Ненадёжный папочка

Чимин просыпается от жуткой жажды, разлепляет сонные глаза пальцами и привстает с нагретого места. В комнате пахнет освежителем воздуха, что стоял на шкафу вот уже второй месяц и кое-как справлялся со своими обязанностями. Но брызгал он достаточно громко и неожиданно, чтобы зашевелить сердце Чимина стучать быстрее и подскочить от неожиданности. Он бормочет себе под нос тонким, хриплым голосом матерные выражения и руками зарывается в густые и жесткие волосы, зачесывая их назад пальцами. Лицо опухло, а глаза особенно и он практически не видит ничего вокруг, только слабые очертания, еще и в темноте. Потому несколько минут просто сидит на месте, выжидая чего он хочет больше - спать или пить. Второе все же побеждает и он с большим разочарованием, обколачивается о тумбочку возле постели и идет вперед, пытаясь не задеть что-нибудь по пути. Получается неплохо, он даже нащупывает включатель, но ничего не происходит. Либо перегорела лампочка, либо отключили свет, проверять догадки желания не было. Но квартира ему и сама подсказывает, на кухне светло, и очень слабо пахнет какао. За столом скрючившись в неудобную позу спал Юнги, и Чимину было искренне жаль его шею, что обязательно будет болеть. Возле спящего, рядом с корзинкой с фруктами лежало какао, которое он решает отложить на утро и подогреть в микроволновке, чтобы не шуметь. Он пьет из фильтра воду, обливает сорочку и слушает как в желудке воют по меньшей мере киты, очень голодные животные, к слову. Чимин берет с корзинки банан и съедает его буквально за два укуса, наслаждаясь сладостью растекшейся по небу. Но есть от такого перекуса хочется еще больше и ему приходится тихонько открыть холодильник, где его ждал суп, что он готовил несколько часов назад и нечто от Юнги, накрытое крышкой. Ему больше хочется теплой пищи, но так как возможности нагреть ее нет, то остается только дуть губы от обиды и прижиматься к супу, перед этим откусив кусок ветчины, словно это пища созданная богами Олимпа. Раньше он себе такого не позволял, ведь, это кощунство по отношению к фигуре кушать поздно ночью. Но теперь ему никто ничего не скажет, а если и захотят, то придется натравить на них стаю собак. Не школьник же он в самом деле, чтобы плакать ночами из-за одноклассников и их глупых шуток, которых он не помнит даже как зовут, по происшествии стольких лет. Зато обидные словечки этих маленьких гадюк помнит отлично. Эти странные мысли в голове в четыре утра, заставляют его застыть с ложкой супа возле рта. Юнги смотрит на него такими же опухшими глазами, с пригвожденной к столу головой и прядями торчащими во все стороны. Как лохматая курчавая собачка, с черным и мокрым носом (ну практически). — Кушай, — Юнги хрипит, и дергает носом-кнопкой, глуша в себе крик отчаяния из-за боли в шее. Он поворачивает голову в противоположную сторону, морщится недовольно, пока Чимин продолжает хлебать суп. Наверное было опрометчиво кушать столько после тошноты, но уже поздно, и остается только молить о пощаде токсикоз. — Садись за стол, я пойду, не буду мешать, — Юнги приглаживает волосы, трет шею, и отодвигает задницей стул, чтобы встать, — поговорим завтра. — Четыре утра, Мин, — Чимин полусонный и сытый, и видимо слишком жалостливый, раз решается такое сказать, — оставайся уже у меня, в гостинной комфортабельный диван. — О, — Юнги смотрит на то, как Чимин чистит мандарин и впихивает сразу половину себе в рот, — спасибо. Юнги улыбается, Чимин скукоживается от кислого фрукта, и моет руки, без особой охоты реагировать на чужое счастье. — Не обольщайся, — он выкидывает кожуру в мусорное ведро и обтирает пальцы кухонным полотенцем, намереваясь проспать до обеда. И уходит, хлопая голыми стопами по паркету. Юнги убирает еду обратно в холодильник, умиляясь такой ситуации. Он очень бы хотел встречать такого Чимина по ночам, хотя раньше ему казалось, что домашний омега будет хуже, чем тот образ из клуба. Чимин валится на постель, зажимает ногами подушку переворачиваясь набок. Прикрывает глаза, где в воспоминаниях Мин спящий на столе. С копной черных волос, маленьким носом, губами-бантиками и кожей молочно-сахарного цвета. Он думает о том, что будущий малыш будет на него похожим обязательно. Ставит ладонь на животик, что переполнен сытной едой и улыбается, мечтая о том, как будет держать крошку в руках и целовать его в сладкий носик. Он подарит ему все игрушки на свете, и главное свою жизнь. Как-бы не сложились его отношения с Юнги, он был рад, что познакомился с ним. Возможно, если альфа узнает, чьего малыша он носит под сердцем, то будет изредка о себе напоминать. Чимин удивляется собственным мыслям и решает о них забыть, чтобы не создавать столь ненадежную иллюзию. Он Юнги не доверяет и уже ждет, как тот сбежит спустя неделю. В этот же момент сам Юнги записывается на курсы, и смотрит видео на ютубе, с парами которые рассказывают о своих трудностях в отношениях между собой и ребенком.

***

Следующим утром они вновь теряют возможность обсудить проблемы, по причине того, что Мина вызвали рано утром на работу. Чимин не расстроился особо, просто отпустил ситуацию в свободный полет по небу, не выглядывая даже какое направление та выберет по итогу. Его наконец-то не тошнит, но к врачу он все же записывается, на всякий случай. Он превратился в курицу-наседку стерегущую свои яйца от посягательств чужих лап. И не видит в этом ничего плохого, скорее наоборот. Первоочередно забота о себе, ребенке, после вся эта мишура с любовью и неприятностями. Просыпается в прекрасном настроении чуть позже чем обычно, черпает вдохновение с включенного на телефоне спотифая с подборкой его любимых песен, пританцовывает в такт вайбовой песне из тиктока, когда готовит себе завтрак. Находит в холодильнике ананасовый сок, который холодный ужасно, таким простудить горло легче простого, он пьет аккуратными и маленькими глоточками, боится рисковать своим здоровьем. На второй полке он находит кукси* приготовленный Юнги и насыпает себе плошку, удивляясь тому факту, что Мин даже сам сделал лапшу. Это вроде как можно назвать заботой? Удивительно. Мама в детстве ему такое готовила, когда жара была невыносимая, но точно не в разгар зимы, когда хочется горячего бульона и не менее обжигающего конбуча*. Юнги нелепый немного или непредсказуемый, одно другому не мешает по определению и Чимин улыбается, вылавливает в супе кусочек говядины и запивает соком. Он не против охладиться немного, особенно если для этого завтрака он не приложил усилий. Higher Power — Coldplay звучит из динамика, будто совсем рядом напевают, и он пританцовывает ногами, подпевая тонким голосом. Бывает же такое, что встаешь с правильной ноги, улыбаешься самым обычным вещам и спокойствие на ощупь такое легкое, как атласная ткань скользящая по оголеного телу. И музыка приятная, и еда вкусная, никуда не нужно и ты волен делать то, что хочешь, даже если это двадцатичетырехчасовое лежание на кровати с мягким одеялом под боком. Чимин берет в руки телефон, чтобы ответить на пришедшее от Мина голосовое сообщение и слышит какой-то раздражающий звук. Он не сразу понимает, что к нему кто-то пришел и этот некто стучит ему в дверь, потому что заинтересован иными проблемами. После сна он взъерошен — волосы торчком, одежда мятая, глаза опухшие, легкий запах пота и сползающая пижамная рубашка на одном плече. Он откладывает телефон на столик и шаркает лениво домашними тапочками по коричневому паркету, а открывая дверь жалеет, что это сделал. Мама смотрит на него из под тонких стекол квадратных очков, на ней длинная юбка теплые сапоги до колен из кожи и пуховик. Тушь для ресниц потекла из-за дождя сменившего снег, растертые черные разводы испортили макияж, мелкие морщинки под глазами и все еще не исчезнувший запах сладких, до тошноты, духов. — О, сыночек, — омега отодвигает в сторону сына, без спроса заходя в квартиру, оставляя после себя грязные следы, — ты что только проснулся? Какой же ты соня. На часах в прихожей значилось 08:20, и Чимину ничего не остается кроме как закатить глаза, выражающих в себе все недовольство этим самым «поздно» в его законный выходной. Даже достигнув тридцати лет, мать все еще продолжала корить его за все неугодное ей, и это не та вещь, которую можно изменить разговорами. Это только подвластно машине времени, где бабушка бы не заставляла маму вставать в пять, чтобы после ему эта детская обида (или черт его знает что это, Чимину плевать) не перешла к нему по наследству. Не так просто отделаться от постоянных упреков живущих в голове, ты продолжаешь каждый раз думать о том, что спал, к примеру, слишком много. Стоило сделать вот так (желательно, никак иначе, чем сказал этот «советчик») и естественно добавить в эту гремучую смесь — я за тебя волнуюсь и хочу как лучше. Да ничерта. Чимин вздыхает громко, закрывает двери на защелку и провожает уже скинувшую лишние вещи с себя женщину в комнату. Та успевает упрекнуть его за «мутную музыку», грязный стол и слой пыли на кухонном столе, которого он не видит. — Мам, а ты чего приехала? — звучит тихо, и не дай бог, он сделает интонацию с флером упрека, не сносить ему головы, — в такую непогоду, промокла вся. Последнее предложение было очень хорошо сказано, так, будто он действительно взволновал последним (как бы не так). Он поправляет футболку, чтобы крошечный живот не был заметен, мама знает его тело от «А» до «Я» и заподозрит неладное моментально. — Нашла такого прекрасного альфу, под стать тебе, — глаза у нее горят, она присуще экстравертной натуре размахивает руками, звучит взбудоражено, переполненная эмоциями. Самостоятельно ставит чайник, роется на его полках, в холодильнике, и все это сопровождает эмоциональный рассказ о том, как она встретила на рынке старую школьную подругу (у которой по удивительной случайности оказался сын альфа). — На внешность конечно так себе, низковат, но при деньгах, еще и не женат, — Чимин не успевает за мельтешащим субъектом наблюдать, его кажется укачивает, и он садиться за стол, поглаживает свои ноги теплыми пальцами — привычка. Она уже разливает чай, когда доходит до «сладенького» в разговоре. Волосы у нее мокрые слегка, и Чимин хватает ее за руку, мягко-мягко, как в детстве дети тискают родные руки, страшась этого большого мира. — Подожди, мам, сядь, — Чимин уходит за полотенцем и искусывает губы по дороге, не зная, как рассказать о беременности. Какие бы отношениями между ними не были, и сколько бы боли и комплексов мама не принесла ему, он знал, что та его не оставит. Никогда. Слюна на вкус кажется горькой и слезы застывшие в глазах добивают все настроение. Он вытирает потеки туши на ее лице салфетками, пока мама обтирает волосы. — Я уже договорилась, что ты сегодня с ним встретишься, — довольно звучит в тишине, Чимин слышит только как сердце стучит сильно-сильно и от нервов подступает к горлу тошнота. Ради этого она приехала с другого города, без вещей и в чертовски отвратную погоду. Жаль, что зря. — Не думаю, что это нужно, — он перебирает пальцы под столом, хмурит брови, кусает кончик языка, чтобы не заплакать, — я ему точно не нужен буду. — Чимин-и ты милый мальчик… — не успевает закончить женщина. — У меня будет ребенок. Женщина хлопает глазами, молчит и смотрит будто сквозь него. В руках у нее влажное полотенце, руки сухие жутко и мозолистые от тяжелого труда, под глазами мешки, выглядит она старше своего возраста. Жизнь потрепала ее знатно, и Чимин делает, все возможное, чтобы сейчас она жила хорошо. — Ох, — она бегает глазами по столу, после рассматривает кухню, здесь вещи лишь Чимина, — воспитаем, не переживай главное, — неожиданно, без заминки и прочих мыслей выражается она, и смотрит прямо в глаза, с теплотой в радужке. Мама прекрасно понимает, что в доме ничего не изменилось, нет чужой обуви в прихожей, вещей и сын сидит испуганный, будто она будет ругать его. Чимин почему-то плачет, сам не понимает почему. Он ненавидит себя жалеть, да и почему бы ему это делать? Видимо, были причины. Морщит нос, отводит взгляд и ждет осуждения, пока мама его обнимает крепко, и сама плачет. Чимин был уверен, что не повторит мамину судьбу. Он клялся себе каждый день. Особенно сильно когда недоедал, когда не видел маму неделями из-за ее работы, когда нуждался во втором родителе, когда осознавал как сильно одинок бессонными ночами.

***

Мама готовит клубничные кексы, рассказывая о происходящем в Пусане. О соседском коте, от которого понесла кошка пару месяцев назад, и плавно переходит к хозяевам животного с восторгом в голосе сплетничая о их жизни. Чимин облизывает пальцы от сырого теста, хлюпает носом, стопами упирается в стул, прижимая ноги ближе к себе, практически ничего не слышит, но его эти бесполезные разговоры никогда не интересовали. Не потому что ставит себя выше матери, с ее тягой к чужим проблемам, а из-за того, что ему такое не по душе, да и информация бесполезна. У него опухли глаза из-за слез, а голова приятно пуста, благодаря такому раскрытию эмоций. Все переживания накапливались постепенно, словно запутанная египетская пирамида, построенная из огромных камней за счет чужих жизней. А после величественное построение со щелчком пальцев рушится, придавливая к земле всех вовлеченных в ее создание. Теперь он снова готов совершать подвиги и идти вперед, ради себя и ребенка внутри, несмотря на возможные трудности или даже страдания по проблемам глобальным. Мама разливает тесто в формы, ставит в духовку, обтирает пальцы кухонным полотенцем и садится за стол, затихая. Смотрит пронзительно, будто хочет нечто спросить, но боится. — Ты хочешь что-то спросить? — он трет свои усталые веки и едва держится чтобы не уснуть, мучаясь от головной боли, часто возникающей после слез. Он знает, что его спросят нечто неприятное, но готов к этому, ему не привыкать к маминым вопросам и личности в целом. — Ты хотя бы знаешь отца ребенка? — от этого сквозит презрительным осуждением, Чимин прекрасно знает взгляды на жизнь мамы, та терпеть не может секс до брака, что уже говорить о таком понятии как «свободные отношения». Он понимает, что это сложно осознать, особенно когда твердишь практически ежедневно об этом, (начиная с момента, когда его вторичный пол определился), а по итогу это не приносит пользы. — Знаю, — выдыхает тяжело, — но это не имеет никакого значения. Этими словами он запускает необратимый процесс нравоучений, приправленный ядовитой поддержкой. Ему тошно все это слушать, а еще снова начинает подташнивать и он выпрашивает, совсем как в детстве, пойти в свою комнату, чтобы наконец-то поспать. Он засыпает в одежде, в обнимку с подушкой, под грохот посуды на кухне. Чувствуя себя как никогда раньше разбито и даже затравленно, весь тот монолог омеги в его сторону осел глубоко внутри, создав новый гнойник и полюбить себя становиться еще сложнее. Чимин просыпается спустя три часа, от будильника, что был оставлен специально для указания времени для работы с бумагами. В ногах валялось одеяло, подушка на полу, волосы вспотели и челка ко лбу прилипла. Последний месяц он спит больше обычного, но все равно не может выспаться, как бы парадоксально это не звучало. На кухне мама что-то говорит своим громким голосом, некто второй отвечает ей намного тише, разобрать что-то в полусонном состоянии невозможно. Он сползает с кровати, плетясь к месту бурного обсуждения, на половине пути уже догадываясь кто к нему пришел. И его доводы оказываются верны, когда напротив его мамы, нагло развалившись на стуле, ел его кексы Мин Юнги, попивая с чашки нечто знатно воняющее алкоголем. — Что здесь происходит? — Чимин щурит глаза, вглядываясь в знакомые лица, у мамы взгляд хмельной, зрачки мутные и расширенные, Юнги выглядит едва ли лучше, но бодрее. Злость горит внутри как при изжоге, только удвоенная в несколько раз. В комнате пахнет тем злосчастным вином, что мать постоянно покупала, когда наступали те самые дни. И это пробуждает в нем нечто нестерпимо свирепое, то, что хочет отправить этих двух гостей вон из своей квартиры. — Чимин-и, сыночек, — елейно и тошнотворно говорит омега, голос ее изменился, стал намного медленнее, язык и губы отказывались двигаться, от этого стало еще хуже, — мы тут с твоим будущем мужем обсуждаем ваше будущее. Есть люди которые под воздействием алкоголя напоминают слизней — мерзких на вид, покрывающих душу слизью и раздражающих до скрежета зубов. Даже если это мама. Накопленные Чимином воспоминания из детства не дают ему нормально вдохнуть воздух полной грудью. Перед глазами картинки злосчастной рвоты, что ему приходилось убирать, пустые бутылки найденные где-нибудь сзади шкафа, надгрызенные яблоки, на каждом углу, что использовали как закуску. Невнятное бормотание женщины убитой жизнью, тревогой, пугающей каждый раз своей скорой смертью. Постоянное давление на несчастного ребенка, не имеющего никого больше рядом, о том, как тот бросит ее в одиночестве. Он глотает густую слюну вместе с жалостью к самому себе и человеку напротив. Он и так каждый день вспоминает о тех инцидентах, как будто они вчера произошли (хотя и повторялись периодически до сих пор) пугая себя, тем, что может поступить так же. Юнги посмеивается, и улыбка кажется эта Чимину мерзкой, потому что все вокруг сейчас такое. Я желаю раствориться под солнечным светом одним жарким днем. Как мантра, что он повторял с детских лет и даже сейчас. — Тебе пора спать, мам, — Чимин несдержанно подходит ближе, тянет за кофту и едва не плачет, когда женщина залпом допивает остатки. Она не сопротивляется к счастью, только мямлит что-то Юнги напоследок, когда идет по коридору спотыкаясь, шатается из стороны в сторону. Он укладывает ее спать в свою постель, борясь с приступом тошноты из-за едкого запаха, смотрит на это лицо и кулаки сжимает до боли. Ему все еще жжет, гормоны бурлят как в жерле вулкана, и все смешивается, действуя как бомба замедленного действия. Пак возвращается к Юнги, закрывая за собой все двери, чтобы шум было неслышно. Лже-муж сидит на кухне, курит дорогие сигареты возле приоткрытого окна, смотрит на город с высоты девятого этажа. Добивает без ножа Чимина окончательно. Теперь грудная клетка движется быстрее, дыхание ускоренное и слезы в уголках глаз — утопленные в кислоте надежд. — Непутевая ты скотина, Мин Юнги, — он подходит ближе, сжимает в руках теперь уже скатерть, под столом еще несколько пустых бутылок, надкушенные кексы с клубникой, воняющих соджу и вином. — Я сейчас уберу, — отвратный пьяный взгляд, шепелявый грубый голос, — мы с твоей мамой хорошо посидели, во всем разобрались, так что не переживай, что опозоришься перед своими родственниками, тем что нагулял. — Что? — это однозначно слова мамы, и звучат они неконтролируемо, потому что альфа пьян безнадежно. Он правда думал, что Чимин действует из-за таких глупых слов? Щеки горят в холодной кухне, краснеет шея и последние крупицы самообладания покидают голову. — Пошел нахуй, просто пошел блядь нахуй, пока я не убил тебя одной из этих бутылок. Он опоил его мать, что может привести к рецидиву алкоголизма, и нет значения знал он об этом или нет. Ненормально врать о замужестве, пить на чужой кухне с близким родственником, пока там, в соседней комнате спит беременный омега, который мучился от токсикоза днем ранее и требовал заботы. — Что? — повторяет слова Пака Мин, выбрасывая окурок в окно, расфокусировано смотрит прямо в глаза, удерживая свою пьяную тушу упором на левую руку, лежащую на тумбе. — Закрой свой рот, слушать не могу тебя, — Чимин возвращается в комнату, поспешно вызывает такси, и идет к альфе встречая его на пол пути. Тот ничего не говорит, либо совесть проснулась, либо ртом двигать затруднительно. — Дверь знаешь где, не стой столбом, — толкает в спину аккуратно, хотя хочется поступить как конченный обмудок и влепить беззащитному альфе такую пощечину, что б болело неделями. Чимин провожает его за дверь, вручает в след обувь, пальто и по-случайности мамин шарф, продиктовывает номер такси и дверью хлопает моментально, не прощаясь. А после головой к ней прижимается и ногтями скребет, от той боли в душе, где еще одна гнойная яма появляется.