вижу, как она подмигивает и шутливо склоняет голову. Мы пьяны. Мы вновь смеемся и кружимся, кружимся, кружимся… С потолка светят не лампочки, нет – звезды, маяки, которые могут указать мне путь домой. Которые могут делать со мной все, что только захотят. Ханс выходит из кухни, улыбаясь во весь рот, и фотографирует нас с Эльзой. Вид из окна невозможно передать словами. Лето. Закатные лучи скользят по балкону. А еще словами невозможно передать, как выглядит в этих лучах Эльза, так что я просто обнимаю ее. “Эй, вы двое, идите и снимите номер! – оборачиваюсь на крик и вижу ухмылку на лице Ника. Он прекрасен. – Я не хочу видеть ничего из того, что будет дальше!” Он весь в белом, прямо как в день своей смерти, однако сейчас он пышет здоровьем, он бодр и весел; свет играет на нем так, что кажется, будто он ангел на фоне райских врат, и это наполняет мою душу радостью. Это чудесно, как и то, что парни вокруг нас танцуют так же, как и много лег назад. Ханс аж подпрыгивает от счастья, а его глаза – само солнце. Господи, все это слишком хорошо, чтобы быть на самом деле. “Я люблю тебя, – шепчу я Эльзе, – безумно сильно люблю”. Она смеется и наклоняется ко мне. “И я тебя люблю”. Мы вместе. И моему сердцу ничто не может быть милее. Между нами всего пара дюймов. Мои руки скользят под ее блузку, а глаза медленно закрываются. “Эльза, ты…” Меня резко поднимает в кровати. Иду в ванную, умываюсь и смотрюсь в зеркало. Сузившиеся глаза, на лбу испарина… каждый раз один и тот же сон. Радость. Безграничное счастье. Нечто, что я никогда не получу. Дрожащей рукой откидываю волосы назад, возвращаюсь в комнату, ложусь и прикрываю рукой глаза. Рядом лежит мобильник Эльзы. Иногда я притворяюсь, будто это сама Эльза, и это вновь уверяет меня в том, что она где-то да есть. Уверяет в том, что она вообще существовала. В том, что такая потрясающая девушка, как Эльза, вообще может существовать. Вплоть до утра я так и не смыкаю глаз.

***

Мне просто необходимо продолжать следовать за голубым пятном. За моим маяком. За моей единственной надеждой. Я слышу Николаса, который говорит мне следовать за ним. Преследовать его. Его голос дарует мне силы подняться из засыпавшего меня снега, и пусть я деревенею – я буду гнаться за Эльзой. Мне кажется, что я не иду; я будто парю на облаке, я будто лечу к своему счастью. Время вокруг будто замедлилось, но мои ботинки продолжают грохотать по льду, а машины продолжают влетать в поле зрения и вылетать из него. Все вокруг мечутся в разные стороны под властью стихии, уничтожившей всех нас. Мы не знали, что этот ужас когда-нибудь настанет, и оказались к нему не готовы. Я не обращаю внимания на постоянные гудки. Я ищу только голубое пятно. Лишь Эльзу. Мой цвет. Она – единственная, что сейчас не белое; единственное, что я могу выцепить взглядом. Я нагоняю ее. Протяни руку, и я схвачу ее. “Эльза...” В уши врезается очередной гудок, и краем глаза я, наконец, замечаю такси. Вновь лечу на асфальт. Вновь отбиваю спину. Вновь вижу Эльзу, хватающую ртом воздух, и пытаюсь подняться. “Держись от меня подальше, Анна!” Она яростно кричит мне через улицу, размахивая руками, и в следующий миг в мою сторону мчится ледяной луч; он едва касается меня, однако я тут же вскрикиваю от боли… Эльза замирает. Я ни разу в жизни не видела, чтобы кто-то выглядел столь… испуганно. Столь беспомощно. Она отшатывается назад, будто я – не я, а какой-то кровожадный зверь, и вновь устремляется прочь. Все мое тело медленно немеет, и боюсь, что именно сейчас мне придет конец. Это очень даже возможно. Нечетким, размытым взглядом я провожаю убегающую в белое ничто Эльзу. Я сама в этом “ничто”, ведь я даже не знаю, где я. Да, я где-то, но я и нигде; я стою, окруженная визгом шин и бесконечными гудками – правда, все звуки доносятся приглушенными – и, чувствуя, как меня медленно засыпает снегом, я медленно оседаю. Смерть – наипрекраснейшее чувство на этом свете. Это похоже на погружение в глубокое, бесконечное забытьё. Тебе кажется, что ты чертовски устал, и все, что ты хочешь, так это закрыть, наконец, глаза… зная при этом, что если ты их закроешь, то не откроешь их больше никогда. Я спокойно предаюсь воспоминаниям, в то время как белые мушки, кружась, оседают на мне. Я думаю обо всем, чего мне будет не хватать. О Хансе и о его бесконечных манипуляциях. О его ужасных и в то же время отличных советах, которые чуть было не довели меня прямиком до депрессии. О его добрых глазах и о мягком взгляде, который он подарил мне в день нашей встречи. О том, как мы были молоды, хрупки и нежны; о том, как мы, встретившись у подножия лестницы китайского ресторанчика, убирались в апартаментах на третьем этаже, а после разговаривали всю ночь напролет. О Николасе и о его картинах. О том, как он рисовал в своей комнате и подглядывал за нами, пока мы отмывали каждую из комнат дочиста. О том, как он рисовал меня и писал меня. О том, как он писал – как я теперь вспоминаю – Эльзу. Он писал ее и горько улыбался своей картине. О теплой шапке, что надел на меня Кристофф. О леденящей мою кровь и замораживающей мои кости болезни, что подарила мне Эльза. Но разве об этом я должна сейчас переживать? Я, лежащая в куче снега; я, чье холодное, мертвое и обмякшее тело освещают автомобильные фары? Я чувствую, как покидаю свое тело. Я смотрю за своей собственной смертью; за тем, как улетает мой дух. Я вижу все, даже несмотря на то, что мои глаза близки к тому, чтобы закрыться полностью и навсегда. Думаю, больше всего я буду скучать по Эльзе. Это я точно знаю. Я знаю, что буду скучать по ней больше, чем по чему-либо другому на этой планете. Больше, чем по кофе в “Бадди”. Больше, чем по моим “ленивым воскресеньям”. Больше чем по друзьям. Больше, чем по сигаретам. Даже больше, чем по родителям. Слышу свой слабый смех: все то, что я считаю жизненно важным, остальным кажется скучным и пустым. Эльза и в самом деле мой цвет. Мой город. Именно сейчас я впервые по-настоящему поняла девушку-из-за-двери. Сильную и замкнутую Эльзу. Эльзу Загадочную и Эльзу Странную. Совершенно внезапно она стала просто Эльзой. Она не была сдержанной. Не была элегантной. Нет, совершенно нет. Она была чем-то совершенно другим; она – новый вид человека, новый вариант самого бытия. Она не была словом. Возможно, даже не состоянием. Она была просто Эльзой. Эльза – это Эльза. И я понимаю, что она всегда и будет Эльзой. Эльзой и ничем иным. И именно за это я ее и люблю, и от этого я смеюсь. Смеюсь и каким-то образом встаю. Встаю и вновь пускаюсь за ней в погоню. Сейчас жизнь во мне поддерживает что-то. Что-то могучее и сильное; что-то, что сидит глубоко во мне. Не в сердце, не в чем-то другом – в моем естестве. Я чувствую, как моя душа сияет. Как моя душа живет. Я чувствую, что Эльза где-то здесь. Не знаю, как, но я чувствую, и я иду по ее следу. Иду и нахожу. Она стоит в центре какой-то заснеженной площадки, и ветер гуляет вокруг нее, трепля ее парку и отдающие золотом локоны, которые развеваются в такт с трепыхающимися в моем животе бабочками. Она кружится на пару со снегом, обвив себя руками, и я какое-то время наблюдаю за этой прекрасной, великолепной Эльзой. Возможно, она сама могла бы быть снегом, таким холодным и таким красивым... только вот в ее глазах по-прежнему плещется неприкрытая тревога. Наконец, я окликаю ее; Эльза пытается сделать шаг, однако поскальзывается и чуть не падает. Я, впрочем, не лучше: разве что не на четвереньках бреду к ней, то и дело теряя баланс. “Аккуратнее, – Эльза двигается с большой осторожностью, – мы же на льду”. “И это значит, – из моего рта валит пар, – это значит, что теперь ты от меня не…” В последний момент меня ловят. Через пару секунд, когда мы вновь обретаем равновесие, Эльза пытается отстраниться – будто одним лишь касанием она причиняет мне боль – а затем ее взгляд цепляется за росчерк на моей руке. “Даже не думай корить себя, – шепчу я, – я знаю, ты не хотела”. Мы смотрим друг на друга, стоя в центре неутихающей бури, и я напрягаюсь под пристальным взглядом Эльзы – взглядом, что видит и мои синеющие пальцы, и то, как быстро болезнь берет надо мною верх; ее лицо искажает страх, и она срывает с себя куртку и укутывает меня. “Ты сохранила ее”. Эльза краснеет, но, тем не менее, кивает. “Она… она пахла тобой, так что…” Кутаюсь еще сильнее и слабо улыбаюсь в ответ на такую же слабую улыбку, а снег все так же летит и режет, а ветер все так же гудит, и этот гул практически оглушает. “Анна, – ее голос дрожит, – ты умираешь?” Пожимаю плечами. “Возможно”. От такого ответа Эльза начинает заламывать руки, открывает было рот, хочет что-то сказать о Николасе – ведь именно его имя срывается с ее губ – но не может из-за нервов и наворачивающихся на глаза слез. “Эльза, послушай, ты не винова…” Я тянусь к ней, желая приголубить, однако она отшатывается, и вместе с этим внезапный порыв разворачивает меня и относит в сторону; я встаю на четвереньки и дышу, пытаясь унять сердце, пытаясь не сорваться в истерику. Буря свалила нас обеих. Буря в очередной раз разлучила нас, но я все еще могу различить Эльзу – правда, в виде бесформенного цветного пятна на белом фоне – и ее тихий плач – воющий ветер его будто только усиливает. Я слышу, как нежный, грустный голос Эльзы зовет меня, и внезапно мне кажется, что я вижу ее: вот она с силой вдавливает ладони в глаза, вот она сворачивается в клубочек, обнимая колени… вот она глухо рыдает прямо в снег. Беспомощная, слабая, хрупкая девушка, несущая в себе такую грозную тайну. А буря метет все сильнее, сдувая меня все дальше. Однако я встаю. “Все будет хорошо! – стараюсь перекричать ветер. – Тебе нечего бояться!” Мои руки замерзают окончательно. Чувствую, как на моем лице расцветает ледяной кристаллический узор, и он жжется. Он практически выжигается на коже. Но мне все равно. Мне плевать на боль. “Я – монстр!” “Нет, ты не монстр! – балансирую руками при очередном порыве. – Кто угодно, но не он!” Заплаканная, Эльза поднимает взгляд от своих рук. “Знаешь, – скрипя суставами от холода, я выпрямляюсь, стараясь не обращать внимания на адскую головную боль. Я просто продолжаю говорить. Продолжаю пытаться. Ради Эльзы. Ради моей любви, – раньше я считала тебя идеальной! Я думала, что тебя невозможно вывести из себя! – сжигаю себе легкие, крича и одновременно двигаясь вперед. – Я равнялась на тебя, ты знала?” “Ты… – кажется, она трет глаза, – ты равнялась на меня?” “Разумеется! – смеюсь и, всхлипывая, киваю в ответ. – Только посмотри на эти удивительные силы, которыми ты…” “Они не удивительные”. Этот тон мне хорошо известен, как и гримаса Эльзы в такие моменты: испещренный морщинами лоб, плотно сжатые губы, леденящий взгляд… словно в подтверждение ее словам очередной порыв относит меня назад. Что ж, попробуем снова. “Ты не права, – подхожу в этот раз ближе, – они потрясающие, необычные, невероятные… – морщусь от боли, что испытывают мои плавящиеся под жаром ледяного огня кости. – Прямо как ты!” Эльза все так же лежит в снегу – не удивлюсь, если даже она отморозила себе все, что только можно – ее глаза устремлены на меня, и в этих глазах то же потрясение и то же удивление, что обычно были в моих, когда я смотрела на нее. “Разве Ханс не назвал меня монстром?..” Я прекрасно слышу ее шепот, ведь я подошла так близко к ослабленной, практически лишенной жизни оболочке человека, что калачиком свернулась на льду. “Ты не монстр, – шепчу я в ответ, и моя рука тянется к пряди ее волос, – ты…” Эльза поднимает взгляд. Ветер уволакивает меня прочь, я падаю, мою голову пронзает боль. “Анна!.. – она хватается за сердце. Она не хотела этого. Не хотела и не хочет. Я вижу, как ее всю трясет, как ее лицо искажает страх. – Анна, мне страшно…” Я вновь поднимаюсь. Моя воля крепка. Я несгибаема, и пусть в такую бурю на мне одна лишь ветровка. Я не сдамся. Я не проиграю. Ни за что. “Не бойся, – шмыгаю носом, вот-вот готовая разрыдаться: последний порыв выбил из меня все оставшиеся силы, – прошу, не бойся”. Она смотрит, как я восстаю. Как я в очередной раз, поскальзываясь и запинаясь, начинаю идти к ней. К моей Эльзе. К моему маяку. К моей судьбе. “Почему ты просто не оставишь меня одну? – Эльза вцепляется в снег, однако, кажется, даже не замечает этого. – Почему просто не сдашься?” И я улыбаюсь. “Потому что люблю тебя”. Она вздрагивает от моих слов. Мой голос пронзает ее до глубины души – голос, наполненный любовью, заботой, нежностью и бесконечной привязанностью – правда, я не знаю, сколько раз мне нужно сказать Эльзе, что я люблю ее, прежде чем она по-настоящему осознает всю глубину моих слов. Возможно ли быть более преданной, чем я? Возможно ли вмещать в себе больше любви, чем вмещаю я? Моя любовь к Эльзе безгранична. Бесконечна. Тверда и извечна. Если бы было нужно, я бы миллион раз прокричала “Я люблю тебя”. Я бы днями напролет шла к ней по этому чертовому льду, и пусть у меня горели бы глаза, ныли бы колени и мерзла бы сама душа – эта боль меркнет пред желанием утешить и согреть дрожащую, заикающуюся девушку, что сейчас лежит впереди меня и прижимает руки к груди. “Анна, иди домой...” “Нет”. “Тогда уйду я!” “И снова нет, – подбираюсь ближе, – ты тоже никуда не пойдешь”. “Анна!” Я устала от игр. Устала от язвительных переругиваний. Кричу я, кричит Эльза, и кажется, что ветер рождается благодаря нашим голосам; я сама – ветер: холодный, ураганный, свободный. Я слышу себя в нем. Я дышу им. “Раньше я думала, что ты – мой город! – я складываю руки рупором. – Господи, я думала, что ты много больше, чем «просто Эльза»! – подбираюсь ближе. – Лучше, чем это трижды проклятое место!” Она вновь обнимает себя, крепко зажмуривая глаза, и через мгновение я уже стою перед ней, протягивая руку, чтобы помочь ей подняться… но только протягивая. Я не дотрагиваюсь до нее. Лишь смотрю. Лишь жду, и на лице Эльзы я вижу отражение заботы и надежды, что таятся в глубине моих глаз. “На самом деле ты не мой город, – смеюсь себе под нос. – Ты не элегантная Эльза, не несгибаемая Эльза, не идеальная Эльза. Даже не прекрасная Эльза”. Ответом мне служит любопытствующий взгляд, и я понимаю, что настоящий момент не похож ни на один из тех, что было до этого. Эльза хватается за мою руку и изо всех сил вцепляется в нее, как какой-то крохотный, испуганный зверек, от чего слегка едет по льду, и я помогаю ей, наконец, подняться. Из-за разницы в росте это выглядит довольно смешно. “Ты, – пожимаю плечами, – Эльза”. Внезапно в голове будто щелкает переключатель: я ведь тоже вела себя, как кусок говна, давя на нее своим превознесением и заставляя быть той, кем я ее величала, а ведь она была такой же слабой, как и мы все. Она так же, как и мы все, испытывает страх; она боится того, что может сотворить, она боится собственной тени, и от того заперла себя в комнате на многие годы, лишив себя всех знакомств и всей любви. “Прошу, уходи, – она слабо отталкивает меня. Бессильно. Беспомощно, – я пытаюсь защитить тебя”. “Ты не должна защищать меня, – столь же слабо улыбаюсь я. – Я не боюсь”. Мои сказанные в идеальный момент слова бьют точно в цель. Кротко и осторожно, Эльза смотрит на меня сквозь густые ресницы, запорошенные снежной пылью. Мы прижимаемся друг к другу всем, чем только можно; в наших глазах стоят слезы, наше дыхание легче перышка, и любовь всей моей жизни понимает это, и, смиряясь с моим бараньим упрямством, впускает, наконец, в свою жизнь любовь и отпускает чувство вины… а затем она опускает голову и просто-напросто робко всхлипывает. Эльза обвивает меня ледяными руками и вжимает в себя – о, как я обожаю обниматься с ней! Чувствую, как она кладет голову мне на плечо. Чувствую, как ее ресницы щекочут мою шею. Чувствую ее дрожащее от плача дыхание. Я чувствую Эльзу. Я понимаю, что за все эти годы Эльза не пролила ни слезинки, и вот теперь вместе со слезами ее покидает и многолетняя боль. Каждый сотрясающий ее приступ – это новое начало. Каждый ее выдох – не только пар, но и бесконечная скорбь, чувство вины, мучительный гнев вперемешку с одержимостью… и любовь на пару с желанием. И все это сейчас выходит наружу, а бывшее хранилище этой адской смеси просто плачет мне в шею, шмыгает носом в мою футболку и целует мое лицо. Я чувствую – впервые – тепло Эльзы, и я без ума от каждой секунды этого чувства; я впитываю его, как губка, ведь мое тело так жаждет этого тепла, и потому мы так отчаянно обнимаемся, стоя на безграничном льду, и так же отчаянно плачем. “Мне так жаль...” “Мне тоже, – бормочу ей в шевелюру. – Прости, что поцеловала Кристоффа”. “Прости, что сбежала”. “Прости, что не догнала тебя прежде”. Эльза отстраняется. Ее глаза мокрые от слез, однако ее лицо украшает радостная улыбка. Мы стоим в центре бушующей бури, и все же Эльза – единственное, что я сейчас вижу. Она – мое все. Мой цвет. Внезапно ее улыбка вянет. “Ты умираешь?” “Какое дело до меня? – я лишь пожимаю плечами и обнимаю Эльзу еще крепче. Жар холода доходит до локтей. – Давай просто побудем вместе сейчас”. А потом сбоку от ее лица, каждая клеточка которого наполнена красотой и обожанием, загорается солнце. Солнце. То самое солнце, по которому я все лето скучала, сейчас сияло сквозь расходившиеся тучи и освещало холодный, неприглядный город; оно сжигало мои глаза и благолепием наполняло мое заиндевевшее сердце. Ветер затихает, а снежные мухи, переливающиеся в лучах света, оседают, и я щурюсь, глядя на пылающий в вот уже чистом небе шар. “Господи… – я отхожу и радостно смеюсь. – Эльза…” Она только шикает на меня. Ей плевать на погоду – черт побери, ей плевать на все вокруг; сейчас ее глаза прикованы ко мне и только ко мне: к моим веснушкам, к моим сощуренным глазам, к моему светящемуся лицу. Целое лето она не видела, как я свечусь на солнце, и потому теперь, когда она может увидеть нечто столь желанное, она растворяется в этой картине без остатка. В жизни не видела ничего более яркого. И, конечно, я сейчас говорю не о солнце. А об Эльзе. О ее теплой улыбке, о ее холодных руках на моих щеках. Нас разделяют всего несколько дюймов черт возьми, моя шея, моя спина, как же больно а Эльза сияет; ее блонд превратился в золото, и это золото сейчас стоит передо мной и освещает все вокруг. Ветер колеблет ветви деревьев, отчего лед, которым эти ветви покрыты, играет на выглядывающих из-за облаков лучах, и теперь весь Нью-Йорк освещен настоящим солнечным светом. Я же стою в тени, которую отбрасывает обнимающая меня Эльза, однако она будто сама целиком состоит из этого света; мне кажется, что я уже на небесах. Что я в Раю. Я сделала это. Я сделала это, и мы приветствуем лето. Я сделала это ради Эльзы. Я вижу в ее светящихся глазах безграничную радость, и я хочу, чтобы этот миг длился вечно. Я хочу чувствовать солнце своей кожей. Я хочу чувствовать ее пальцы в моих волосах, и я прошу об этом, и Эльза без раздумий выполняет мою просьбу. Облака рассеиваются, снег уже начинает таять, воздух становится горячее, и я молюсь, чтобы этот миг растянулся еще хоть ненадолго. Ради нее. Ради меня. Ради… Я кричу. Я содрогаюсь, ведь ледяное пламя добралось до моего сердца, и мне кажется, будто каждый мой нерв вырвали и начали наматывать на катушку. Я застываю. Я чувствую, я понимаю, как это произойдет, я слышуэто. Я чувствую, как покрываюсь льдом. “Анна!..” Не крик – пронзительный вопль. Вот замерзли мои ноги – я уже не могу ими пошевелить; вот лед дошел до колен, через миг поднялся к бедрам… Я вцепляюсь в лицо Эльзы, лихорадочно и отчаянно, и плачу. Слезы бесконечным потоком льются из моих глаз. Я рыдаю и одновременно пытаюсь улыбнуться, и, должно быть, я выгляжу бесконечно жалкой, ведь сейчас за золотоволосую девушку из последних сил держалось олицетворение плача, смеха и нелепых бормотаний. Я пытаюсь заставить Эльзу смотреть на меня, смотреть мне в глаза вместо того, чтобы пугаться вызванной ею же болезни, которая медленно меня убивает. Но ее взгляд все так же мечется между моими руками, моими кистями и моим лицом, которые начинают светиться светло-голубым, и тень этого света видна на лице Эльзы. “По… – безрассудно шепчу я, – поцелуй меня…” “Анна, ты солгала… – она вжимает меня в себя, и я стою теперь буквально благодаря ей. – Ничего не хорошо… О, Господи…” “Пожалуйста, поцелуй меня, – насколько могу, отвечаю на объятия, – прошу тебя, просто поцелуй”. Нам обеим в голову приходит крамольная мысль: моя незаурядная смерть близка, и это – последние секунды, когда я дышу. Когда я вижу. Когда я наслаждаюсь цветами. Эльзой. Последние секунды, когда мы вместе. “Про… прошу тебя, не бойся… – говорить становится все труднее, ведь с каждым словом в моем голосе прорезается паника, а вместе с ней – появляется и одышка, из-за чего даже думать становится практически невозможно, – все будет хо…” “Нет! – ее высокий и пронзительный голос режет окружающий воздух. – Нет, я не хочу, чтобы это забрало тебя…” Я шикаю на нее. Мне все хуже: я практически не чувствую ног. Да что уж говорить, я не чувствую все, что ниже пояса. “Все хорошо… – наши лбы сталкиваются. Слабеющими пальцами одной из рук я играюсь с ее волосами, в то время как другой легко глажу ее по щеке. – Все хорошо, потому что я умираю на руках у… – голос срывается на шепот, – у тебя”. “Господи, Анна, – мы обе чувствуем холод, что охватывает мои руки. Мои плечи, – кто принесет мне кофе?” Я тихо смеюсь. Я вновь шикаю на нее. Я все еще не могу смириться с тем фактом, что… что все. Я буду продолжать врать себе, Эльзе, Хансу и Кристоффу вплоть до того момента, пока это не случится. Я просто буду продолжать притворяться, что все хорошо. “Кто вытащит меня из апартаментов? – ее всхлипы переходят в плач, а затем – и в вой. – Кто… с кем мне теперь ходить в «Бадди»?..” Я просто киваю в ответ, потому что это единственный ответ, который я сейчас могу дать. Мне так жаль. Мне до боли обидно, что я не могу сказать ни слова, ведь настал черед моей груди, и, черт возьми, мне и правда до боли обидно. “Кто будет ломиться ко мне по ночам?” Я просто киваю. “Кто… – ее сотрясает очередной приступ плача, и она вновь вжимает меня в себя… вжимает и чувствует, как я покрываюсь льдом. Я чувствую, как я покрываюсь льдом, – кто спасет меня от самой себя?..” Перебарывая себя, слегка отстраняю ее назад, и смотрю на нее пока живыми глазами. Никогда прежде Эльза не выглядела такой открытой. Такой испуганной. “Я… я люблю тебя”. Ни разу в жизни я не чувствовала себя настолько гордой и польщенной. Я всегда представляла себе, что мы признаемся в чувствах на фоне водопада или сидя в карете. Однако ни одна из моих даже самых смелых фантазий не могла переплюнуть настоящий момент: сияющая солнечным светом Эльза говорит, что любит меня, и на ее лице нет ничего, кроме бесконечного обожания… и сейчас ничто остальное будто бы не имеет значения. И не будет иметь его никогда. Я буквально могу умереть счастливой. Я чувствую на себе ее дыхание. Вижу, как зеленый цвет играет в ее глазах. Вижу каждую бледную, едва заметную на ее щеках веснушку. И я прекрасно знаю ее, ее мысли и ее чувства. Эльза смиренно принимает факт моей смерти. В это мгновение мы окончательно прощаем, а также бесконечно уважаем и ценим друг друга – более чем когда-либо еще, ведь мы любим взаимно, и эта взаимность – все, что у нас есть... есть и будет. Никакого чувства вины. Никакой боли и никакой злости. Мы понимаем это, мы принимаем это, ибо это все, что нам остается сделать… … но черт возьми! Эльза – прекраснейшее создание, девушка моей мечты, которая не дает мне уснуть по ночам, которая каждый день заставляет меня улыбаться – призналась мне в любви. Я будто в одночасье выросла, воспряла душой; я чувствую себя парнем из апартаментов на третьем этаже, я чувствую себя целым Нью-Йорком. Высота, стойкость, гордость и сияние. Эльза любит меня. Эльза любит меня. Эльза любит меня. Мое лицо украшает широкая улыбка, однако слова, что я пытаюсь выплюнуть из своего рта, напрасны и плоски, а обещания пресны и безвкусны. Мы обе знаем, что я никогда их не сдержу. В последние минуты перед моей смертью – неотвратимой, пугающей смертью; я уже чувствую лезвие косы на шее – я чувствую себя как никогда живой, потому что перед лицом моей смерти Эльза, наконец, решилась сказать те три слова, что я всегда хотела от нее услышать. Множество людей говорило мне: “Я люблю тебя”, но эти слова ничего для меня не значили; лишь сейчас, когда Эльза, обнимая меня обеими руками и не давая мне упасть, объявила об этом, они обрели смысл. Она – моя опора. Мой город. Та, кого я жажду больше всего, и та, кто медленно убивает меня. Кажется, что чем сильнее моя любовь, тем быстрее я умираю, и смерть дарует невиданную доселе эйфорию. Знаете, о чем я думаю? Все говорят: “Ты выглядишь как мертвец”. Как будто это что-то плохое. Однако в тот момент, когда ты познаешь смерть – неважно, болезненную или нет – ты понимаешь, что это что угодно, но не что-то плохое. Смерть прекрасна. И это знание невероятно успокаивает, ведь это так... удивительно. Интересно, Николас чувствовал себя так же? Конечно, да. Он умирал в абсолютном блаженстве. Я чувствую, как мое сознание уплывает… медленно, безболезненно… Я увядаю. Я угасаю, и все вокруг – Эльза. Мой город, мои апартаменты, моя дверь; мои жизнь, душа и дух; мои волнения и чувства; она – мой цвет, моя испачканная раковина… но главное не это. Главное то, что она – Эльза. Последнее, что я осознанно вижу, не поддается описанию, настолько оно прекрасно. Я вижу Снежную Королеву Эльзу, в ореоле солнечного света, улыбающуюся со слезами на глазах, при этом и Эльза, и солнце – два главных светила в моей жизни, и прямо сейчас я перед их взглядом, и я стараюсь сохранить их образ в памяти до конца… но все это просто утекает, как что-то незначительное. “Не уходи… – она затихает. Кажется, она прижимается своим лбом к моему. «Кажется» потому что все, что я сейчас чувствую – это лишь ее руки, тепло солнца на моей коже и ее нежное дыхание. – Прошу, не уходи…” Она крепко зажмуривает глаза и целует меня. Ее робкие и холодные губы наполнены таким жаром, такой страстью, что ноги перестают меня держать, и я остаюсь стоять только благодаря сильным рукам Эльзы. Я чувствую, как ее ладони становятся холоднее с каждым прикосновением ко мне, однако она все так же крепко держится за меня, все так же притягивает меня ближе к себе, пытаясь навсегда запомнить тепло моего тела, тепло моего дыхания, вкус моих губ и мои последние слова. Пред глазами бесконечно встает все самое красивое, что я только видела в жизни, глубоко на сетчатке отпечатываются вспыхнувшие сразу все цвета, что только есть в этом мире, и я чувствую себя на седьмом небе от счастья. Я плыву по небу и одновременно – плещусь под толщей льда, что покрывает мою кожу. На меня будто одновременно обрушились жаркое, душное лето и самая суровая зима; меня кружит, меня крутит, вращает из стороны в сторону… и все же я стою на месте. Я спокойна. “Я никогда не позволю тебе уйти, – бормочет Эльза мне в губы, и я не знаю, имеет ли она в виду данную ситуацию или говорит это в целом. Впрочем, я не хочу, чтобы она отпускала меня ни сейчас, ни когда-либо еще… я хочу, чтобы она осталась со мной навсегда, если такое вообще возможно, – никогда…” Внезапно понимаю, что Эльза меня куда-то несет. “С тобой все будет хорошо, – слышу, будто сквозь толщу льда, ее голос. – Все будет хорошо”. Она тащит меня по подтаявшему на палящем солнце льду. Как далеко она сможет меня унести? Как далеко мы сможем таким образом уйти? Я чувствую на себе хватку ее чертовски сильных рук и понимаю, что в Эльзу можно влюбиться за одну только ее бесконечную жажду помочь – и при этом я понятия не имею, как Эльза понимает, куда идет, ведь из-за слез она, скорее всего, почти ничего не видит. “Кто-нибудь точно поможет, – любимый голос еле слышно. – Ты будешь жить”. Я ей не верю. Не думаю даже, что она себе верит, и, находясь в ее объятиях, я, затаив дыхание, наблюдаю за собственной тихой смертью. Она прекрасна – нет, сейчас я не про смерть. Про Эльзу. Она просто великолепна, что внутри, что снаружи, и ее внутренняя красота останется с ней даже тогда, когда уйдет красота внешняя. Я наблюдаю за игрой света в ее глазах, наблюдаю за ее дрожащей нижней губой, вслушиваюсь в ее всхлипы – каждым ее действием я наслаждаюсь, будто это какое-то произведение искусства. Я вижу, как ей трудно идти вместе со мной, но она идет благодаря какой-то неизведанной силе. Она что-то бормочет то ли мне, то ли себе самой, то ли нам обеим, она что-то кричит, и все это смешивается воедино. В один момент она начинает напоминать заевшую пластинку, но я продолжаю ее слушать; я слушаю и слушаю, проваливаясь в дрему, и все, что я теперь вижу – это цвет. Все, что я теперь чувствую – это… “Ты теплая”. Это первое, что я говорю, слегка потягиваясь. У меня совершенно нет сил, но она должна знать, что в кои-то веки она не холодная – что она может контролировать свои силы, что для нее все еще есть надежда… … даже если ее нет для меня. “Ты... – ищу силы для того, чтобы воскликнуть, чтобы улыбнуться ей, – ты теплая!” Ее губы начинают дрожать, она пытается взять себя в руки, однако у нее ничего не получается; все, что я могу делать – это смотреть за тем, как она борется с собой, как плачет и как пытается собраться снова и снова, и поддерживать ее своими тихими словами. Ты сможешь. Не сдавайся. Не позволяй им превратить тебя в монстра. Не позволяй им одержать над тобой верх. Наконец, ее взгляд крепнет, и она смотрит на меня сверху вниз. Кажется, у нас прогресс. “Я… – слышу ее дрожащий шепот. – Я люблю тебя. Все обязательно обойдется”. И я начинаю тихо плакать, ведь я так сильно ее люблю, и, наконец, слабо киваю в ответ. “Я буду в порядке”. Последнее, о чем я думаю – так это о том, что завтра я принесу Эльзе ее кофе. Последнее, что я понимаю – я не смогу этого сделать. А следующее, что я помню – парящую над городом себя. У меня будто бы выросли крылья – или же они были даны мне самим Господом – и я лечу, я с безграничной грацией парю над городом своей мечты. Вот я в своих апартаментах. А вот апартаменты Эльзы. Чистые. Вылизанные. Холодные. И это невыносимо. Я вспоминаю, как курила на балконе Ханса, а его братья, стоя за моей спиной, хлопали мне и подбадривали. Вспоминаю Николаса на его смертном одре с этой его широкой, но фальшивой улыбкой – возвышающегося обычно надо мной Ника, погружающегося сейчас в бесконечный сон. Вспоминаю Кристоффа, оттаскивающего от меня Свена, вспоминаю себя, плачущую возле китайского ресторанчика, вспоминаю разлившееся по асфальту пиво и окурки под нашими каблуками… вспоминаю ночной «Бадди», где из всего освещения у нас была одна-единственная слабая лампочка. А затем я будто сквозь дымку вспоминаю, как впервые увидела Эльзу в щель под ее входной дверью, и тогда она казалась мне такой далекой, такой недосягаемой… Я вспоминаю, как, сидя на столешнице, смотрела, как она пила свой кофе. Вспоминаю, как плакала глубокой ночью в ее объятиях, и как такими же глубокими ночами мы смеялись, попивая холодное пиво. Вспоминаю, как гуляла с ней по паркам и как пьяной ломилась к ней… Я смотрю, как работают люди в ресторанчике внизу, я посещаю балкон, что на третьем этаже, а затем возвращаюсь в наши апартаменты. Я расхаживаю по холодной и наполненной тоской спальне Эльзы, мебель в которой покрыта дюймовым слоем пыли, а через мгновение – я уже у себя, смотрю на свою кровать и вспоминаю, как здесь спала Эльза. Эльза – первое и последнее, что я чувствую, и так было всегда. Я с большой осторожностью открываю глаза, выходя в реальность; веки все еще дрожат, а руки после пробуждения почему-то судорожно дергаются под одеялом, которым я укрыта. На мгновение мне кажется, будто мне снова четырнадцать, будто я в родительском доме: в воздухе витает аромат вафель, а за дверью мерно стучат чьи-то каблуки – наверняка это мама... Будто я никогда не уезжала, и это все было лишь сном. Однако видение пропадает так же быстро, как и появляется, ведь это Эльза, а не кто-либо другой, дышит мне сейчас в шею. Это Эльза свернулась рядом со мной, обняв при этом обеими руками. Она измучена настолько, что будто моментально уснула, ее волосы спутаны и торчат в разные стороны… и никогда в жизни я не видела картины прелестнее, никогда я не чувствовала себя настолько умиротворенной, и даже пронзившая мое тело боль не нарушила мой покой. И следом мне в уши врезается мерное пиканье. Через мгновение взгляд, наконец, фокусируется, и я вижу источник этого сигнала. Из открытого окна, что рядом с моей кроватью, прекрасно слышно щебетание птиц, яркий свет слегка бьет по глазам, а прохладный летний ветер колышет белые, чистые, почти прозрачные занавески. Белые. Палата Ника тоже была белой. И занавески там были точно такие же. Я вспоминаю все детали, даже самые незначительные, что подметила в палате будущего мертвеца, поднимаю взгляд к белому потолку и, наконец, осознаю, что я в больнице. Что Эльза спасла меня. Что я не умерла. Что я жива. Жива по-настоящему. Мне хочется плакать от радости и от бесконечного счастья. Я жива. Я дышу. У меня болят ноги, болит голова, пот со лба заливает глаза, но я никогда еще не была настолько счастлива. Эльза придвигается чуть ближе ко мне, обвивая меня руками и ногами, а я пытаюсь разбудить ее своим хриплым, едва слышным голосом, смотря на высохшие дорожки слез на щеках напротив. Наконец, она вздрагивает и распахивает глаза. “При… привет”. Полностью поняв, кто перед ней, Эльза привстает на одну руку и с невозможно широкой улыбкой смотрит на меня, и на моем лице возникает точно такая же улыбка. Я снова открываю рот, желая спросить, как это все получилось, но она лишь качает головой, отчего прядь ее мягких волос падает ей на глаза – и эту прядь я заправляю Эльзе за ухо своей слабой, дрожащей рукой. Мы просто смотрим друг на друга с бесконечной любовью во взгляде – наконец-то. “Солнце… – я слегка отползаю в сторону, и Эльза было встает, чтобы отрегулировать жалюзи, однако… – нет-нет, – еле слышно выдыхаю. – Господи, я обожаю его”. Она поворачивается, и у меня перехватывает дыхание. Я вспоминаю тот день, когда мы чуть было не поцеловались. Окно сейчас светится столь же ярко, как и тогда – оно буквально источает свет, и на фоне этого яркого, золотого света стоит девушка, и кажется, будто это она светится и сияет. Даже после стольких недель нескончаемого одиночества и душевной боли – и даже отсутствия жилья – Эльза выглядит так же. Разве только она чуть более спокойна, но это только делает ее еще красивее, еще лучше. Она изменилась. А почему и как именно, сказать невозможно. Я беру ее за руку и прошу поспать со мной, и Эльза заползает под одеяло, в мои объятия, и я чувствую ее удовлетворенный и спокойный вздох на своей коже. Кардиомонитор по-прежнему пищит. Комната по-прежнему белая. Занавески по-прежнему колышет ветер. Солнце по-прежнему светит мне в глаза. Эльза по-прежнему у меня под боком. Мы просто молчим. По правде говоря, у меня на языке миллион вопросов, однако я устала настолько, что сил не хватит даже на один. Я готова лежать здесь вечно, если понадобится. “Все в порядке”, слышу я мягкий, бархатистый шепот возле уха, и киваю. Может, для себя. Может, для нее. Как необычно. Как оптимистично. И все же это правда. Несомненная, невозможная правда. Все в порядке. Я чувствую на себе ее пристальный взгляд. Она перекатывается и привстает надо мной; должно быть, Эльза так же, как и я до этого, считает мои веснушки или смотрит на мою вздымающуюся от дыхания грудь. Она наклоняется ближе, к моему уху, и начинает шептать всякие милые и по-своему успокаивающие глупости – глупости, которые она никогда и никому ни разу до этого не говорила. Я улыбаюсь. У меня не осталось сил на то, чтобы ответить. У меня в принципе не осталось сил. Я чувствую себя, как выжатый лимон, но Эльза все так же нависает надо мной. Она знает, что я хочу спать. Знает, что я уже практически уснула; знает, что, когда я вернусь в мир моих фантазий, улыбка исчезнет с моего лица, как знает и то, что однажды я из этого мира не вернусь. Она знает это все так же точно, как и то, что однажды солнце зайдет и взойдет луна. Она знает, что больше всего для меня важно что-то совершенно незначительное, и знает, что я боюсь находиться в идеально белой комнате – и именно поэтому на тумбе у моей кровати стоят ярко-желтые подсолнухи. Она знает, что однажды снег вернется, а я знаю, что он вернется не по ее вине. Она знает, что, в конце концов, наше бытие здесь закончится. Что всему – даже самому лучшему в мире – когда-нибудь придет конец. Мы обе знаем это, ведь мы обе тому подтверждение. И потому мы целуемся.