Ненадёжный папочка

Иногда Юнги плачет, закрывшись в своем кабинете, слушая как Чонгук делает то же самое из-за боли в зубах, коликов или простуды. Кричит он жутко громко, так что папочку все еще ненадежного трусит, и мурашки по коже бегают крупные, отключается логика и здравый смысл. Иногда он плачет без особых на то причин, и слезы такие соленые, будто съел ложку соли, что доводит до сухости в глотке и нервного зуда. Говорят, настоящие альфы не плачут. Родители так его учили, люди с телевизора, его друзья и даже книги, и за всю свою жизнь, он не допускал этого. Теперь слезы единственный выход не сойти с ума, эмоциональная встряска для организма и некое освобождение, что оставляет после себя головную боль, спокойствие и равнодушие. Жизнь теперь на вкус кислая — как свежий лайм, но стоит размешать его с водой как все становилось приемлемо. Чимин общался с ним, позволял гладить свой живот, улыбался чуть чаще (как жаль, что лишь Чонгуку) и сам малыш оказался спокойным, послушным. На работе дела шли все еще неплохо, хотя голова была забита совсем иными вещами. Но это было сложно. Принять такие кардинальные изменения в возрасте, в котором от тебя лишь требуют зрелости и логичности, а задать вопрос становится вдвое постыднее. Ощущение как прямо в рот нагадили, смотря пронзительно и с вызовом: «а почему ты об этом не знаешь, в таком то возрасте?». Потому что, черт бы вас побрал, Юнги не Вы? Характерные черты характера и сложившиеся обстоятельства определяют умения, но никак не глупые вопросы, что не помогают усвоить информацию, лишь жизненную отчужденность и стыд. Не смотря на это, ему доставалось намного меньше людской анти-человечности, чем любому другому омеге с ребенком. Осуждение — вечный порок в замкнутом лабиринте наполненного людьми и их эгоизмом. Осознание этого не требовало определенного пола или высокого интеллекта, было достаточно сравнить взгляды, жесты, слова людей по отношению к тем, кто не подходит под их личный стандарт. Когда видят альфу с ребенком на руках, уставшего и не справляющимся с своими обязанностями — умиляются и помогают, увидев омегу в идентичной ситуации — презрительно сожмут зубы и кинут нечто высокомерное в след, не сумев сдержать свой гонор и особо ценное мнение. Мину стоило снять фиолетовые очки раньше. Сегодня он изнеможден, а няня, что отдает малыша в руки скрывается за дверью быстрее обычного. Он не сразу понимает, что случилось, придерживая Чонгуки липнущего к нему вдвое больше обычного. В доме пахнет едой, а особенно рыбой, под ногами разбросанный конструктор, он случайно ударяется ногой о деревянную лошадку, едва сдержав мат. Дурдом. Юнги бросает сумку куда-то, снимает обувь и открывает окно на проветривание. Скоро должен был прийти Чимин и следовало бы поскорее убраться в квартире. Кроха продолжает молчать, и внимательный по своей натуре альфа, подозрительно щурится и присаживается на диван. Чонгук сильно хватается за его рубашку, зажав крошечными пальчиками ткань и носик мокрый вытирает об нее же. — Малыш, что случилось? — обеспокоено произносит он, мягко поглаживая его по спинке, зная, что давить не стоит, — покажись папочке. Чонгуку уже год и четыре месяца, за это время никто (кроме его бабушки) из родственников по линии матери не соизволил объявиться. Оно было и к счастью. Чимин вот-вот должен был родить, и следить двумя глазами за нуждающимися в нем людьми, было очень выматывающее сложно. Мысль бросить все и сбежать все еще оставалась в закромах, но поддаваться на это безумие было бы смертельно для его души. Малыш поднимает на него красные глазки олененка, опухшие и блестящие, с которых вот-вот сорвутся слезы. Он шмыгает мокрым носиком, обтирает новыми вещами сопли и ножки крошечные опускает, едва умещаясь на альфиных худых бедрах. Юнги в неверии моргает, мягко убирая с потного лба непослушные прядки волос, целуя в макушку, зная как ласка действует на сына. Разнеженный Чонгук начинает завывать, а по пухлым щечкам капают капельки прямо на темные брюки, от них сердце щемит и хочется весь мир к его ногам положить. — Тшш, — Юнги испуганно смотрит, не зная, что делать и случайно рукой по длинной футболке проводит возле шеи. И задыхается увидев огромный синяк, Чонгук продолжает плакать и хлюпать носом, пока с него снимают верхнюю часть одежды полностью. Следы от пальцев на шее — грубой, бесчеловечной, тянутся ниже к животу останавливаясь на животике с гематомой. Злость и страх подступают одновременно и неконтролируемо, так что тошнота к горлу приближается, а плачущий малыш плывет перед глазами. Новая няня оказалась той еще сукой, и с такими надо поступать подобающе им. Он желает закопать ее под мокрой землей голыми руками и дышит так тяжело, будто сам под ней находился. Чимин тихо открывает дверь, привычно заходя в это место, застывая возле дивана. Впервые в жизни видит как Юнги выходит из себя, как трясутся его руки и он весь. Альфа прижимает кроху к себе поближе, обнимая и пытается успокоится, чтобы не натворить много чего ужасного. Пак же видит явно избитого Чонгука, придерживая большой живот рукой и стараясь не нервничать (получается плохо) рядом садится, не говоря и слова. И если Юнги готов плакать из-за своей семьи и собственной слабости, то так же готов уничтожить то, что приносит смуту в их и без того крайне хрупкую семейную жизнь. Жар в Чиминовом теле возрастает, как и беспокойство. Лишь мысль о том, как над малышом издевается кто-то, касается своими гнилыми руками вызывает такую бурю эмоций внутри, что ранее ему и не снились. Чонгук заметив дядю, что приходил к ним в последнее время довольно часто, смотрит на него и ручки тянет, чтобы его пожалели. И Чимин и сам бы руки потянул, чтобы прижать крепче, только слабость и боль расползаются по телу гремучей змеей, сосредотачиваясь в районе живота. — Боже, — Юнги отпускает ничего непонимающего малыша на диван, скользит носками по паркету, едва не падая головой вниз, чтобы взять из сумки телефон, — сейчас я вызову скорую. И Чимин как слепой идиот, голову опускает ниже, понимая, что отошли воды, а заметил он только сейчас. Как глупо. А потом он глушит крик подушкой.