Акцептор

POV Юнги       Дыши, Юнги, просто дыши... Вдох-выдох, вдох-выдох и еще раз, и снова... Не забывай, вдох-выдох.       Порой самые ужасные новости приносят дорогие нам люди. О том, что Хосока больше нет, мне рассказал Намджун. Но я и подумать не мог, что моя жизнь снова разобьется на куски, когда сегодня утром открыл входную дверь, а на пороге стоял Чимин и настойчиво давил на звонок. Нельзя сказать, что мы стали друзьями, но мой врач так трепетно заботился обо мне во время прохождения реабилитации в клинике, да и после, каждый раз на осмотре был крайне внимателен, что я проникся к нему симпатией и уважением. Тем более, они с Намджуном начали встречаться, и я искренне надеялся, что такой добрый и заботливый Чимин наконец исцелит моего друга от заболевания, название которому "Ким Тэхён".       — Док? Я пропустил плановый прием? — пошутил я, приглашая Чимина в дом. На самом деле, никаких приемов мы не планировали, так как мои травмы зажили, перелом сросся, и на физическое здоровье я вовсе не жаловался.       Наоборот, сейчас мое тело буквально гудит от переполняющей его энергии, я ощущаю легкость и невероятную силу, что наполняет каждую мышцу, каждую клетку. Мне кажется, что я способен свернуть горы! И я, конечно, знаю, что, а вернее, кто стал причиной моего такого состояния. Чон Чонгук. Тот самый Чон Чонгук, который однажды разбил меня, а теперь дарит желание жить. Чон Чонгук, этот непостижимый мужчина, бесцеремонный и безбашенный, но при этом внимательный и трогательный в этой своей влюбленности. А то, что он влюблен, очевидно, как очевиден и я. По крайней мере, я так думаю, потому что последнюю неделю с моего лица не сходит блаженная улыбка, а то, как стучит мое сердце при одной мысли о Чоне, слышно, наверное, даже в соседнем городе.       Эти мысли настойчиво пульсировали в моей голове, пока мы шли с Чимином до гостиной, пока располагались на диване, но увидев озабоченное и хмурое лицо врача, я поначалу даже устыдился, что думаю только о себе и своих отношениях, в какой-то мере устыдился, что счастлив, когда как человек пришел ко мне явно с какой-то проблемой, и она, очевидно, касается Намджуна. Зачем еще ему ко мне приходить, да еще с таким скорбным лицом? Наверняка, Джуна снова колбасит из-за Тэхёна, и это мешает им с Чимином...       — Прости, что без звонка, Юнги. И без приглашения, — начал было Пак и замялся.       — Ничего страшного, я тебе всегда рад, Чимин.       — Знаешь, глядя на тебя, на то, как ты светишься, будто лампочка, я уже пожалел, что пришел, но иначе я не смогу, наверное, совесть не позволит. Ты все-таки мой пациент и я несу ответственность за тебя, — так, а вот это уже интересно. Значит, речь пойдет не о Намджуне и его больной любви. Чимин весь как на иголках, видно, что что-то его сильно терзает, но пока мне не ясно, что именно, и какое к этому всему отношение имею я. Поэтому я просто жду, когда он продолжит. И он делает это, переведя дух:       — Юнги, прости меня, что я вынужден напомнить тебе об обстоятельствах, при которых мы познакомились...       — Чимин, тебе не за что извиняться. Эта трагедия навсегда останется частью моей жизни, я потерял человека, которого любил и которого буду любить всегда. Но не ты ли говорил, что мне следует двигаться дальше?       — Говорил... И я вижу, что ты последовал моему совету, но поверь, Чон Чонгук - не самый лучший вариант для тебя, Юнги, — когда я уже набрал в грудь воздуха, чтобы сказать, что это, мать его, не должно касаться Чимина, и когда обидные слова о том, что хренову кучу лет влюбленный в другого Ким Намджун еще худшая партия для кого бы то ни было, за исключением высокопрофессионального психотерапевта, уже вертелись на языке, Чимин выставил руки в защитном жесте, и выпалил: — Прошу, выслушай меня! — и я сдулся, вот прям как шарик воздушный, и кивнул, давая понять, чтобы Чимин продолжал.       Надо выяснить все раз и навсегда, потому что если не сделать этого сейчас, то оставшиеся недомолвки способны испоганить что угодно. Накапливаясь, как снежный ком, все эти неизбежные эпизоды, помноженные на недопонимание, в результате выливаются в ссоры и скандалы, которые иногда приводят к непоправимым последствиям...       — Я давно знаком с Чонгуком и хорошо знаю, что именно привело его в нашу клинику. Он никогда не был примером для подражания, — сказал Чимин, а я подумал про себя, что мне-то отлично известно, что Чон ни разу не супер-герой, но промолчал, не перебивая и надеясь побыстрее разобраться со всем и покончить с этим малоприятным разговором. Все-таки знать, что Чонгук бэдбой - это одно, а выслушивать это от постороннего человека - другое. — Юнги, я не буду ходить вокруг да около. Тебе нужно знать, что Чонгук вел крайне разрушительный образ жизни до операции, — услышав это, я аж подобрался весь. Неужели сейчас я узнаю, откуда тот жуткий рубец на груди Чона? — Боже, а это оказалось сложнее, чем я думал... — грустно усмехнулся Чимин и покачал головой.       — Продолжай...       — Чонгук - наркоман, Юнги, — я хохотнул: "И это все?"       — Не обижайся, Чимин, но я, похоже, знаю Чонгука и дольше, и лучше. Я знаю, что он баловался дурью, но в последнее время я не замечал ни одного признака у него. А я ведь не вчера родился, сам грешен...       — Когда он попал в клинику, его сердце остановилось от передоза, — припечатал Чимин, будто пнув меня ногой в живот. А мы точно об одном и том же человеке говорим? Это тот самый Чонгук, который бегает по утрам и который не пьет ничего, крепче американо? Бред... Или случайность?       — Допустим, — я начал закипать. — Но какое это сейчас имеет значение?       — Юнги, прошу, не злись. Я не враг тебе и беспокоюсь, как врач. Я пришел сюда именно поэтому...       — И именно поэтому ты сейчас разглашаешь врачебную тайну?       "Мне не стоило приходить..." - выдохнул Чимин, а я подскочил на ноги, как ужаленный, и остановился напротив него, сверля взглядом.       — Нет уж, раз пришел, продолжай. Давай проясним все раз и навсегда!       — Хорошо! — Чимин тоже поднялся и заглянул в мое лицо с поистине мученическим выражением. — Его сердце остановилось, Юнги. Оно просто не смогло функционировать в этом теле, которое травили на протяжении всей жизни наркотой и алкоголем. И ему сделали пересадку. Ну знаешь, когда появляется человек, давший согласие стать донором после своей смерти...       — Я знаю, как это бывает! Боже... — зачем он рассказывает мне это все? Какое отношение операция Чона имеет ко мне? Да, свое любопытство я удовлетворил, теперь я знаю, зачем исполосовали его тело. Чтобы сохранить жизнь... Но разве это должно как-то отразиться на мне, кроме того, что живой Чонгук делает живым и меня?       — После таких операций велика вероятность отторжения и прочих последствий, но Чонгуку повезло. Очень повезло. Его новое сердце прижилось, но теперь, разумеется, ему следовало бы кардинально изменить образ жизни. Я говорил с ним, и он рассказал, что выходил на ринг уже после операции. Он дрался и мне не известно, почему он все еще жив. Даже если Чонгук не употребляет сейчас, Юнги, то это все лишь вопрос времени. Он не изменился! Этот чертов придурок не оценил ни грамма из того, что для него сделали! Ни единого вывода не последовало из того, что он чуть не умер!       — Почему ты говоришь мне все это, Чимин? Зачем ты так со мной?       — Потому что Чонгук не навсегда, Юнги, рано или поздно он доведет до конца то, от чего однажды его спасли врачи. Ты должен знать. И ты должен быть готов к этому. Он отберет то, что дарит сейчас, своими же руками. Я просто не хочу, чтобы ты страдал. Снова... Ты ведь любишь его.       — С чего ты взял? — я удивился, с чего бы Чимину утверждать то, в чем не до конца уверен я сам. Люблю? Я любил однажды, и это сильно отличается от того, что в моем сердце сейчас. Чувства к Чонгуку скорее сродни одержимости, бешеной потребности. Меня узлом скручивает от желания оказаться максимально близко к нему, впустить его не только в свое тело, но и позволить буквально просочиться под кожу.       — Любишь, — повторил Чимин и улыбнулся как-то грустно. — Он ведь будто создан для тебя, так хорошо знает, что ты предпочитаешь на завтрак, на что у тебя аллергия, где и как к тебе прикоснуться... Так ведь?       Чимин озвучил то, над чем я и сам задумывался. У Чонгука такое стопроцентное попадание в мои желания всегда, что я начал подозревать его в том, что он следил за мной. Несерьезно, конечно... Однако...       "Твоя овсянка готова, садись за стол..."       "Ингалятор забыл. Ты хочешь, чтобы твоя астма добила тебя?.."       "Твоя опора. Ты потерял ее, не так ли?.."       "Не могу поверить, что это действительно ты!"       "Юни..."       И когда в моей голове прозвучало это сокращение, мне стало по-настоящему дурно, потому что прозвучало оно не голосом Чонгука, а голосом Хосока.       Догадка, которую страшно не то что озвучить, но и просто думать о таком... Я взглянул на Чимина, который в свою очередь внимательно смотрел на меня.       — Ты хочешь сказать, что донором Чонгука стал... — я не смог договорить, но Пак понял меня и кивнул.       — Сожалею, Юнги. Семья Хосока дала письменное разрешение.       Как же это просто у людей бывает: пара страниц стандартного текста, подпись и вуаля! Хосок умирал, а его родители обсуждали с врачами как лучше вспороть его грудь и извлечь сердце. То самое сердце, которое любило меня. Возможно, они делали это прямо возле его постели, под аккомпанемент пищащих приборов. Немыслимый цинизм!       А когда они договорились, то те самые врачи своими острыми скальпелями вскрыли тело моего мужа и лишили какой-либо надежды на...       — Юнги, Хосок уже был мертв, не придумывай!       Я что, произнес все это вслух?       Голос Чимина слегка отрезвил, но внутри поселилась пустота, будто это меня вскрыли только что. И пусть мое сердце оставалось на месте, душу вынули, не позаботившись об анестезии. Хотелось заорать. Я запустил пальцы в волосы и с силой сжал, причиняя себе боль, но она не шла ни в какое сравнение с той болью, которую я испытывал глубоко внутри себя, там я будто горел заживо. Уму непостижимо! Они вспороли его грудь, забрали сердце и отдали человеку, умирающему от передоза? Пересадить сердце Хосока, который из всех возможных дурных привычек мог позволить себе лишь выпить, наркоману? Больные ублюдки!       Я моргнул и перевел взгляд на Чимина. Вообще, я надеялся, что он ушел...       — Чимин, а... Чонгук знает, кто его донор? — осторожно поинтересовался я, боясь услышать ответ. Чимин кивнул, а мне захотелось взвыть. Похоже, в святом неведении здесь оставался только я. Мысль о том, что в последнюю неделю засыпая на груди Чонгука, я слушал стук сердца Хосока, взрывала мне мозг. Оно билось там, под его ребрами, даря мне покой и умиротворение, баюкая и все так же любя.       Дыши, Юнги, просто дыши... Вдох-выдох, вдох-выдох и еще раз, и снова... Не забывай, вдох-выдох.       Не помню, как я проводил Чимина, закрыл ли за ним дверь. Помню только, что сразу же направился к бару и достал самый высокоградусный напиток из всех, что там были. Впервые после аварии я напился.       Я опрокидывал в себя стакан за стаканом, сидя на кухонном полу, не чувствуя ни вкуса, ни опьянения. Казалось, будто мое отчаяние выжигает весь алкоголь, попадающий в кровь. Я не знаю, что делать теперь, противоречия рвут меня на части. И вроде все понятно: Чонгук не виноват в том, что ему пересадили сердце Хосока, как и врачи не виноваты... да никто не виноват, на самом деле. Все это - стечение обстоятельств, только как мне быть теперь, я понятия не имею. Что там Чимин сказал? "Он ведь будто создан для тебя, так хорошо знает, что ты предпочитаешь на завтрак, на что у тебя аллергия, где и как к тебе прикоснуться..."       А что если чувства Чонгука ко мне - это тоже отголоски какой-то необъяснимой, не поддающейся никакой логике памяти хосокова сердца? Выходит, Чонгук со мной не совсем добровольно... Почему Хосок перестал являться мне? Он так нужен сейчас! Даже если он не в состоянии пролить свет на всю эту запутанную мистическую хрень, то можно было хотя бы просто поговорить. Вот с ним поговорить можно было всегда и обо всем, а смогу ли я выяснить у Чонгука, почему он ничего не рассказал о том, что касается меня напрямую, не уверен. POV Чонгук       Когда Юнги перестал отвечать на звонки и сообщения, я всерьез заволновался, но первые часа три надеялся, что мой парень просто занят. Я так привык за последнюю неделю к его присутствию в своей жизни, что начинал скучать, даже не услышав его голос какое-то время. Интересно, если я предложу ему переехать ко мне, он не откажется? Юнги рассказал мне, что мечтал о доме на побережье. Так чем ему не исполнение мечты?       Все эти мысли теперь не покидали мою голову. Я мог находиться в зале, мог слушать отчет по ремонту центра или вести переговоры с поставщиками, но под черепной коробкой билось одно только имя: "Юнги". Он - в моем пульсе, в моем дыхании, в моем сердце. Везде только он.       И вот я уже выхожу из кабинета прямо во время совещания и почти бегом направляюсь к машине, чтобы через полчаса оказаться перед дверью его дома. Столько раз я был здесь в последнее время, но ни разу не заходил. И не потому, что меня не приглашали, хотя и это тоже, а скорее потому, что боюсь. Я боюсь оказаться снова внутри своих галлюцинаций, ведь этот дом я видел миллион раз во снах, а также проваливаясь в воспоминания Хосока. Я останавливаюсь на крыльце и снова медлю. Дома ли он вообще? Но увидев, что входная дверь закрыта не плотно, толкаю ее и вхожу.       И сразу накатывает дежавю: я не был здесь ни разу, но мне знакома каждая мелочь, внутри разливается тепло от того, что все здесь, как раньше. Раньше? Я даже не пугаюсь, когда понимаю, что в своем теле, в своем сознании я сейчас не один. Человек, благодаря которому я жив, смотрит на все вокруг моими глазами. Он будто поглаживает меня изнутри, не позволяя запаниковать. Он ведет меня. И я иду. Я пересекаю гостиную, ту самую, где просил у фантома тост с арахисовой пастой. Стена напротив окна увешана фотографиями, все они очень талантливо исполнены, но одна приковывает к себе взгляд. На ней, конечно же, Юни, он сидит под огромным деревом и что-то рисует в скетчбуке. Он здесь такой, каким я увидел его впервые на той вечеринке: светлый, хрупкий мальчик, такой чистый, что мне приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы не испачкать его той грязью, что уже тогда наполняла мою душу. Но я не смог, это оказалось сильнее меня. А вот у Хосока получилось сделать Юнги счастливым, пусть время, отпущенное им, закончилось, но он позаботился о нем лучше, чем смог бы я в то время. Неудивительно, что мое прежнее сердце остановилось, оно и было неживое - холодный кусок камня, никому не нужный.       На звук моих шагов из кухни нетвердой походкой вышел Юнги. В руках он держал наполовину пустую бутылку бурбона, и я понял, что вторая половина сейчас в нем.       Он с каким-то отчаянием оглядел меня с ног до головы, и когда наши глаза встретились, я понял... Юнги все знает. Он... знает.       — Юни, — я качнулся к нему, а он буквально отшатнулся. Черт!       — Нет! — почти выкрикнул он дрожащим голосом, будто боролся с подкатывающей истерикой. — Не называй меня так! — спрашивать, что происходит, смысла нет, и так все ясно. — Откуда у тебя шрам на груди, Чонгук? — яростно прошептал он.       Я с силой втянул воздух и покачал головой, все так же глядя на Юнги:       — Зачем спрашиваешь, если все знаешь, Юни?       Юнги как-то беспомощно всхлипнул, и первая слеза скатилась по его щеке. Так хочется стиснуть его в объятиях и стереть губами каждую его слезинку, нашептывая на ухо, что все будет хорошо. Но я сам сейчас в этом не уверен. Что-то произошло этим утром, мышонок не просто узнал, что за операция у меня была, он надумал себе всякого дерьма, которое мешает ему рассуждать здраво. Или кто-то помог ему...       — Почему ты не рассказал мне, Чонгук?       — Что бы это изменило?       — Я не знаю... Но я имел право узнать все сразу! Ты так не думаешь? Представляешь, каково мне теперь?       — А каково мне, Юнги? Ты хоть понимаешь, что значит жить с этим "подарком", когда любой вдох, любой шаг может стать последним? Такая себе перспектива... Я не просил о новом сердце, меня никто не спросил! И тем более, я не знал, что этот кусок плоти принадлежал твоему... твоему...       — Кусок плоти?! — не дав мне договорить, взревел Юнги. — Этот кусок плоти за несколько часов до того, как быть вырванным из груди моего мужа, бился под моей ладонью, а затем его вырезали и отдали... тебе, — Юнги практически выплюнул эти слова, а мне стало по-настоящему больно.       — А ты считаешь, я недостоин? — в общем, случилось именно то, что я предполагал: Юнги посчитал меня недостойным драгоценного сердца его святого возлюбленного. Я ждал, что он озвучит это, но Юнги молчал, а затем как-то устало привалился к стене, поставил бутылку на комод и закрыл лицо руками. Несколько мгновений мы так и стояли друг напротив друга, оба молчали, но затем Юнги убрал руки от лица и взглянул на меня. Он больше не плакал и выглядел даже спокойным.       — Я сейчас не готов обсуждать это. Дай мне время...       ... Выходя из дома Юнги, я был уверен, что между нами все кончено. Не то чтобы это стало сюрпризом, именно этого я и ждал, поэтому не рассказал ему ничего из того, что узнал о доноре, сразу. Я позволил себе недолго побыть счастливым, по-настоящему живым, нужным. А теперь у меня не осталось ничего, что бы стоило беречь. Даже собственная жизнь перестала представлять ценность. Но осталось еще одно дело, которое требовало завершения. Я сел за руль, достал телефон и написал менеджеру Ли Дэя.