Ненадёжный папочка

Не то чтобы Чимин был удивлен тем фактом, что ему вновь приходится таскать тазики матери, но и более приятно от осознания этого факта ему не становится. Он выливает в унитаз еще одну порцию рвоты, смешанной с желчью и даже не морщит нос. За все эти годы периодических запоев, на резкие и неприятные запахи у него иммунитет, даже омерзения не вызывает, просто активируется вечная усталость и апатия. Чимин не говорит ни с кем, думает о приземленных и приятных вещах вроде еды, сна или денег и рутинно выполняет свою работу. Ты пишешь отчет за месяц на работу, одновременно с этим слушая: — Мне так плохо, что я сейчас умру, — ноет не беспричинно мать, которая терпит нестерпимые муки из-за дозы вина и соджу в организме. Он искренне не понимает зачем пить, если это никак не успокаивает, не приносит удовольствия, вызывает только адские мучения и дает проснуться ото сна всем неприятным и болезненным воспоминаниям. Это странно когда ты не сочувствуешь страждущему человеку, что жалуется, плачет о своей действительно сложной жизни, еще хуже, когда это твоя мама. Ощущение потерянности, спокойствия и осуждения самого себя в первую очередь, смешивается с острым и правильным — она сама виновата в этой беде. В детстве он плакал из-за страха такого отчаянного и одновременно эгоистичного, что стыдно говорить об этом другим людям. Мама постоянно твердила, что не выносит этой жизни, в красках рассказывала как хочет повеситься и где, говорила в каком шкафу она прячет деньги и как Чимин должен справиться со всем самостоятельно. Он не спал ночами, боясь, что чужое бледное лицо с потресканными капиллярами внутри глаза будет увидено им живым в последний раз. Мама же постепенно отходила от сильной алкогольной интоксикации, что была присуща ее организму, и продолжала говорить с ним как ни в чем не бывало. Рутина продолжалась, мальчишка успокаивался, не искал извинений, переставал плакать, а после все повторялось. Рано или поздно это должно было перейти в безразличие, стать привычкой, только этот аспект в его характере перетек во многие другие ситуации. Ты становишься будто деревянным, не охочим до жизни, замкнутым. Только ты человек, а не Буратино, и со щелчком пальцев, не начнешь говорить и взаимодействовать со всеми. Ты начинаешь внутренне, незаметно для самого себя, бояться заводить новые знакомства и отпускаешь старые. Создаешь вокруг себя вакуум в который невозможно ткнуть свой нос, как бы сильно чужой человек не захотел вторгнуться в личное пространство, и делаешь это неумышленно, не осознавая. И вот ему тридцать. Чимин понимает все ясно, видит проблемы как наяву, кажется может ощупать каждый острый уголочек. Но он не решает их, у него нет моральных сил и главное желания. Он смотрит на свою мать, понимая, что чувствует эта женщина, которая, к сожалению, видимо, не осознает даже своих проблем. Пак готовит лапшу, добавляет минимум специй, побольше бульона, прекрасно зная, что мама съест максимум две ложки. У него болит живот, и он гладит его, паникуя из-за этого. Раньше он бы забил на нее, и скорее всего будет делать так дальше, после рождения ребенка, но не сейчас. — Держи, — Чимин оставляет неполную тарелку супа на тумбочке, приседая на кресло, рядом с кроватью. Смотрит внимательно, на вялые движения омежьего тела напротив. Было бы правильно осудить ее сейчас, сказать, что так делать не стоит, но это бессмысленно. Та и так все прекрасно понимает, садясь на диван и подтягивая к себе еду. — Горячее, смотри не обожгись, — у него опухшие глаза из-за бессонницы, синяки под ними же, скрюченное тело и сухая кожа, с микротрещинами на пухлых губах. Вечная усталость и жгучее желания остаться в одиночестве, где ему не сделают больно, где будет лишь он один и его нерожденный ребенок внутри. Он устал думать обо всех, воспитывать, гнаться за чужими чувствами, пытаться их понять — зачем он так поступил? сможет ли он (а) исправиться? Хотя бы на миг, кто-то озаботился о том, почему он так поступает? Что чувствует он? Без этих «поддерживающих выражений»: — всем тяжело, вот тебе еще нормально. У него проблем нет и мир сияет радугой, только и всего. Мама переводит тему, естественно не извиняясь (никогда она этого не делала). Чимин слушает, просто потому, что так надо и благодарит кого-то эфемерного, что мать и в этот раз пережила все спокойно и не захлебнулась рвотой, не слегла с инсультом или еще с чем-то более страшным. — Где твой жених, кстати? — вспоминает мать, съев две ложки и ложась обратно. — Он мне не жених, — у Чимина абсолютно равнодушное лицо, в душе примерно то же самое, только боль в животе гложет, — что вчера вообще произошло? — Было бы хорошо стань он твоим мужем, хороший парень, — Чимин на это только моргает и трет сухое лицо, собирая кусочки кожи подушечками пальцев, — жалко его, так вчера плакал, из-за своей бабушки. Терпеть не могу когда альфы плачут, но тут по делу, ты ему главное не давай повода распускать сопли, побольше ответственности. — Бабушки? — цепляется за слово Пак, хмуря брови. — Умерла же она, я его уговорила память почтить, — мама прижимает ближе к себе тазик, зная, что суп не собирается перевариваться, — он сильно против не был, только тебя сказал не будить. В животе все горит и нечто горькое подступает к горлу, Чимин на негнущихся ногах, с перевариванием разговора уходит в ванную. Где его тошнит водой и кровью, пугая так сильно, что все иные мысли вылетают из головы. Он кое-как одевается, трясется как мокрая собака на холоде, пока мама все еще похожая на пропитое тело помогала найти нужные вещи, беспокоясь в два раза больше и успокаивая. Внутри жжет вдвое больше, поднимается температура, даже слезы становятся горячими когда капают на пальто. Чимин оставляет маму дома, Тэхен скорее всего на работе, не хотелось тревожить его по пустякам, Юнги занят.… Снова один.