You Are

Примечание от автора Это был долгий и прекрасный путь. Эту чертову коробку я пру наверх уже одиннадцать пролетов и при этом даже понятия не имею, что в ней. По лестнице эхом разносится стон, однако никто не откликается на мой крик о помощи, поэтому я продолжаю свое восхождение – а иначе не назвать – к своим новым, усовершенствованным нью-йоркским апартаментам, что полны огромных тараканов и обладают просто отвратительным трубопроводом. Внезапно моя нога соскальзывает со ступеньки, и я понимаю, что заваливаюсь назад; тихий было крик мгновенно превращается в вопль, но тут же обрывается: чья-то рука тут же толкает меня в спину, возвращая равновесие. “Осторожнее”. “Спасибо, Элс, – я с нервным смешком оборачиваюсь назад. – Ты случайно не мой ангел-хранитель?” Она лишь мягко улыбается в ответ и вновь берет свою коробку обеими руками. В этом платье она выглядит просто потрясающе, как, впрочем, и всегда – правда, я до сих пор не знаю, почему она вообще надела его для того, чтобы помочь мне с переездом. Тут в ее глазах вспыхивает неуверенность. “Ты точно уверена, что хочешь этого?” “Эльза, поверь мне, – я ухмыляюсь, – это стоит того хотя бы из-за одного только вида из окна”. “Ну не знаю…” Смущенная, она опускает взгляд к коробке. Ее волосы вновь падают ей на лицо, и я вновь убираю их ей за ухо, а после легко провожу рукой по щеке и, неудобно изогнувшись, наклоняюсь и мягко, успокаивающе целую ее. “Все хорошо. Эти перемены к лучшему”. “Да… верно”. “Да, наверняка возникнут… загвоздки. Наверняка придется спать на полу в течение нескольких недель, но мои новые а…” “Наши, – Эльза осторожно поправляет меня, поднимает взгляд, и от моего смущения на ее лице снова возникает улыбка. – Наши новые апартаменты”. Копирую ее улыбку. Никак не привыкну к этому чувству. “В точку. Наши апартаменты шикарны. Как и ты, впрочем. Так что давай, еще немного”. Прямо на моих глазах в Эльзе будто загорается огонек уверенности, и, подарив поцелуй в ответ, она с возгласом “Вперед!” обгоняет меня. Эхом отзываюсь; наконец, мы преодолеваем оставшиеся три этажа и из последних сил заползаем внутрь и пытаемся отдышаться. Здесь грязно. Пыль полностью покрывает пол и кухонный стол. Здесь мало места. В какой-то момент меня посещает мысль обустроить спальню в гостиной, а саму спальню переделать в гардеробную. “Мы можем убраться!” “А еще, – таким же высоким голосом отвечает Эльза, – нам определенно пригодится средство от тараканов”. “С занавесками все будет выглядеть отпадно”. “И с ковриком. Коврик точно нужно положить”. Я натянуто киваю, нервничая из-за реакции Эльзы. Да, она уже видела эти апартаменты, но не тогда, когда здесь шаром покати. Они выглядят такими нищенскими, такими крошечными и несерьезными… “У нас все получится”. Она не слышит меня, поглощенная рассматриванием недоделанных стен, загаженного пола, невразумительной кухни, однако потом она вновь видит окно. Именно из-за него я и выбрала эту халупу – из-за этого гигантского куска стекла, идущего вдоль половины апартаментов и завораживающего нас. Я осторожно встаю рядом с Эльзой, и мы вместе смотрим на открывающуюся с четырнадцатого этажа панораму. Ползут туда-сюда по проспектам машины; люди, как муравьи, вторят им, бегая под взошедшим солнцем, что сейчас заливает светом наши апартаменты. Эльза поворачивает голову и убеждается, что я все еще здесь. С ней. Теперь я всегда буду с ней. И уходить никуда не собираюсь. Больше никогда. Резко появляется такое чувство, будто на смену сидящей глубоко внутри нас неопределенности пришло что-то другое. В нас будто появилась уверенность в завтрашнем дне… уверенность в нас самих. Эльза улыбается первой. Я улыбаюсь в ответ. “Ну, – она обводит рукой окно, – нам понадобится чертовски большая занавеска”. “А диван, – улыбка сменяется смехом, и я указываю на пол рядом с нами, – можно поставить здесь”. “Картина твоего отца, – Эльза касается рукой ближайшей стены – прекрасно будет смотреться вот здесь“. “Думаю, на кухне…” “Я принесу чистящие средства!” Счастливая Эльза вприпрыжку выходит из квартиры, а я с криком: “Чур, с меня столик!” выбегаю за ней и догоняю. По коридору разносится звонкий смех, когда я неожиданно поднимаю ее, и мы крутимся, и мы целуемся, пока хватает воздуха. Теперь она позволяет мне целовать ее. Позволяет мне любить ее. У нас лучшие апартаменты в Нью-Йорке. Даже сомневаться в этом не приходится. А ночью мы обязательно будем время от времени прокрадываться на крышу и наслаждаться ночным городом. “Послушай меня сейчас, – бормочу я ей между поцелуями. – Здесь мы проведем лучшее время в нашей жизни”. “Обещаешь?” “Обещаю”.

***

Я просыпаюсь и понимаю, что Эльза, свернувшаяся в клубочек, опять отодвинулась от меня – это утренняя картина стала уже привычной – так что, не ломая голову, я вытягиваю руку и начинаю тянуть ее обратно к себе. Требуется три подхода, чтобы она вновь оказалась рядом со мной, и через минуту я уже зарываюсь носом в белоснежные волосы – и даже так мне хочется быть к Эльзе еще ближе. Поэтому, неуклюже повернувшись, я зарываюсь носом в эту беспорядочную гриву, которую она вчера перед сном пыталась хоть как-то уложить, и глубоко вдыхаю. На улице просто шикарно. Когда за окном такая погода, можно гулять часами напролет; в такую погоду по небу не ползут облака, а в душе не поднимает голову гнев, сама же ты, оставаясь на земле, пребываешь разве что не в Раю, ведь вовсю светит солнце. Мне даже нет нужды убеждаться в этом, выглядывая в окно, ведь солнце сияет прямо со спины зевающей и потягивающейся в моих объятиях девушки – моей девушки – и вот теперь я точно в Раю. Ведь рядом со мной ангел. На секунду мой взгляд отрывается от нее и следит за тенями, что отбрасывают пролетающие мимо нашего окна птицы и их длинные, широко распахнутые крылья; эти тени играют на стенах нашей комнатушки, на висящих на них картинах, на нас, в конце концов. Мы буквально купаемся них. Вообще, я и представить не могла, что голуби летают настолько высоко, и в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что завидую им. “Сколько у нас осталось? – Эльза поворачивается ко мне лицом, по-прежнему находясь в моих объятиях, и жмурится. – Только честно”. “Полчаса, – она стонет, и я вздыхаю вместе с ней. – У нас есть полчаса”. “Ты же не можешь просто позвонить и сказать, что заболела?” Я улыбаюсь. “Ты предлагаешь сделать так каждое утро”. “И никогда, – хмурое лицо Эльзы разглаживается, – никогда ты меня не слушаешь”. Будь моя воля, я бы проводила так дни напролет и смотрела бы на нее, лежащую в моей футболке на самых белых простынях, которые я когда-либо видела. Эти простыни – единственное, что она сохранила при переезде, да и то это была моя идея: когда мы думали, что взять с собой из наших старых апартаментов, я почувствовала, что просто должна их взять. Они были частью Эльзы. Они были очагом надежды в моем королевстве запустения. Наконец, это были те простыни, на которых спала я в тот день, когда впервые воочию увидела Эльзу – те простыни, на которых мы обнимались каждую из наших ночей – поэтому я предложила мои сжечь, а ее взять. Она согласилась. Все остальное мы взяли от меня, хотя, должна признаться, моя мебель не особо сочетается друг с другом. За ту неделю, что мы живем здесь, мы так и не разобрали все коробки; скажу больше, мы так к ним привыкли, что в какой-то момент на кухонном столе появилось написанное фломастером “Не кантовать!”. Обои по цвету больше походят на картон, и уж они не гармонируют вообще ни с чем. Тут и там валяется всякая мелочь, сушимся мы здесь же, хотя на кухне у нас целых пять зеркал, а спим, естественно, на напольном матрасе; мы в долгах, как в коробках, однако ничто не может испортить мои утра с Эльзой. Это лучшее, что есть на свете. “Получаса нам точно хватит, – она вновь стонет, и я смеюсь над ней, и она смеется сама над собой. – Вставай, соня”. “Сколько сейчас времени?” “Семь и две минуты”. “Уже не полчаса, – Эльза прижимается ближе, – всего лишь двадцать восемь минут”. Я свешиваюсь, достаю сигарету из пачки, держа ее зубами, щелкаю зажигалкой, и в миг, когда я делаю затяжку, я чувствую, как мое “я” еще глубже погружается в Эльзу; чувствую и понимаю, что все в этом мире правильно. Дым наполняет мои легкие и смешивается с любовью в моем сердце. Самая большая проблема наших новых апартаментов – двери. Они не открываются, они заедают и залипают на ровном месте. От этого буквально опускались руки, поэтому когда вчера в районе полудня я вернулась домой и обнаружила, что Эльза вместо подготовки к занятиям самолично снимает двери в ванной и спальне, а после заменяет их на занавески, которые первоначально покупались для окон, я лишь открыла две бутылки пива, и мы, сидя в тишине и улыбаясь друг другу, прикончили их. Все остальные же проблемы были ни о чем – да, для обычного американца они, возможно, и были по-своему неприятны, но не для типичного жителя Нью-Йорка. Надоедливые хлопоты, не более того. “Я думала, – Эльза кивает на мою сигарету, – ты бросила”. “Да, бросила, – наблюдаю за расползающимися клубами дыма. – Но иногда мне не хватает этого чувства”. “Тебя на них снова Ханс подсадил?” Кидаю взгляд на мямлющую Эльзу. “Ты же знаешь, мы уже давно не виделись”. Она отворачивается к окну, и мое сердце вновь замирает при виде освещаемой ярким солнцем Эльзы; сигарету я продолжаю курить так, походя, ведь все мои мысли о ней – об этом, чтоб мне провалиться, произведении искусства, вышедшем из-под долота искуснейшего мастера и настоящего гения. Тут пролетает еще парочка птиц, и я перевожу взгляд на них. “Мы ведь идем, да? – Эльза все так же смотрит вперед. – На поминальную службу?” Я наклоняюсь и кладу ей голову на плечо. Я жить не могу, не чувствуя, как касаюсь моей девушки, а уж это внезапное отдаление меня и вовсе сводит с ума, так что мои ноги обвивают ее тело, пока я предлагаю ей затянуться. Она без особого желания принимает сигарету и закатывает глаза, когда я смеюсь над ней. Специально дотрагиваюсь до кожи Эльзы, когда принимаю затяжку обратно. “Как решишь ты. Он ведь и тебе был другом”. “А был ли он им? – еле слышно шепчет она, не отрывая взгляда не пойми от чего; не думаю, что это она так пристально смотрит на здания на горизонте или что прислушивается к эху гудков машин. Впрочем, через пару минут Эльза слегка трет глаза и хлопает меня по бедрам, что обвивают ее талию. – Двадцать одна минута”, “А вот и не угадала, – бормочу я ей на ушко, и она, чувствуя мою усмешку, с улыбкой поворачивается ко мне. – Уже двадцать”. С этими словами я целую Эльзу, вцепляясь в ее талию так, будто мы посреди бушующего океана, и Эльза – мой якорь. Однако она и океан тоже, и шторм в этом океане, что качает нашу лодку-матрас. “Боже, Анна, – и пусть в ее интонациях недовольство, она облизывает губы и, прищурив глаза, пробует меня на вкус, – ты на вкус как сигареты”. Я смеюсь. “Пятнадцать минут!” Недовольно фыркнув, Эльза полностью поворачивается ко мне. Ее руки скользят по моим волосам, моим щекам, гладят мой подбородок и мою шею, а ее глаза, кажется, просвечивают меня насквозь, и вот она наклоняется и целует меня. И еще. И еще. Но только не в губы. Я смеюсь от ее легчайших прикосновений, обнимаю ее за шею, и пепел с моей сигареты падает прямиком на матрас, и я продолжаю смеяться, откидывая голову назад и предоставляя Эльзе прекрасную возможность полакомиться моей шеей. Эльза принимает мое предложение. Вот только я забыла, что шея – мое самое слабое в плане щекотки место. Я мигом подаюсь назад – отчего сигарета летит на пол – и буквально завываю от смеха. Эльза же, сидя теперь прямиком на мне, вновь принимается целовать мою шею, покусывая ее; время от времени она зарывается в мои волосы и посмеивается. Наконец, мы находим в себе силы остановиться. “Ну и как? – я усмехаюсь, когда Эльза дарит мне последний глубокий поцелуй. – Лучше?” “На вкус все еще не очень”. “Девять минут”. Эльза что-то бормочет и укладывается прямиком на мне. Какое-то время мы просто лежим: она обнимает меня своими тонкими руками, а я нежно глажу ее по макушке, и у нас все прекрасно. Да, в моей голове крутятся мысли о неоплаченных счетах, работе и учебе, знакомых людях и дальнейшей жизни в целом, однако когда я чувствую объятия этих бледных рук, будущее перестает казаться настолько мрачным. Хотя нутро по-прежнему крутит. “Четыре минуты”. “Не уходи”. “Я должна”. “Останься, прошу”. “Глазом моргнуть не успеешь, я уже вернусь”. Она что-то бормочет мне в рубашку, но я не понимаю, что именно. “Ты ведь пойдешь на поминки? – голос срывается на испуганный шепот. – Скажи, что пойдешь”. “Две минуты”. “Я люблю тебя. И приму любой ответ”.

***

Я просыпаюсь и понимаю, что Эльза куда-то пропала. Смущенная, я поднимаюсь и иду на кухню, которая отделена от основного пространства ярко-оранжевым шарфом-занавеской… и сквозь туман, застилающий мне глаза после сна, я вижу ее: она сидит за столом и потягивает из треснувшей кружки кофе. У вас бывали моменты абсолютного просветления и настолько внезапного откровения, что это откровение просто срывало вам крышу? Для меня такой момент настал, когда я увидела Эльзу, купающуюся в лучах утреннего солнца и читающую газету. Будучи не в силах сдержать себя, я преодолеваю разделяющее нас расстояние за один миг, нагло усаживаюсь у нее на коленях, перекидываю одну из рук через ее плечо и целую, а потом еще и еще, но теперь – в висок. Она же радостно смеется в ответ и крепко обнимает меня за талию. Теперь я живу именно так. “Вот, ищу работу, – бормочет Эльза, делая глоток из кружки и улыбаясь чему-то увиденному в газете. – Держи. Твой кофе”. “Господи, да кому он нужен? – шепчу ей прямо в ушко и прижимаюсь еще крепче. – Иди ко мне”. “Анна! – с улыбкой она сдувает норовящие залезть ей в рот мои рыжие волосы. – Анна, ты мне мешаешь”. “Давай найдем что-то для нас обеих”. “У тебя уже есть работа”. “Ага, – высовываю язык. – Я сраный стажер”. “Но тебе платят”. “Хреново платят!” “Но платят же”. С ее колен мне открывается прекрасный вид на газету, что листает Эльза. Ее очки сидят на самом кончике ее носа, а волосы она собрала в неаккуратный хвост, и светлый блонд растрепанных прядей на солнце отливает золотом. Я бы могла пялиться на нее хоть целый день, но я собираю мысли в кучку и продолжаю разговор. “Итак, – я кладу голову ей на плечо. Теперь именно здесь мое любимое место, – как ты себя чувствуешь?” “Потрясающе… – Эльза даже не думает отвлекаться от газеты. Она всегда морщит нос, когда читает, и я без ума от этой ее привычки. Этот нос разжигает во мне голод. Меж тем, моя девушка подается вперед, а ее взгляд становится внимательнее. – Как насчет?..” “Эльза”. Она поворачивает ко мне голову, убеждаясь, что я все еще сижу у нее на коленях и совершенно не собираюсь с них слезать, и робко улыбается. “Сегодня – наш первый взаправдашний день в наших же апартаментах, – я снимаю с нее очки и надеваю их на себя, становясь рыжей копией Эльзы минутной давности. – Наш первый взаправдашний день в качестве официальной пары”. “Я думала, – дразнится она, увлеченно глядя на меня, – что мы стали парой еще год назад, когда я позвала тебя на свидание”. “С грехом пополам! Ты так сильно заикалась, что я еле-еле поняла, чего ты вообще хочешь”. Она рычит и было накрывает мои губы своими, однако я змейкой соскальзываю с ее колен и, крутя очки за дужку, уношусь на другой конец кухни. Эльза, наконец, отрывается от газеты; ее горделивый взгляд следует за мной по пятам. “Ну, извините, – смущенная улыбка не соответствует тону, – я нервничала”. Я смотрю, как ее глаза бегают по моему телу. Они просвечивают меня насквозь. Эльза очарована моими движениями – плавными, тягучими, манящими; она знает, что я теперь принадлежу ей, и это знание бьет по голове. “Кажется, – я наклоняюсь над столешницей. На мне ее футболка, и она велика мне. Мои ноги, мое тело, озаренные светом, притягивают ее взгляд; мой голос больше похож на мурлыканье. Я знаю, она хочет меня, ведь ее лодыжки больше не скрещены, а губа закушена чуть ли не до крови, – кажется, сейчас ты тоже нервничаешь”. “Говоришь, наш первый взаправдашний день здесь, – с хищной усмешкой она привстает со стула. – И какие у тебя планы?” “Ну, – игриво бормочу я, – думаю, нам стоит, как следует обмыть наше жилье”. “И как же?” Лицо Эльзы всего в нескольких дюймах от моего. Когда она успела подобраться так близко? “Есть у меня одна идея”. После этой быстрой фразы я подаюсь вперед, и мы целуемся, заваливаясь прямо на столешницу единственного стола наших крошечных дерьмовых апартаментов. В тот миг, когда я чувствую ее зубы на своей шее, я кидаю взгляд мимо нее, на солнце, которое именно сейчас выглянуло из-за набежавших было облаков, и изо рта вырывается тихий стон... Я легко вздрагиваю, и выбившиеся из хвоста Эльзы волосы щекочут мое лицо, однако вздрагиваю не от возбуждения. “Элс, – шиплю я, – руки”. Она отстраняется, и из ее рта вырывается облачко пара. “Прости… Я стараюсь…” “Я знаю, – мои ладони лежат на ее щеках. Я должна была узнать, как у нее обстоят дела. Как она справляется со своими силами. Прошло слишком много времени с того момента, как я хотя бы вспоминала о них. – Как ты?” “Ты про практику? – киваю, и она пожимает плечами. – Трудно, но я стараюсь”. “Молодчина, – бормочу я. – А сколько недель?..” “Два месяца, – шепот Эльзы едва слышен, – и я не сорвусь. Обещаю”. “Даже если так, – теперь плечами жму уже я, – мы просто снимем новые апартаменты”. “У нас нет денег, чтобы…” “Ты можешь расслабиться хоть ненадолго? – мурлычу ей на ухо и играюсь с ее волосами. – Все просто прекрасно, поверь”. Эльза натянуто кивает. Ее руки морозят мою талию, но я, разумеется, ей не скажу. Не так уж и холодно, в конце-то концов.

***

Будучи еще на работе, внезапно понимаю, что с перекошенным от благоговейного страха лицом стою перед своим старым домом. Я понятия не имею, как я тут оказалась; я пытаюсь притвориться, что ноги случайно занесли меня к этому высокому, уродливому зданию, однако чем больше я стою перед ним, тем красивее оно становится и тем сильнее я понимаю: это не может быть простым совпадением. Разве что не распевая в глубине души оды кирпичу, из которого сложен мой бывший дом, замечаю у входа следы раздавленных сигарет и осыпавшийся пепел. Выходит, Ханс все так же курит. Забавно. Мы так и не смогли бросить – и, желая почтить память о былом в своем наитупейшем стиле, я зажигаю сигарету и, собрав юбку, сажусь на ступеньки у крыльца. Меж тем запах, идущий из ресторанчика, поднимает целый ворох воспоминаний, и я плачу среди мерцающих красных фонариков; оглядываюсь было, чтобы найти взглядом такую же плачущую, как и я, Эльзу… а ее нет. Все как в тумане. Я бы с удовольствием оборвала череду навязчивых осознаний насчет того, как я могла поступить в тот или иной момент времени – и как не поступила из-за того, что просто не имела тогда на это необходимых сил. Но я не могу это прекратить. Прошел год с тех пор, как я была здесь в последний раз. Господи, почему именно сейчас? Почему так резко и больно? “Огоньку не найдется?” Я оборачиваюсь уже со знанием того, на кого буду смотреть и с кем здороваться. Я уже чувствую, как буквы его имени царапают мне язык. Я уже чувствую, как сжимается и скручивается все мое нутро. “Ханс”. С безумной ухмылкой, с руками в карманах треников, с негорящей сигаретой во рту. “Я думаю, должен найтись, не так ли?” Через секунду протягиваю ему зажигалку. Он, затягиваясь, садится рядом. Мы молчим. Молчит Нью-Йорк. Однако… “Здесь всегда так тихо, – бормочу я. – Только поняла это”. “Это только здесь, – отвечает он, затем вновь затягивается и окидывает взглядом улицу, не смотря при этом на меня. На нем нет обуви, но выглядит Ханс как какой-то король. – Отлично выглядишь”. “А ты не особо”. “Я сегодня немного не в форме, и не думаю, что меня можно за это винить”. Ханс выпускает облако дыма. Моя слабая улыбка вянет, и я вновь замыкаюсь в себе. Я еще ни разу не затянулась, однако внутри меня поселилось какое-то вяжущее чувство. Чувство вины? Сожаление? Сомнение? Не знаю, но точно не что-то безразличное. Мы молчим, а меня гложет вопрос: зачем я вообще сюда пришла? Чтобы вспомнить то, что решила забыть? Чтобы принять и смириться с этой частью моей жизни – частью, что я оставила позади? Я не жалею, что съехалась с Эльзой, как ни жалею ни о чем, что я когда-либо делала, и все же… И все же, почему сейчас все кажется настолько бессмысленным? Почему я испытываю страх, когда во мне загорается желание протянуть руку и похлопать Ханса по плечу? “Я пришла узнать, как у тебя дела”. “О, – его взгляд по-прежнему направлен не на меня, – так тебе теперь не все равно”. “Мне никогда не было все ра…” “А если нет, – по-прежнему не смотрит. Один Господь знает, как я хочу, чтобы он посмотрел на меня, и только он знает, почему слова Ханса, которые должны быть экспрессивными, звучат настолько безжизненно. Глухие, царапающие слух, будто использованные бесчисленное множество раз, – если нет, тогда почему ты ушла?” Кручу сигарету меж пальцев. “Мы хотели убежать ото всех. Я и Эльза. Ну, ты знаешь”. Ханс резко встает, тушит сигарету и возвращается в дом, заканчивая таким образом разговор, но я же упрямая, как баран. От такой пиявки, как я, просто так не отделаешься, особенно когда я хочу закончить свою мысль; я хочу, чтобы он услышал то, что я скажу – и, долго не раздумывая, я уже лечу вслед за Хансом. Я преследую его, будто какое-то животное, и, когда он подходит к своей входной двери, наконец, нагоняю и вцепляюсь в его футболку. Да, Ханс останавливается, однако я тут же жалею об этом: он скидывает мою руку, и в его взгляде столько отвращения… меня как будто окунули в чан с дерьмом. Как будто он возмущен фактом моего возвращения и моими попытками все вернуть на круги своя. Как будто ему стыдно меня снова видеть. Кажется, просто извиниться будет недостаточно. “Сегодня умер Ник, – говорю так, будто его родной брат об этом не знает. – Будут же поминки? Я имею в виду, вы…” “Будут. Но ты не приглашена”. “Но Эльза…” “Особенно Эльза”. Весь вид Ханса кричит о том, что он хочет захлопнуть передо мной дверь, однако он все еще здесь, и это мой последний шанс. И если надо умолять, я буду умолять. “Я хочу прийти, – чувствую, как начинают дрожать губы, и потому позволяю части своего гнева прорваться, чтобы подавить эту дрожь и не дать пролиться подступающим слезам, – мне нужно прийти, Ханс”. “Я не хочу, чтобы ты приходила. Никто не хочет”. “Николас хотел бы, чтобы я…” “Не смей говорить о нем так, будто знала его! – я аж подпрыгиваю от его окрика. Его голос пустой, мерзкий и темный. Как у какого-то демона; как у монстра, который легко может причинить мне боль одним касанием пальца – мне, какому-то пятну грязи, от которого он никак не может избавиться, и гнев берет надо мной верх, и я рычу. – Будто знаешь, что он думал и что чувствовал!” “Он был и моим другом!” “Тогда почему ты не пришла на его похороны?” Он поставил вопрос ребром. Ханс всегда был из тех, кто говорит прямо; впрочем, я брала с него пример и приучила себя быть такой же храброй, как и он. Это ведь была храбрость? А может, глупость? В этом плане мне нравится думать о нас как о новом виде душ. Мы – люди, которые не ходят вокруг да около, а рубят с плеча только потому, что могут. Я привыкла смотреть правде в глаза, однако вместе с правдой приходит и чувство вины. Оно льется на меня подобно ледяной воде, оно давит на мои плечи, как неподъемная ноша, и мне хочется упасть на колени. Сломаться. Я изгой. Я – крошечный, но отвратительный изъян, который никак не исправить; я бельмо на глазу Ханса, так же, как китайский ресторанчик – бельмо на моем глазу. Мерзкая, жестокая шутка над реальностью. Осознание того, что на похоронах Николаса было двумя людьми меньше, чем должно было, нещадно бьет по мозгам. Осознание того, что, когда Ханс плакал над могилой своего брата, мы с Эльзой не утешали его, стоя возле него. Нас с Эльзой там вообще не было. Меня сейчас стошнит. Я противна самой себе, и, чтобы хоть чуть-чуть унять пульсацию в висках и биение в груди, я хватаюсь за перила лестницы и отворачиваюсь: мне физически больно смотреть в лицо Хансу, чей взгляд сейчас с силой буравит меня. Я хочу, чтобы он отвернулся. Я жалею, что последовала за ним сюда. Было бы лучше, если бы я даже не пыталась этого сделать. “Прости, – надрывно, никчемно и жалко, и я ненавижу себя еще сильнее. – Я не смогла. Я была не готова… увидеть это”. “А я? – в его срывающемся голосе клокочут слезы. – Я был?” “Я просто не могла представить, как увижу… как увижу его в гро… в гробу. Господи, Ханс, – меня ощутимо колотит. Меня прорывает. Меня буквально рвет от мыслей, что я никому и никогда не говорила, – я не выдержала бы это. Я и сейчас не могу выдержать это, Ханс!” Руки ломаются, пальцы сгибаются и разгибаются без моего на то желания, голова безвольно падает на грудь. У меня нет сил даже просто стоять, ведь чувство вины и сожаления внутренне превратили меня в старуху. Все внутри давно превратилось в кашу, и я плачу; я рыдаю так сильно, что заглушаю саму себя, но для меня на площадке стоит мертвая тишина. Господи, Ханс, скажи хоть что-нибудь! Что угодно! Ори на меня, потому что я заслужила! Проклинай! Бей, я и слова тебе не скажу! Можешь даже бросить, чтобы я никогда сюда не возвращалась, и захлопнуть дверь! “Ты была последней, кто видел его живым, – тихо говорит он мне, – и самое меньшее, что ты могла сделать – быть последней, кто видел его мертвым”. Дверь захлопывается, а я больше напоминаю камень, чем человека; впрочем, страх быстро переходит в гнев. Я всегда предпочитала смешивать воедино печаль и ярость, и через двадцать минут – а именно столько мне потребовалось провести, смотря в пол и считая трещины в паркете – я лечу вниз, практически выбиваю входную дверь и закуриваю. И на этот раз затягиваюсь. Я курю так быстро, что в один момент обжигаю себе пальцы. Мне кажется, что от переживаний и никотина мое лицо становиться отвратительного бледного-желтого цвета. Почему я не могу бросить курить? Почему мы все не можем просто идти дальше? Прошел целый год, и уже... “Это рядом с собором на Двадцать третьей”. Я поднимаю глаза. Дилан, брат Ханса, сидит на корточках у балконной решетчатой перегородки и протягивает мне руку, будто желая коснуться меня. Добрый, милый мальчишка. “Памятник?” “Двадцать третий”. Я затягиваюсь и благодарю его, провожаю Дилана взглядом, когда он заходит внутрь, а потом, снова снедаемая злостью, иду пешком домой.

***

На часах четыре утра, а Эльза все еще сидит на кухне. Не проснувшись полностью, я не заметила бьющий из-под занавески свет, а потому, когда я отдернула ее, то поначалу остолбенела. С силой тру глаза и, подойдя ближе, кидаю взгляд на тетрадь, в которой что-то рисует моя девушка. “Домашнее задание?” Мой голос квелый после пробуждения. Прикрываю глаза ладонью – лампочка под потолком уж очень сильно режет – и пытаюсь разобрать, что именно она делает. “Геометрия, – Эльза не поднимает взгляда, и какое-то время я смотрю на то, как легко карандаш и ручка скользят в ее руках, черча фигуры и записывая числа. – Возвращайся в постель, я скоро приду”. “Детка, когда я уходила спать, ты так же говорила, – я играюсь с ее распущенными волосами. Обожаю, когда она их не заплетает; в эти моменты она больше похожа на сорвиголову. Мою и только мою. – Почему ты все еще сидишь за ней?” “Хм… – она что-то сверяет в учебнике и вновь утыкается в тетрадь. – Ну...” “Ну – что?” Наконец, она поднимает голову, окидывает меня взглядом и хмурится. “Анна, ты же устала. Ложись спать”. “Ты свои мешки под глазами видела вообще? – горько усмехаюсь в ответ. – Почему я просыпаюсь, а ты все еще не под боком?” “Потому что работа официанткой в забегаловке оставляет не так чтобы много времени на домашку”. “Почему бы тебе не делать ее прямо там?” “Я весь день работаю без продыху”. Один долгий миг собираюсь с мыслями. “Эльза, ты не спала два дня”. “Спала”. “Прикорнула на часок от силы!” “Но спала же”. Мой смешок – что-то среднее между кряхтением и хрюканьем. “Тогда ультиматум: без тебя я спать не лягу”. Под пристальным взглядом Эльзы я отодвигаю один из стульев и тяжело сажусь напротив нее, свободно расставив ноги и подперев рукой подбородок… и все это только для того, чтобы Эльза послала мне мягкую улыбку и вернулась к писанине. Быстрые и вместе с тем плавные движения ее ручки медленно, но верно вдавливают меня в дрему. Я будто на сеансе гипноза: вот я смотрю на качающийся взад и вперед метроном, вот мои веки тяжелеют, а дыхание успокаивается… вот моя голова падает на руки, а Эльза все пишет, и шелест бумаги со скрипом ручки напополам только усиливают эффект. “Люблю тебя”. Это последнее, что я помню перед тем, как окончательно провалиться в сон.

***

Запнувшись о порог, я врываюсь в апартаменты, разрываемая желанием всласть разрыдаться и жаждой выплеснуть в крике всю свою злость, но не делаю ни того, ни другого; я пинаю коробки, что стоят у меня на пути, я скидываю с полок все, что попадается мне под руку. Мне даже хочется разбить эти чертовы окна, настолько теперь они кажутся мне уродливыми. Я их ненавижу. И Ханса я тоже ненавижу. “Анна? – Эльза отодвигает занавеску. – Что прои?..” Я оборачиваюсь и слышу, как клацает челюсть Эльзы, когда она ее захлопывает. Я ощущаю себя Хансом. Я такой же огромный и уродливый монстр, как и он; из моего рта буквально валит дым – ведь я курила всю дорогу и так и не рассталась с последней сигаретой. А мои глаза… они пылают гневом. Я вообще вся пылаю. Я слишком долго держала все в себе. От разговора с Хансом у меня сорвало все затворы, что сдерживали мои эмоции, а вместе со срывом этих затворов – у меня сорвало и крышу. Эльза молчит. Она безмолвна. Ее буквально тошнит от этого дня: это видно и по футболке, которую она так и не поменяла, и по красным глазам, и по все еще помятому лицу; должно быть, она проплакала, лежа на нашем матрасе, все то время, пока меня не было. Ее будто выпотрошили. Я выгляжу не лучше. Мы обе устали от этих воспоминаний, от этих ужасных мыслей и от чудовищного чувства вины, что мучают нас день и ночь. “Собирайся, – рычу я и закапываюсь в одну из коробок; впрочем, рычу я по большей части как раз на коробку, чем на Эльзу. Я растеряна. Я не знаю, что мне делать, – мы идем на поминки”. “Нам вообще разрешат там быть? – внезапно спрашивает она и идет следом за мной в спальню. – Мы даже на похоронах не были”. Я роюсь в чемодане. В коробках. Я все поднимаю вверх дном. “Почему в доме ничего и никогда нельзя, блять, найти?!” Ногти впиваются в ладони. Почему мы пропустили похороны? Почему мы не пришли на похороны Ника? Почему мы не почтили его память? Ник мертв. Ник мертв. Ник, мать вашу, мертв. “Почему мы не пошли на его похороны? – шепчу я. – Почему мы не пошли на похороны Николаса? – мой голос крепнет. – Элс, почему?” Ее фигура темнеет на фоне окна. Птиц больше не видно. “Я боялась”. “Ты всегда боишься – рявкаю я. – Одевайся”. “Я не пойду”. Я оборачиваюсь и пристально смотрю на нее, сбитая с толку – утром она была готова; из меня будто выпускают весь гнев… а вместе с ним и все остальное. Остается лишь оболочка личности. Оболочка человека. Оболочка Анны. “Хорошо, – безжизненный, холодный голос. – Хорошо”. Эльза прекрасно меня знает. Она знает, что я уже готова сорваться с места и вылететь из апартаментов, хлопнув дверью, и потому, не успеваю я глазом моргнуть, встает перед занавеской, преграждая мне путь. “Анна…” “Скажи, чего ты так боишься? – выдыхаю я ей прямо в лицо. Мне кажется, что все это уже когда-то происходило. – Почему мы обе так боимся этого?” Эльза безмолвна. “Пойдем к Нику”. “Нет”. “Эльза, прошу тебя”. “Я не могу…” “Можешь”. Я тянусь к ней, однако она отдергивает мою руку и прижимается к стене. По ней в тот же миг ползет лед, но меня это уже не пугает. Я уже привыкла к ее силам; я видела их в наихудшем их проявлении, и потому делаю шаг вперед, желая обнять Эльзу, и обнимаю ее. Такое чувство, что я обнимаю глыбу льда, что меня накрыло снежной лавиной; холод ее тела жжет меня, от каждого прикосновения к ней у меня перехватывает дыхание, и все же я утыкаюсь в изгиб ее шеи, ведь я просто хочу прижимать ее к себе и сделать ее – и себя – счастливее… …а потом Эльза отталкивает меня, и я, наконец, замечаю, в каком состоянии наши апартаменты. Лед повсюду. Снег комьями прилип к оконному стеклу, матрас целиком опутан кристаллами льда – как, впрочем, и мебель, и пол. Пока я слонялась без дела, моя Эльза провела здесь весь день, запертая наедине со своей сводящей с ума паникой. “Эльза…” “Я хочу пойти, – бормочет она, – ты не представляешь, как сильно я этого хочу”. “Тогда пойдем!” “Мне не следует…” “Следует”. “Я не могу…” “Можешь!” “Не могу! – она вкладывает в эти два слова всю свою душу, и из нее будто выпускают весь воздух. – Я просто не могу…” Эльза оседает на кровать и устремляет взгляд в окно, а я стою и смотрю на нее, пытаясь осознать, что она мне только что сказала. Эльза буквально не может пойти. Не может пойти и увидеться с ним, потому что он уже мертв. И она не может просто взять и прийти на его поминки – только не после того, как так и не пришла на его похороны. Это просто невозможно для нее. “Пожалуйста, идем со мной, – шепчу я. – Прошу тебя”. В комнате становится темно настолько, что я щелкаю выключателем. Ноль реакции. “На что ты смотришь?” Она не отвечает. Ни сразу, ни после. И я бегу в храм.

***

Плач поднимает меня посреди ночи, и я, наспех надевая чистую футболку, не продрав нормально глаза, бегу на кухню, чуть не падая по пути, и нахожу там Эльзу – мою бедную Эльзу, забившуюся в угол и с бесконечным страхом смотрящую на покрытую льдом технику. Ее колотит; надсадные рыдания слышны даже сквозь прижатые ко рту руки, и я падаю рядом с ней, прижимаю к себе, целую ее в щеки, качаю и пытаюсь успокоить. “Все хорошо, – шепчу я ей на ушко, – это просто случайность. Маленькое недоразумение”. Она слабо кивает и пытается что-то сказать, но ее голос дрожит; она лишь зовет меня по имени, и я обнимаю ее еще крепче. “Ты можешь контролировать их. Все будет хорошо. Ты справишься”. Эльза все кивает, и мы просто сидим на полу Бог знает сколько времени – мне плевать на время. Я только хочу, чтобы Эльза была счастлива, однако чем ближе становится лето, тем чаще ее накрывает паника, и, думаю, это как-то связано с Николасом. Впрочем, я не думаю. Я знаю.

***

Я одета совершенно не для поминок. По правде говоря, я уверена, что если переступлю порог собора, то меня охватит священное пламя, но даже если так, я не отступлюсь. Я готова увидеть его фотографию на поминальном столе. Готова увидеть его лучезарное лицо и столь же лучезарную улыбку. Я готова. Я выдержу. Мне не страшно. Во мне просто нет места страху. Я не готова сделать первый шаг. Бессильная и будто окаменевшая, я стою перед лестницей, ведущей в собор, и лгу сама себе. Страх стальной рукой сжимает мое сердце, и кажется, что никогда его не отпустит; я чувствую, как его цепи все сильнее опутывает меня, как они душат и не дают не то что шагнуть – пошевелиться. Я просто не могу зайти внутрь. Только не после того, как не пришла на похороны. А почему я пришла сюда? Чтобы получить второй шанс? Или чтобы оправдаться перед собой, чтобы справиться, наконец, с пожирающим меня изнутри чувством вины? А ради кого я вообще пришла? Ради себя? Ради Эльзы? Ради Ханса? Если задуматься, то это все было и есть ради Николаса, но тогда почему мне так трудно зайти? Ник хотел бы, чтобы я пришла. Нику было бы все равно на то, что я не пришла на похороны – он всегда так спокойно ко всему относился, так по-доброму; он всегда был кем-то, а сейчас он всего лишь тело в деревянной коробке, что засыпана землей. Всего лишь фотография в черной рамке. Всего лишь имя, которое мы должны использовать в прошедшем времени, ведь его больше нет с нами. Я делаю первый шаг. Я выгляжу черте как. На мне кофта и шорты. На ботинках – налипшие грязь и пыль. От меня несет сигаретным дымом, и все же я хочу курить еще и еще; мне нужно затянуться. Я хочу, чтобы грудь жгло, горло саднило, а чувства… чувства притупились. Это помогает справиться с воспоминаниями. Справиться с болью от них. Никотин отвлекает меня от самой себя, затуманивая разум и притупляя бдительность. Второй шаг. Двери нависают надо мной, огромные, красные и попросту гиперболизированные; они наблюдают за мной, бросают мне вызов и так и манят подойти к ним ближе. Мелкие камушки хрустят под моими подошвами. Я поднимаюсь, вцепившись в перила – будто я могу упасть в любой момент. В конце концов, я дохожу до них, изо всех сил нажимаю на дверную ручку и с легкостью вхожу внутрь. Соборы всегда прекрасны. В них всегда царит мир. Они здесь, и, только ты переступаешь их порог, как сразу ощущаешь на себе их благодать. Я понятия не имею, что делать, поэтому какое-то время просто стою в притворе, а после, вновь собравшись, иду в неф. Скрип моих ботинок, кажется, слышен везде и всюду – даже у алтаря, к которому я сейчас ползу и от которого исходят волны мягкого света и прекрасное, тихое пение; это пение бьет по скрипучим ботинкам, бьет по моему бешено колотящемуся сердцу, по моему неизмеримому страху. Я в полном раздрае. Когда же я, сумев добраться до последней скамьи, приглядываюсь, то сразу же нахожу их. Нахожу парней, стоящих в самом начале. Их одежда бьет по золотому убранству собора. Кто-то в красном, кто-то – в белом; они принадлежат этому месту в той же степени, в которой ему принадлежу я сама – мы не принадлежим ему вовсе – однако почему-то сейчас это кажется чем-то вполне нормальным. Я подхожу ближе. Вот пятая скамья. Вот третья. Должна ли я быть впереди, вместе с семьей Ника? Должна ли я вообще быть здесь, с ними? Достойна ли я быть на поминках Николаса? Достойна ли я быть в жизни Николаса? Я застываю на мгновение, смотря вперед и размышляя над тем, чтобы развернуться, уйти и никогда не возвращаться. Было глупо приходить сюда. Было… Было глупо полагать, что Ханс не знал, что я приду; что он не знал, что это я стою позади него и переминаюсь с ноги на ногу. Он поворачивается ко мне и с хитрым прищуром смотрит на меня. И все будто встает на свои места – прямо как когда мы только встретились. Две несовместимые души, что все равно притянулись друг к другу, и именно сейчас я как никогда прежде понимаю, что между мной и Хансом существует какая-то безграничная энергия. Целую долгую секунду мы молчим. Целую секунду надо мной вершится молчаливый суд. Ханс кивает. Я захожу во второй ряд и, изъебнувшись, перепрыгиваю через скамью, оказываясь в первом. Безвкусный, непорядочный и попросту ребяческий жест. Думаю, Николас оценил бы и посмеялся. Думаю, ему бы понравилось то, что я заявилась в собор в самом дрянном и неприглядном наряде, который ангелы с икон только видели, максимально не по-человечески встала в первый ряд и неловко улыбнулась стоящим в ряд парням, которые сейчас кидают на меня трудно объяснимые взгляды. Несколько мгновений я пристально смотрю на фотографию Ника. Черный цвет рамки отражается в окружающем нас со всех сторон золоте, и это правильно: Николас любил цвета, и сейчас он буквально окружен ими. Это вызывает у меня слабую улыбку. Внезапно я чувствую, как кто-то вцепляется в мою ладонь так, будто от этого зависит его жизнь, и ровно с такой же силой я держусь за этого человека в ответ. Я баюкаю руку Ханса так, будто это ребенок – будто в своих руках я держу целый мир, и в целом это так, ведь сейчас мы с Хансом являем собой единое целое. Я мысленно возвращаюсь в прошлое, прокручивая в голове все то хорошее, что с нами было, и буквально отпуская все случившееся с нами за прошедшие полтора года. Я будто, наконец, обретаю разум и понимаю, что не стоит зацикливаться на прошлом, когда впереди есть будущее. Мне хочется плакать, и мутные, тяжелые слезы текут по моим щекам, и я даже не думаю вытирать их. И именно сейчас, в молчании, все приходит к своему логическому концу. Не сговариваясь, не смотря друг на друга, мы сплетаем наши пальцы воедино. Ханс легонько сжимает мои, словно говоря: “Спасибо”, а я сжимаю в ответ его, мол: "Благодарить-то не за что". На его лице расцветает почти что умиротворенная улыбка – полная духовной энергии гордая улыбка, что сияет ярче окружающего нас золота; в его глазах тоже блестят слезы, но на этот раз – это хорошие слезы. Слезы, которые должны были быть выплаканы еще в самом начале. И тут я понимаю еще кое-что. Я чувствую это всем нутром, и потому оборачиваюсь. Эльза. Она стоит в дверях собора и выглядит еще хуже, чем я: ее дрожь заметна даже отсюда, на ней те же футболка и шорты, что были на ней этим утром, когда она проснулась; небрежный макияж и так и не расчесанные волосы; тяжело вздымающаяся от бега грудь… и когда вслед за мной оборачиваются и Ханс с братьями, ее глаза распахиваются еще шире. Еще один не похожий ни на что в нашей жизни момент. Эльза умоляет принять ее. Эльза вышла из темницы, в которую сама себя заперла; сейчас она пробует избавиться от проклятья “Я-не-могу”, вопреки всему трансформировав его в “Я-могу”. Я широко улыбаюсь ей, одновременно краем глаза поглядывая на Ханса. Весь его вид кричит о том, что он готов сорваться с места в любой момент; он смотрит на Эльзу взглядом пса, увидевшего сочный кусок мяса… однако я вижу в его глазах осознание: Эльза прямо здесь, и то, что она стоит в соборе в ужасном наряде, запыхавшаяся, испуганная, с сияющими голубым светом кончиками пальцев – это то, как она просит прощения. То, как она говорит: “Прости, что не пришла на похороны Николаса. Прости, что из-за меня умер твой брат. Прости, что я себя так отвратительно чувствую. Прости, что причинила тебе боль. Мне очень, очень жаль”. И легкая усмешка Ханса – это то, как он говорит, что он прощает ее. Как шестерни, крутящиеся внутри механизма, парни начинают двигаться, уплотняясь и позволяя Эльзе сесть с ними на одну скамью. Теперь мы все будем сидеть одним рядом. Одной группой. Мы будем сидеть все вместе. Мы были вместе с самого начала. Кучка заблудших, обескураженных душ, которые, несомненно, найдут свой путь. Но найдут не поодиночке, а как единое целое. Я наблюдаю за тем, как Эльза, любовь и свет всей моей жизни, проходит мимо всех двенадцати братьев, и чем ближе она подходит, тем безопаснее и спокойнее я себя чувствую. Закусив докрасна губу и сцепив руки воедино, она садится и переводит взгляд с меня на Ханса. Несколько долгих секунд они смотрят друг на друга… … а затем просто отворачиваются. Через пять минут чувствую, как Эльза осторожно берет меня за руку. Тут же становится холодно, однако я и бровью не веду. Да, она холодная, но я люблю холод. Я люблю ее холод. Если прислушаться, можно услышать, как от движений руки ломается и хрустит наползший на кожу лед – да, он жжется, и мне больно от этого, и все же никогда прежде я не чувствовала себя более полной. Более целостной. Живой. А затем Эльза поворачивается ко мне, слегка наклоняется к моему уху и повторяет один мой давний вопрос. “Я в порядке?” В порядке ли она? В порядке ли Эльза? Действительно ли Эльза в порядке? Со всеми ее страхами и с пристальными молчаливыми взглядами, с ее нежеланием сближаться почти что со всеми людьми вокруг, с ее просьбами, мольбами, заявлениями и убеждениями, с ее силами, наконец? Я верю, что она способна с этим справиться. Но хочет ли этого сама Эльза? Устраивает ли ее такая жизнь? Жизнь со мной в одних апартаментах, тренировки ее сил, школьные занятия, утренние и ночные поцелуи? Шла ли у нас когда-нибудь речь о любви? Хоть о чем-нибудь? Может, наше знакомство, наши отношения – были лишь своеобразным способом достичь какого-то просветления? Чтобы, сидя здесь и сейчас, на скамье, рядом с парнями, зная, что она сделала, как она это сделала и как далеко убежала, пытаясь спрятаться от самой себя, бросая бесконечно виноватые взгляды на рамку с фотографией Николаса, в наш последний с ней момент рефлексии надо всем произошедшим, мы что-то поняли? В порядке ли Эльза? И если в порядке, почему она спрашивает об этом меня? А если нет, то почему это ее волнует? Она хочет услышать ответ именно от меня? Я – лекарство от болезненно-неизлечимых сомнений и страхов Эльзы? Источник ее силы? Ее уверенности в себе? Я улыбаюсь и наклоняюсь к ее уху. “Да, – с полной уверенностью в сердце шепчу я, – ты в порядке”. Ты в порядке.