Интерн

Сегодня отвратительно солнечный день. Вот о чём думает Чонгук, растелившись на пыльном диване, изнывая от головной (и не только) боли. Ему бы хотелось думать о том, что сейчас он может пойти в кафетерий за чашкой холодного лимонада, но всё его внимание концентрированно на одной личности, которая мелькает силуэтом в ординаторской и быстро исчезает, не удостоив Чонгука хотя бы малой долей внимания. И каждый раз, когда двери резко распахиваются, Тэхён вбегает в комнату, быстро в хаосе находит нужные документы и выбегает, оставив после себя шлейф одеколона. И Чон каждый грёбаный раз чувствует, как замирает сердце и сжимается желудок от неожиданно накатившего страха и следующим за этим выброс адреналина в голову. Дрожь бегает вдоль тела от пяток до макушки, Чонгук взвывает от безысходности, не в силах держать свои рефлексы в руках. Слишком много внимания он концентрирует на той ночи. Ему бы прекратить, а то головная боль не спадёт до самого вечера. Он смотрит на упаковку несчастных спазмолитиков на столике. Две таблетки были съедены минут десять назад, но лекарства не помогают. Может, съесть ещё одну? Насколько это безопасно? Чонгук не знает — он не силён в фармацевтике. — Чон Чонгук! — дверь с грохотом открывается. Интерн взвизгивает от страха, резко поднимаясь на ноги, и лицом бледным, как мел, смотрит на, мать вашу, Чимина! — Ебать, я так рад тебя видеть, что тошнит. Пак беспардонно врывается в ординаторскую, перепрыгивает через спинку дивана и падает напротив интерна, вскочившего на ноги. — Разожми булки, это всего лишь я, — усмехается розовый, взмахивая волосами. Чонгук, закатив глаза, падает обратно на диван, чувствуя сразу и облегчение, и злость, нарастающую по накатанной. — Ты, блять, что тут делаешь? — рычит Чон, запрокинув голову на спинку. — Ущербным сюда нельзя. — добавляет с самодовольной ухмылкой. — Но ты же тут, — парирует Пак, вынуждая Чонгука резко вскинуть голову и посмотреть на него сквозь злобный прищур. — И вообще я по делу. Закатив глаза почти в обратную сторону, интерн показательно отворачивается, не желая общаться с коллегой. Чимин же этот жест полностью игнорирует, оставаясь на месте. Чонгук бы в пору выгнать засранца за дверь, но он этого не делает. Причина данной аномалии неизвестна, просто примите как факт. — Удиви, ради чего ты припёрся на другой конец города в десять утра? — Он мне не звонит, — опустив голову, бубнит он почти еле слышно. Чонгук, нахмурившись, наклоняется ниже, требуя говорить громче. — Не звонит, говорю. Ещё тише повторяет Пак, перебирая пальцами края светлой рубашки со стразами. — Блять, Чимин, говори громче! — не выдерживает интерн, повышая голос. Чимин пугается, подскакивая на месте, выдавливая из себя писклявым голосом: — Сука, мне не звонит Мин Юнги! Слова, брошенные в чувствах, зависают в воздухе, растворяясь еле слышным эхом. Чонгук хлопает глазами, смотря на покрасневшее лицо с признаками нервного срыва. Они сидят так около минуты, прежде чем Чимин завопит от стыда, хватаясь за розовые волосы, и падает лицом в колени, всхлипывает. — Я ведь дал ему номер, — скулит себе в коленку, не поднимая головы. — Я видел, что интересен ему, и думал, что после выписки сестры он обязательно позвонит. Там на свиданку позовёт, а этот хер с горы молчит уже несколько недель. Чонгук давит в себе желание ещё раз закатить глаза или выдавить стон разочарования. Наверное, ему жалко. Возможно, совсем чуть-чуть. Чимин редко (никогда) показывает себя со стороны маленького плаксивого ребёнка с комплексом повышенного внимания. Эту личность Пак предпочитает скрывать за маской раковой красотки и главной бед бич. Чонгук же предпочитает это называть затраханой стервой, но он не будет озвучивать это в слух. — И? — наконец-то выдавливает из себя гласные, понимая, что продолжать Чимин не собирается, тот лишь хлюпает носом в разрезы джинс на коленях. — Позвони сам. Чимин вскидывает голову, опуская на интерна самый недовольный взгляд с налётом разочарования и совсем маленькой долей раздражения. — Ты придурок, — утверждает актёр, закатив глаза. — Я не собираюсь делать первый шаг. — Тогда ради бога, не ной при мне, — стонет в негодование Чонгук, протирая лоб ладонью. — Да, блять, Чонгук, будь человеком, мне нужна помощь! — обречённо взмахивает руками Пак, повышая писклявый голос на несколько децибелов так, что уши режет. — Чем я могу помочь тебе?! — Ну, я не знаю. Он же твой Сонбэ, сделай что-нибудь. Чимин нервно дёргает пяткой, сложив ногу на ногу. Он бегает глазами по дивану, прежде чем достать из кармана пачку тонких сигарет, намереваясь закурить в ординаторской. У Чона от такой наглости дыхание перехватывает, он звонко шлёпает розового по руке с сигаретой, заставляя того выронить свёрток. Лицо актёра искажается в разочарованной гримасе с оттенком раздражения. И, когда Пак тянется за второй, Чон показательно встаёт с места, грубо вырывая всю пачку из рук и выкинув её куда-то в сторону, заставляя розового краснеть от возмущения. — Эй! — Чонгук строго зыркает на коллегу, и тот в кой-то веке слушается. — Скажи мне его график, — почти шёпотом добавляет Пак, опуская глаза в пол. В его тихом голосе слышится нотка обиды, искренней, неподдельной, лицо бледное без намёка на макияж, даже консилер отсутствует. Это не очень хороший знак, думает Чонгук, когда садится обратно и смотрит прямо на опущенную розовую макушку. Чимин действительно выглядит болезненно, и Чонгук искренне боится, что название этой болезни начинается с приторно-ванильного «Лю» и заканчивается «Бовь». — Я, — сомневается Чон, прикусив нижнюю губу. Чимин поднимает взгляд, наполненный надеждой. Грудь почему-то сдавливает. — Не обязан помогать тебе. Что-то в лице Пака ломается, трескается с звонким хрустом. Чонгук сглатывает ком, вставший попёрёк горла, обтирая потные ладони об джинсы, встаёт, пытаясь сбежать от пустоты в чужих глазах. — И свали, пожалуйста, пока Тэхён не пришёл, — прочищая горло, говорит Чонгук, отпуская слова в звенящую тишину. Он стоит спиной и не видит, как поднимается Чимин, лишь слышит шорох, оповещающий об уходе посторонних. Тихие шаги, скрип двери и тяжёлый почти измученный вздох. — Блять, — с придыханием произносит Чимин, запрокинув голову к потолку. — Я и забыл какой ты, сука, эгоист. До сих пор удивляюсь, как Хосок-Хён не сбежал раньше. Дверь захлопывается. Мелкая дрожь бежит вдоль позвонка, но интерн делает вид, что такие мелочи его не волнуют. Он не должен чувствовать вины или обиды. Он ничего не должен чувствовать, ведь это Чимин. Не его друг и не его враг. Просто соперник — такое сухое и расплывчатое определение для их рода отношений. Они никто друг другу, но при этом каждый знает самые больные точки и при удобно случае не побрезгует на них надавить. Наверное, должно быть обидно. Но Чонгуку всё равно. Честно. Именно поэтому он поднимает чиминовскую пачку сигарет с пола, делает долгую затяжку и выдыхает дым в непроветриваемой комнате, а после холодными пальцами берёт телефон, открывая KakaoTalk и быстро печатает сообщение одному из немногочисленных контактов.

***

Боже, кто вообще придумал сладкие леденцы? — Думает Чимин, вбивая на автомате с закусками номер «16» третий раз подряд. С раздражающим писком и шумом автомата ему выпадает чупа-чупс, который он мгновенно распаковывает и запихивает в рот. Сигареты остались в ординаторской, а Пак слишком гордый, чтобы возвращаться, и слишком нервный, чтобы ехать в магазин за новыми. Он пару минут назад написал своему менеджеру, который привезёт всё необходимое для того, чтобы актёр мог снять стресс. А пока он, проклиная Чона, грызёт клубнично-банановый чупа-чупс, отправив свою диету куда-то нахер. — Господин Пак, — Чимин негромко матерится от неожиданности, разворачиваясь на пятках к подошедшему человеку. — Доктор Мин, — хрипит Чимин, убирая изо рта леденец. Доктор коротко кланяется, дарит мягкую улыбку, подходя чуть ближе к автомату, наверное, намереваясь что-то купить. Но Чимин, замерший столбом от неожиданности, преграждает ему путь, и он продолжает стоять, потому что залип на до чёртиков хорошее личико доктора. Извините, а это законно? — Проносится в голове Чимина, когда маленькая улыбка становится шире, оголяя ряд передних зубов, на мягких белых щеках проступает еле заметный румянец. Белая, почти мраморная кожа, тёмные смольные волосы и узкие глаза с прищуром. Идеальный тип фарфорового мальчика, к которым так слаб Чимин. — Мог ли я? — Мин кивает на автомат, и Чимину приходится отойти в сторону, чтобы уступить место. Тонкие длинные пальца музыканта (Пак на сто процентов уверен, что Мин умеет играть на инструменте) выбивают комбинацию цифр, и даже этот маленький жест заставляет внутренности актёра сжаться в тиски. — Как ваша сестра? Тонкая линия нижних губ касается горлышка пластиковой бутылки, которую доктор получил из автомата. Острый кадык дёргается, и Чимин невольно повторяет, сглатывая вязкую слюну. Наверное, ему стоило ответить на вопрос, который вроде бы прозвучал минутой ранее, но он слишком сфокусирован на остром языке слизывающим влагу с губ. В этом жесте нет подтекста, но Чимину, кажется, это чертовски сексуальным. — Господин Пак, — вторит доктор и для достоверности машет рукой перед лицом актёра. — С вами всё хорошо? У вас щёки красные. Крупная дрожь бежит по телу от запястья, которого коснулись музыкальные пальцы, до макушки. Пак пищит, отскакивая в сторону, и наверняка выглядит до смешного глупым, особенно с чупа-чупсом во рту и неестественно красными щеками и шеей. Он всегда слишком глупо смущался, у него не рдели щёки, как в милом аниме, у него всё лицо покрывалась огромными красными пятнами, делающие его похожим на далматинца. Такой образ никак не вяжется с тем, каким себя хочет преподносить Пак, так что сейчас он в срочном порядке ищет пути отепления. — Супер! — через чур резко и громко восклицает Чимин, отступая на широкий шаг. Юнги вопреки всем ожиданиям идёт на встречу, сокращая расстояние между ними. И так Чимин делает ещё шаг назад, Мин идёт впёрёд на два. Глупая игра продолжается до тех, пока актёр не путается в своих конечностях и, кажется, падает. — Блять! — кричит он в полёте, зажмуривая глаза, готовясь столкнуться с неизбежным падением. Ощущение боли уже накрывает всё тело, и Чимин хоронит свой прекрасный зад до того, как тот успевает приземлится на пол. Но момент падения затягивается слишком долго и, кажется, так и не наступает. Набираясь смелости, Пак открывает глаза и видит протянутую руку, ухватившую его за шиворот рубашки. — Нужно быть осторожней, господин Пак, — Юнги тянет рубашку на себя, помогая актёру встать ровно на обе ноги. «Пиздец.» — Красноречиво про себя оглашает Чимин, опуская голову в пол, надеясь скрыть за яркими волосами смущение, ему нельзя тут долго стоять. — «Мы, блять, в сраной дораме снимаемся что ли?» — Спасибо, — быстро и не очень искренне бросает Чимин, отступая в сторону, ускоряя шаг. Ему кажется это удачным побегом ровно до тех пор, пока доктор не догоняет его у лифта. — Чимин-щи, — Юнги успевает поймать его запястье до того, как Пак зайдёт в открытый лифт. — Вы свободны завтра? — А? — суть вопроса доходит слишком долго, ровно столько, сколько нужно дверям лифта, чтобы снова закрыться, а Юнги смог вытащить Пака из кабины. — Мы могли бы завтра пообедать вместе? Кажется, что он стоит так неприлично долго перед тем, как выдавить из себя писклявое «Да», но видимо Юнги остался доволен даже таким ответом. Доктор отпустил руку, заново вызвал лифт, видимо заметив ступор собеседника, и после, попрощавшись, ушёл, оставив Чимина задыхаться от стыда и совсем чуть-чуть счастья.

***

Ким ставит чашку, кидает две ложки кофе и заливает уже остывшей водой. Он долго лениво разводит напиток, опустив голову и глядя в пол нечитаемым взглядом. Чонгук украдкой наблюдает сквозь приоткрытую дверь ординаторской. Ким настолько расфокусирован, что не замечает посторонних, и Чон пользуется этим, позволяя себе оценить происходящие, чтобы уловить незначительные перемены в поведении заведующего. Его движения механические, взгляд расплывчатый и тяжёлый, ровное лицо покрыто серой дымкой усталости. Морщины стали глубже, синяки ярче, а щетина начинает походить на настоящую бороду. Последние несколько дней выдались особенно тяжёлыми в отделении: произошёл ряд увольнений и теперь, когда врачей стало чуть меньше, объём работы увеличился. Наверное, поэтому Ким становится былой тенью прежнего себя, утопая в неподъёмном количестве работы. И хоть с того дня им не удалось поговорить, Чонгук часто незаметно подглядывает за Кимом, восхищаясь его стойкости и характеру. Всё же Тэхён настоящий профессионал, каким бы ужасным человеком не казался. Когда и сам Чонгук был таким, а сейчас он — ленивый кусок мяса, привыкший к комфорту. Возможно, он даже... «Это уже третья чашка» — сердито думает Чонгук, когда всё же заходит в ординаторскую, громко обозначая своё присутствие. — Заведующий Ким, — окликает Чон, и Тэхён едва заметно вздрагивает прежде, чем развернуть корпус к нему. Усталый и крайне недовольный взгляд направлен прямо на него. — Вы обедали? Ким отрицательно машет головой, на минуту задерживая взгляд на Чонгуке, прежде чем отвернуться обратно к ноутбуку. Джей тяжело вздыхает, мнёт губу, подбирая слова в свой голове. Будет ли это странно после всего? Наверное, нет. Вообще они же вроде как решили, что это был разовый перепихон. И даже если это был лучший секс в жизни Чонгука (он этого не признает), ему просто нужно забыть и сделать вид, словно ничего не было. Чёрт. Чонгук ещё никогда в жизни так не переживал после единоразового секса. Чёртов Ким Тэхён, почему он ведёт себя так непринуждённо? — Знаете, не далеко от больницы открылся хороший кафетерий, — глубоким голосом начал Чон, ощущая дрожь в пальцах. Он же, блять, не на свидание его тащит, так почему так нервничает? — Давайте сходим вместе?

***

— Сука, можно по аккуратней? — затылок больно бьётся о стену, как только его выталкивают в прихожую. — Ты такой нежный, Зай. Чонгук приглушённо стонет в открытые губы, позволяя проникнуть чужому языку глубже, чтобы хаотично сплестись своим языком. Мокро и горячо до сдвига сознания. Пустая комната наполнена пошлыми звуками страстных поцелуев и шорох наскоро снимающейся одежды. Чонгук мельком успевает подумать, как они оказались дома у заведующего, ведь всё начиналось так цивильно. Сначала был кафетерий, где ему приготовили отвратительный кофе, потом был звонок заведующему, и он ушёл, оставив интерна давится горьким капучино, а потом Чонгук сам решил отойти в туалет… А потом он, прижатый к стене в прихожей Кима, открывает шею для колючих укусов. — Вы проголодались? — усмехается Чон, когда ему оставляют очередную красную метку со следами зубов. — Мы так и не поели, — тянет уголок губ, облизываясь. — Сходи в душ, Зай. Тэхён мягко отталкивает Чонгука в грудь, отходя от стены, поправляя смятый пиджак. — Я был утром, — дует губы Чонгук, наблюдая за спиной начальника. — А как насчёт… — Я уже готов, — признаётся с ярко пылающими щеками, отпустив голову к полу. Тэхён на время теряется, не находя нужных слов. Чонгук бы очень не хотел поднимать тему того, что с прошлого раза его настолько увлёк процесс проникновения в его задницу, что одним (не совсем одним) одиноким вечером он попробовал самостоятельно наполнить себя тем, что попадётся под руку. Ну и сегодня утром перед работой, только это секрет. К удивлению, принять роль универсала было не так сложно, как казалось по началу. — Хорошо, что ты готов, — шепчет Тэхён низким голосом, проводя длинными пальцами по сгибу чонгуковой шеи, оставляя почти невесомый опаляющий поцелуй. Мурашки скользят вдоль позвоночника, и Чонгук опрокидывает голову, желая дать больше пространства для нежных касаний. — Но у меня есть правило: сначала душ — потом секс. Сладкое наводнение медленно растворяется, когда Тэхён отстраняется на несколько шагов. Интерн дует губы и хмурит брови, а Ким спокойно уходит в спальню и возвращается со свежим полотенцем. Это совершенно не похоже на то, что творилось с Кимом часом ранее в туалетной кабинке кафетерия. Чонгук быстро принял душ, используя хозяйский гель для душа, и стыдно признавать, но от запаха Тэхёна (миндальный капучино) Чон чуть не спустил в ванной. Этот запах впитался в кожу через поры и сейчас, когда он стоит в его спальне, где всё так же пахнет ебучим капучино, голова начинает почти незаметно кружится. — Иди сюда, — Тэхён манит, вытянув руку, предлагая сесть сверху на колени. Но Чонгук упёрто стоит на месте. Ким реагирует медленно, потупив взгляд на младшего, а после раздражённо спросив: — Почему ты стоишь? — Уберите, — Чонгук коротко кивает на диван, вынуждая Тэхёна повернуть голову. На диване, словно зритель первых рядов, уселся пёс, склонив голову набок, будто так удобней наблюдать. Тэхёну остаётся лишь закатить глаза перед тем, как встать и поднять животное в руки. Ёнтан недовольно фырчит, явно не оценив затею хозяина, а когда перед его мокрым носом и вовсе закрывают дверь спальни, он разрывается на истошный недовольный лай, напоминающий визг. Так продолжается минуту перед тем, как Тани смирился с ситуацией и нашел интерес в еде. — Доволен? — Вполне. Ким на ходу избавляется от пиджака и рубашки, стягивает штаны, усевшись на кровать. На нём остались лишь серые боксеры, обтянувшие линии полувставшего члена. Чонгук кидает мокрое полотенце на полпути, забираясь на колени полностью голым, прижимаясь влажной кожей к тёплой груди, увлекая чужие губы в сухой поцелуй, медленный и вязкий, пока без особой страсти, но от того не менее чувствительный. Ладони Тэхёна ложатся на ягодицы, сжимая до красных следов, растягивая половинки в стороны. Чонгук мычит, кусая чужие плечи, проводя языком по коже, собирая сладко-солёный вкус. Сам Тэхён перед сексом не идёт в душ, возможно, это кажется несправедливо, но интерну сносит крышу от натурального вкуса его кожи. Без сладких примесей геля или одеколона. — Какую позу ты хочешь? — тихо спрашивает Тэхён, облизывая ухо Чона, заставляя его вздрогнуть и жалко проскулить. Уши — слишком интимное место. — Хочу, — задыхаясь, отвечает Чонгук, когда чужие пальцы касаются живота, спускаясь к члену. — Под вами. Грёбаный Тэхён сделал из Чонгука наркомана, которому, как дозы, хочется ощутить чужое доминантное тело над ним. Чтобы на него давили весом, чтобы сжимали руки и шею. Чтобы целовали, дико терзая губы, а он, как податливый ручной зверёк, отзывался на ласку. Чёрт, в кого он превратился? Чонгука перекладывают на спину, и он сам не совсем осознано раздвигает ноги, желая принять Тэхёна как можно скорее. Ему тоскливо от ощущения пустоты в себе, особенно, когда перед глазами мелькает контур вставшего члена через ткань боксеров. Тэхён довольно облизывается, поймав похотливый взгляд, прикованный к его телу. Чонгук, даже не стесняясь, жадно рассматривает заведующего, раздвигая колени шире. Они будут делать это без прелюдий, без долгих жадных поцелуев по всему телу, без пошлостей на ушко. Просто секс, возможно их последний, а возможно они попробуют ещё пару раз, пока это не станет привычкой. Тэхён ненадолго встаёт с кровати, чтобы снять боксеры и достать из шкафа всё нужное. Он опускается к Чонгуку, мажет рукой вдоль твёрдого торса, цепляя шею и грубо дёргая верх, чтобы стукнуться губами, получив животный поцелуй. Чонгук гортанно стонет в чужие губы, когда к его сфинктеру прикасаются два сухих пальца, немного надавливая. Он даже пугается, что Ким хочет войти без смазки, но через секунду заведующий отстраняется, чтобы открыть тюбик и обильно смазать два пальца. Чонгук смотрит на это с широко распахнутыми глазами, боясь моргнуть лишний раз. Два аккуратных длинных пальца в прозрачной смазке, голое тело с широкими плечами, массивными бёдрами и плоским животом. Чонгук сглатывает вязкий ком, подступивший к горлу, когда его внимание привлекает твёрдый член, чуть скрученный, с выпуклыми венам и розовой головкой без лишний кожи. (У Чонгука новый фетиш на обрезанные члены) — Ты точно хочешь этого? — вдруг спрашивает Ким, заставляя интерна растеряться. Разве он с неприлично расставленными коленями и твердым членом недостаточно выражает свои желания? Всё-таки Тэхён интересная личность, местами грубая до чёртиков, но чаще серьёзная, чем Чонгук с каждым днём всё больше восхищается. Но иногда он чертовски сексуальный, настолько, что Чонгук готов признать, что лежать под ним намного приятнее, чем над. Отвечать на поставленный вопрос Чонгук не намерен, так как считает это глупым, вместо этого он уверенно берёт чужую руку, смазанную смазкой, и подставляет к изнывающему по ласке месту. Сам двигается на встречу, покрываясь мурашками от касаний пальцев. — Блять, — вдруг выдыхает Тэхён, наблюдавший за этим с широко открытыми глазами. Ким облизывает слишком сухие губы, медленно вводя сразу два пальца, и, когда Чонгук легко принимает их, заведующий, кажется, перестаёт дышать. Чонгуку нравится видеть такое обескураженное лицо. — Ты такой горячий. Пальцы начинают двигаться активней, входить во всю длину и выходить только для того, чтобы вернуться назад. Движения становятся быстрыми, грубыми, и Чонгук не может держать рваные вздохи, когда Тэхен так хорошо трахает его одними пальцами, но этого мало. — Ещё, — задыхаясь, умоляет интерн, и Тэхён вводит три пальца. Боль растекается мелкими прутиками по телу, сковывая каждую гребаную связку. Чонгук выгибается до хруста позвонков, ощущая, как три пальца массируют опухшую от возбуждения простату. — Тебе когда-нибудь делали массаж простаты? — шепчет Ким над ухом, надавливая сильнее. — В восемнадцать, — кое-как выговаривает Чонгук заплетающимся языком. Его мозг не способен на сочетание сложных предложений, когда внутри слишком мало Ким Тэхёна. — Блять, пожалуйста, вставьте мне член. — Тогда ты кончил? Чонгук обречённо мычит, хватаясь руками за простыни и кусая губы. Как он, блять, должен отвечать на вопросы, когда все его мысли только о гребанном твёрдом члене, трущимся об бедро? Всё, на что он способен, помахать головой в знак отрицания, Тэхён кажется довольным, Чонгук не видит, зажмурив глаза до пятен, он лишь слышит глубокий смех в момент, когда из него выходят пальцы, и он резко хватает ртом воздух. — Хочешь меня? — опять ненужные вопросы, думает Чонгук, мыча в знак согласия и быстро мотая головой, поднимая бёдра на встречу. Тэхен, кажется, опять усмехается податливости интерна, но Чонгука это никак не смущает. Он слишком сильно хочет, а ему почему-то не дают, это начинает злить. — Ты такой нетерпеливый. Ким гладит его колени и, кажется, не спешит удовлетворить желание Чонгука, чувствовать внутри большой и горячий член. Разговоры в постели начинают уже порядком подбешивать и, когда вместо члена Чонгук чувствует, что его бёдра начинают вылизывать, он, превозмогая себя, открывает глаза и резко, тянет Кима за плечи, опрокидывая на кровать. — Вы такой долгий, — бурчит Чонгук, оседлав заведующего. Удерживая Тэхена одной рукой за грудь, а второй удобнее подставляя член к входу, Чонгук медленно опускается. Заведующий хватает ртом воздух, опрокидывая голову назад, видимо не желая менять позиции. Он, конечно, никому никогда не скажет, что Чонгук сверху на нём в позе наездника — это самая чертовски сексуальная вещь на этой планете. — Ты, — выдыхая через нос, произносит Тэхён, перехватывая чужую руку, крепко сплетая пальцы. Чонгук оказывается дрожит. — Сможешь сам? — Смогу, если вы не будете болтать под руку, — ворчит интерн, медленно опускаясь. Ноги сводит в судорогах. Чонгук находит опору, придерживаясь одной рукой за бёдра Кима, а второй держась за его руку. Боль растекается по телу медленно и горячо, и всё совсем по-другому, когда этим процессом управляешь самостоятельно, Чон честно не ожидал, что будет так непросто. Он опускается полностью, чувствуя жар внутри себя. На лбу выступают испарины и дышать кажется слишком сложно, будто грудь наполнили свинцом. Рука Тэхена мягко скользит вдоль позвоночника, тянет к себе, заставляя лечь головой на грудь. Тепло — первое, что думает Чонгук, когда его ухо касается широкой груди, а потом он слышит резвое сердцебиение, почти такое же, как и у него, будто из груди вот-вот вылетит сердце. И, наверное, это странно, но именно этот факт приносит с собой облегчение, перекрывая тупую боль. Чонгук несмело двигает бёдрами, ощущая вместо боли сладкую истому, покрывающую с ног до головы. Интерн не сдерживает стонов, выдыхая прямо на ухо, двигаясь верх-вниз, не совсем умело, но достаточно, чтобы заставить Тэхен мычать в плотно сжатые губы. — Чонгук, — Ким обхватывает его ягодицы, чтобы помочь двигаться в быстром темпе, а затем сам начинает подниматься на встречу с каждый толчком быстрее и быстрее. Чонгук поднимается, упираясь руками в грудь, поддаваясь на чужие движение, он старается подстроиться под темп, который задаёт Ким, опускаясь на встречу, когда Тэхен резко поднимает бёдра, и от этого их столкновения становятся жёстче. Блять, так слишком хорошо — хочется закричать Чонгуку, когда Ким бьёт по его простате. Он подпрыгивает от каждого нового движения, задыхаясь от собственных стонов, под ним Тэхён, который держит его ягодицы в мёртвой хватке, до красных следов, которые обязательно на утро станут синяками, но Чонгуку сейчас так всё ровно. Эта боль слишком приятная, для того, чтобы заканчиваться. — Я хочу, — вздыхает Чонгук, глотая слова, — Хочу, чтобы вы, — снова задыхается, вздрагивая всем телом от мощного толчка внутри себя. Тэхен вошёл резко во всю длину, выбивая из Чона сознание и, кажется, душу. — Возьмите его. Тэхён смотрит на раскрасневшееся лицо интерна, из глаз которого градом льются слёзы удовольствия. Он всегда плачет, когда Тэхен внутри него, и это какое-то особо садистское удовольствие. Ким перехватывает красный, источающий смазку член Чонгука, позволяя интерну скакать в своём темпе сверху, пока он сам активно дрочит. — Блять, как хорошо! Напряжение концентрируется во всём теле, и, кажется, искры летят со всех сторон, Чонгук путается в мыслях и в пространстве от подступающего к нему оргазма. Тело внезапно накрывает настолько мощная волна, что он не может держать грудного крика, прогибаясь в спине, позволяя удовольствию накрыть его с головой. Он дрожит, резко ослабевает, и тогда Тэхён, обмазав по прессу его же семя, меняет их положение, опуская Чона на кровать в позу собаки. Ему тяжело устоять на локтях, так что он падает головой в подушку, низко прогибаясь в позвоночнике. Слишком откровенно так показывать себя, но ему настолько похуй, пока тело отходит от оргазма. — Ты так торопишься, — эхом доносится голос Тэхёна, который входит внутрь без предупреждения во всю длину, набирая сходу слишком быстрый темп. Чонгук срывает голос, переходя на крик, кусая подушку, руку и простыни, лишь бы заглушить свои пошлые вскрики и слёзы. Шлепки тел, стоны и прерывистые всхлипывания наполняют комнату вместе с жаром. Ким наклоняется, чтобы оставить пару укусов на спине, а затем звонко шлёпает по ягодицам, Чонгук пищит от боли и удовольствия, чувствуя одновременно резкий жар и холод после удара. Он готов был кончить второй раз от таких ощущений. Ким ускоряется, выбивая из Чонгука остатки сил, заставляя интерна биться головой о изголовье кровати и беспомощно мычать. — Чонгук, я сейчас, — низко шепчет Тэхён, сжимая его бёдра до ярких синяков, Чонгук ахает, когда его снова кусают где-то меж лопаток, а потом Тэхен впускает гортанный стон на самое ухо, обжигая кожу горячим дыханием, когда кончает в презерватив. — Заведующий, — всхлипывает Чонгук, опускаясь на кровати вместе с Кимом. Он не торопится покидать его, прижимаясь ближе со спины, ровняя сбитое дыхание. Они молчат несколько долгих минут, и это кажется абсолютно нормальным — просто лежать, прижимаясь мокрыми телами друг к другу. — Оставайся, слишком поздно, — сбито произносит Тэхён, медленно выходя из пульсирующего лоно Чонгука. Горячее место резко обдаёт холодом, и Чон приглушённо мычит лицом в подушку. — Ты же завтра отдыхаешь? Ответа не следует. У Чонгука просто не остаётся сил даже посмотреть на то, как Тэхен встаёт, чтобы проветрить комнату. По телу приятно мажет сквозняк, а потом сверху опускается одеяло. Сон накрывает так внезапно, что он уже не чувствует, как рядом прогибается кровать и к нему прижимаются, наверное, слишком близко. Но это не важно, Чонгук слишком устал, а в чужих объятиях слишком хорошо.