Ненадёжный папочка

Пустая жизнь всегда несёт с собой и пустоту внутри — это как общепринятый, но не оглашённый закон. Для чего Чимин продолжает своё существование? Он и не знает. Всё, происходящее с миром, напоминает тухлую игру в стрелялки для детей лет девяти и младше. Есть миссия, для каждого разная, обычно сам её себе и выдумываешь — завести семью, к примеру, а потом желать развод побыстрее, потому что человек дерьмовый тебе попался. Или ты сам такой? «Заработать побольше денег». Для этого стоило бы поработать несколько десятков лет, а после устать от всего настолько, что желаемый отдых на Мальдивах поперёк глотки стоит. Конечно, кто-то прокатывается по этим достижениям, как искусный игроман или, того хуже, читер на лёгком уровне и с донатами по миллиону в сутки. Родился с золотой ложкой во рту, и задницу подтирают «слуги» исправно, и кто-то думает: вот какие беды у этого человека могут быть? Да такие же, может, менее глобальные, может — более. Человек ведь как игровой персонаж, его на какой уровень изначально установили, так он и прокачивается. То есть все по-разному оценивают происходящее вокруг них, это ведь кажется ясным, как несложные математические задачки для дошкольников. Но «кажется» — слово с подковыркой, и не так уж всё просто на самом деле. Чимин вырос в семье среднего достатка, выучился в университете так же средне, нашёл работу того же уровня. Вот и что тебе не так, скажут люди, не имеющие этого всего? А Пак только стыдливо произнесёт: «Всё». У него занудная и серая жизнь — сам такую захотел, а живёт он ради того, чтобы жить. Это так тупо, что вселенная, бог, матушка земля (чёрт его знает, кто из них) подарили ему кроху внутри, и мир, до этого сиявший ничем, вдруг посветлел. Все психологи талдычат: нельзя жить просто ради ребёнка, да Чимин и сам не идиот, чтобы это понять, только другого выхода нет. Нет у него ничего, кроме уныния вокруг, что же ему прикажете делать? Теперь, когда поставленную цель нарушает Юнги, Чимин пугается. Он пусть и кажется многим бесчувственным, боль терпеть не может и пытается избегать её любыми путями, даже если придётся своё счастье потерять. У него никогда не было парня («твои-то годы» — запричитала бы мать): были какие-то интрижки, абы было, и от него отстали, а тот, кто ему нравился, взаимностью не отвечал, а он не особо от этого страдал. Ну так уже случилось. А потом он встретил Мин Юнги, сразу после того, как вылез из своей берлоги в люди, и эти отношения не напоминали ничего из того, что ему встречалось ранее. Это буйство красок в серости? Это агония счастья и боли, и в попытках надышаться чувствами, а не обычной пустотой, и потому он сорвался. Ложь одна, вторая, третья… и так до бесконечности. Возникшая настоящая, взрослая любовь и серьёзная привязанность — это чертовски непривычно. Юнги не был плохим человеком, просто таких характеризовали обычно как «ненадёжных» для семьи и отношений. Чимина всё устраивало до этого момента, даже тогда, когда Мин узнал, что он явно не студент, и никак не показывал заинтересованности в отце ребёнка. Ну прошёл этап, да и ладно, ну болит нестерпимо в груди? Да чёрт с ним. А потом тот звонок, и… Чёрт, Чимин не готов. На следующее утро к нему под дверь принесли сладости и корзину с цветами. С работы он отпросился, так как его полоскало ещё несколько раз ночью. Курьер приходил к нему в то время, когда он ходил в магазин за продуктами, так что варианта отправить подарок обратно не было. Подарки. Забота. Так странно. Не мог же Пак ошибаться? Мин ведь правда безответственный, не готов к детям, не нагулялся? Чимин вспоминает засос на шее Мина и успокаивается. Конечно, он был прав. К чему эти сомнения? Верно, надо решать этот вопрос, и как можно скорее. Он оставляет Мину сообщение с просьбой встретиться, звонить всё-таки не решается и готовит себе еды. Ему нужно поесть, даже если всё съеденное назад возвращается, а если нет — идти к врачу. В доме теперь пахнет цветами и едой, что прибавляет немного настроения. Он ждёт Мина к вечеру, так как тот должен быть на работе, но уже спустя полчаса ему звонят в двери. Суп он оставляет на плите кипеть, пока с каждым шагом к двери сердце у него из груди вырывается, стучит так невыносимо, что дурно. Мин запыхался, щеки у него покраснели, волосы немного торчат, и ботинки в снегу, всё ещё не растаявшем. — Привет, — сухо здороваются оба, смотря друг на друга. Чимин отходит немного, приглашая зайти. Ох, это будет трудно. Они проходят на кухню, туда, где пахнет по-домашнему приятно — бульоном с травами, — пропуская гостиную специально. В полной тишине Чимин убирает кастрюлю и кусает губы, повёрнутый к альфе спиной, не знает, стоит ли ему предлагать поесть или нет. Не решается. — Так о чём ты хотел поговорить? — Чимин поворачивается, чтобы увидеть чужое лицо, но продолжает стоять возле кухонной тумбы, упираясь в неё спиной. — Обо всём. — У Мина голос звучит ниже привычного, лёгкая шепелявость пропадает от этого полностью. — Я не знаю, что происходит и что было раньше с нами, к чему были все эти встречи? Где в твоих словах была правда, где ложь? У меня голова взрывается от этого всего, я ни черта не понимаю. Чимин продолжает упорно смотреть на метания альфы, не понимая, что ему делать и не натворит ли он от этого ошибок. Будет ли ему больно? Точнее — им. — Знаешь, когда тебе практически тридцать, кажется, будто ты совсем старый, и, — Чимин безбожно врёт, но держится столь уверенно, что не придерёшься, — хочется немного развлечься. Думаю, ты понимаешь, о чём я. Мы же развлекались. — Что за чушь? Ты никогда бы такого не сделал. — Да откуда тебе-то знать? Чимин немного повышает голос не потому, что на Юнги злится, который в этой ситуации не делал абсолютно ничего плохого. Он всегда держался в тех рамках, которые они обозначали. Врал один Чимин, а теперь его ошибка хлестает по лицу железной цепью. Это злость на самого себя, которая проливается за грани и попадает на Юнги. — Это иллюзия моего поведения, Юнги, ты общался с человеком, которого не знал. — Чимин сжимает в руках тумбу, и взгляд его тёмный, обиженный и обозлённый. — Зачем ты пришел? Тебе что, плохо живется? Ребёнок не твой, мы с тобой чужие друг другу люди. Я виноват во лжи, заигрался, всё. — Потому что мне тоже больно? — Юнги хрипит, но не шевелится, сидя на стуле. — Ты чувствуешь хоть каплю любви ко мне? Уважения? Я похож на куклу, которой можно помыкать? Обидел тебя ли когда-то? Принуждал? Говоришь, ребёнок не мой, да как тебе верить тогда, может, ты снова лжёшь. Юнги терпелив во многом, но, высказав ту обиду, которая гложила его внутри всё это время, испытал небывалое облегчение и одновременно с этим опасение. Он боится давить на беременного, но разговор нельзя было откладывать, ситуация обострилась бы ещё больше. — Ещё скажи, что любишь меня. — У Чимина есть и свои эгоистичные обиды, что он долго копил в себе. — Знаешь, с таким засосом, как у тебя на шее, это звучит впечатляюще. У нас с тобой даже не свободные отношения, у нас с тобой их просто нет, понимаешь? Да, я виноват — и в твоих проблемах, и в своих, потому отвечаю сейчас за свои поступки и прекращаю наше общение. — Почему ты решаешь за нас двоих? — Ладно, я решаю за самого себя. Меня не интересует твоё спагетти для моих ушей — «Я люблю тебя», «Давай начнём встречаться, когда ты выпустишься», «Меня другие не интересуют», — передразнивает голосом Юнги Чимин, рыча практически от злости. У него всё клокочет внутри, как в жерле вулкана лава, что готовится выйти наружу. Он перекусил утром сэндвичами с курицей, и теперь это сыграло с ним злую шутку: тошнота подступила прямо к горлу, и он сам не знал, каким образом и чудом сдерживался. — За ребёнка ты тоже решил? — Я же сказал, что он не твой, ты глухой? — грубит Чимин от отчаяния и срывается в туалет, нет у него уже сил ни слушать это, ни держать в себе еду. Он так чертовски сильно устал. Юнги вытирает Чимину рот влажным полотенцем, убирает мокрые прядки с лица, пальцами очерчивает мягкие, небольшие щёки, пытаясь тем самым как-то помочь. Чимину всё ещё плохо, его мутит, и мир перед глазами плывёт, как в тёмном калейдоскопе мрака. В горле першит ужасно, усталость накрывает с головой, ему уже неважно, в чём была проблема и была ли она вообще. Он облокачивается на широкую грудь Юнги, вдыхает аромат его одеколона и закрывает глаза, отдаваясь моменту временного спокойствия. После чего его выворачивает ещё раз, кисло-горьким желудочным соком, это продолжается до момента, пока тошнота полностью не пропадает или, скорее, временно отступает. Он вялый, как двухнедельный огурец, забытый в холодильнике, и Юнги поднимает его на руки, как маленького ребёнка; кажется, что тот исхудал на глазах благодаря мучениям из-за токсикоза. Разговор ненадолго откладывается, оно и ясно, что в таком состоянии обоих им это не нужно. Мин доносит до кровати тело, что уже успело уснуть, накрывает одеялом и садится поодаль в кресло. Есть время обдумать всю ситуацию от начала до конца, расставить всё по полочкам, пока из-под толщи одеяла слышится благоговейное сопение. Некоторые ситуации, что происходят в жизни и кажутся нерешаемыми, оказывается, просто требуют долгого мыслительного анализа. Юнги никогда особо не задумывался о семье, тем более о детях. Он никогда не имел с ними дела, уставал от их криков на улице, но и умилялся беззубым, грызущим собственные пальцы, продолжая держаться в стороне. Никогда не нянчился с племянниками, братьями или сестрами, его максимумом были полчаса болтовни с пятилеткой на семейном застолье. Да и отношений серьёзных за это время у него не было, так, встречи по несколько месяцев ради того, чтобы заполнить пустоту в душе, а после них осознание, что это обычное использование человека, как игрушки, и мгновенное расставание. Так было со всеми, кроме Чимина. Ну, знаете, эти дурацкие сериалы про любовь? Ты особенный и не такой, как люди на всей планете Земля, я до тебя никого не любил и не полюблю так же сильно. Только у Юнги так и получилось. Глупо, наверное, он и сам не знает, как ответить на то, что внутри творится. Жаль, осознал он это слишком поздно, слепив из себя своими руками кровожадную пиранью, испивающую из Чимина соки. Он называл их отношения свободой. Хотя она ему никогда и не требовалась, редкие встречи с другими людьми никогда не приносили ему удовольствия, только что-то сосало изнутри после них, теперь думает, что это совесть. Юнги изучает умиротворённое лицо Чимина, будто видит его впервые, слушает равномерное дыхание и трёт лицо шершавой ладонью, откидывая голову назад. Мин ясно осознаёт, что боялся ответственности, странно было бы списывать весь этот прокол размером с чёрную дыру на ложь Пака. Ему бы сначала о себе подумать, о недоизменах со своей стороны, о будущем ребёнке и о Чимине. О последнем больше всего. Чимин врал ему, он и так об этом догадывался по мелким деталям, по взрослым разговорам, о которых студент, не работавший ни разу, знать бы не мог априори. Только у них был устный договор — свободные отношения, хотя изначально они даже такого названия не имели, так, разовый перепих, перетекающий в годовой. Всего лишь. Какая мелочь. Зачем тогда узнавать что-то ещё о человеке? Теперь вот случайно ребенок получился, что ж, с кем не бывает. И тут перед ним всё ещё так много шансов сбежать, Чимин собственноручно двери открыл, даже отца ребёнка не говорит. Бери да беги, тебя никто не просит остаться, умоляя на коленях, сам выбор делаешь, голова на плечах не для красоты. Господи. Да и какой идиот поверит, что Пак спал с кем-то, помимо Мина? Даже он сам это осознавал более чем ясно, и страхи омеги стали абсолютно кристально прозрачны. С такими, как он, семью не заводят — трусами, у которых в тридцать ветер в голове и боязнь ответственности. Это не стало бы чем-то плохим, не люби бы он искренне, не имей через несколько месяцев ребёнка. Что ж. А если всё-таки не его? Не имеет значения, если он хочет остаться с Чимином. А хочет ли? Да. А сможет ли он стать более надёжным? И сам не знает. Он искусывает губы в кровь и то же делает с пальцами рук, доводя их до состояния изорванного мяса и ошмётков кожи. Проще всего бросить всё, а после внутренне сгнить, коря себя до смерти. Юнги и так успел наделать ошибок, наверное, пришло время взрослеть и не создавать проблем, а решать их. К тому же если он сам хочет этого, без наставления родителей, родственников и знакомых. Сначала нужно дождаться, пока беременный омега проснётся, и поговорить по-человечески, хотя надежд на это мало. Пока есть лишнее время, он решает приготовить из того, что есть в холодильнике, пользуясь своей наглостью. Даже откапывает какао, маршмэллоу и молоко, решая подсластить омеге жизнь, надеясь, что того перестанет рвать. Решать такие проблемы следовало бы вместе, не оставлять Чимина одного, это и дураку понятно. Юнги сам себя храбрит, что научится делать всё правильно, и даже задумывается пойти на какие-то курсы. Свежесваренное какао успевает остыть, потому что Чимин продолжает крепко спать, и Мин так и засыпает за столом с неопределённостью, страхами и жаждой что-то изменить в голове.