Акцептор

POV Чонгук       — Ты совсем рехнулся? — шипит Сокджин, ненадолго задерживаясь передо мной, тогда как до этого измерял периметр своего кабинета шагами. — Тебя еле откачали, идиот, а ты решил лечь под Ли Дэем? Ну невтерпеж тебе кулаками помахать - стань с кем-угодно, но не с ним. Ты же знаешь, он машина, мать твою! Он машина, которая тебя ненавидит, Чонгук! И у него нет проблем с сердцем.       — Не сгущай краски, Сокджин, — стараюсь вроде как успокоить своего друга, а на самом деле придумать оправдание себе, пока он переводит дыхание для следующей части отповеди. — У меня нет проблем с сердцем, оно работает, как часы, — я так и не сказал ему, что сердце-то у меня новое. Не было подходящего момента, а теперь стало незачем. Если я действительно не переживу этот бой, то все станет неважным. Какая разница, если причиной смерти будет не сердечная недостаточность, а банальное отсутствие желания жить? Хотя, конечно, в официальных документах не значится такого диагноза, но уверен, половина всех смертей именно от этого.       — А Юнги знает? — подал голос съежившийся в углу кожаного дивана Тэхён, а я вздрогнул, услышав имя того, кто не идет из мыслей ни днем, ни ночью. Этого еще не хватало! Тэхён смотрит на нас широко распахнутыми глазами, вероятно, впервые видя Сокджина в таком невменяемом состоянии. Признаться, я таким его тоже вижу впервые.       — А при чем здесь Юнги? — говорю чуть громче положенного я, и Сокджин тут же возникает передо мной, загораживая Тэхёна и метая молнии глазами.       — Как это при чем? — подхватывает мой друг. — Нам казалось, вы очень сблизились. Нет?       От этого "Нам" хочется подкатить глаза, но я лишь закрываю их на пару секунд, чтобы не сорваться, нужно копить свою агрессию, чтобы выплеснуть ее на ринге, таковы правила, во-первых, а во-вторых, это фактически мой главный козырь в предстоящем бою.       — Поверьте, Юнги плевать, — твердо произношу я.       — Это не правда! — взвивается Тэхён, но одного моего взгляда достаточно, чтобы он сел на место и достал мобильный, судорожно набирая, я уверен, номер Юнги. Но трубка раз за разом выдавала гудки и переадресацию на автоответчик, которые слышно в наступившей тишине даже с моего места, отчего вид у Тэхёна стал почти отчаявшийся.       — Не берет, — с досадой простонал Ким и отшвырнул телефон подальше.       "Я бы тоже не взял", — подумал я, но вслух произнес другое:       — Разговор окончен. Вызов принят. Бой через пять дней, — чеканя слова, припечатываю я и обвожу глазами кабинет. Тэхён съежился еще сильнее и, кажется, вот-вот заплачет, а пошедший пятнами Сокджин вцепился в собственные волосы и прожигает меня взглядом. Я очень хорошо понимаю его, так ощущается безысходность: когда кто-то принял решение, способное привести к фатальным последствиям, не дав тебе возможности повлиять на него. Так я ощущал себя каждую секунду после операции, когда отошел от наркоза и нырнул с головой в воспоминания Хосока, ровно до того момента, как узнал в Юнги своего безликого фантома. Но все изменилось. Сейчас я тверд в своем решении, как никогда, и уверен, что победа в этом бое останется за мной. Я испытываю абсолютную уверенность в том, что смогу одолеть своего противника; после визита в дом Хосока и Юнги будто бы кусок пазла встал на место, делая мою душу цельной. И сейчас я не просто акцептор Хосока, я чувствую, что его сердце теперь по-настоящему мое. Те чувства, которые я испытываю к Юнги, настолько горячи, что сравнить их можно лишь с лавой, вырвавшейся из жерла вулкана и плавящей все на своем пути, - эти чувства, как эта самая лава, вплавили в мое тело сердце моего донора.       Я постоянно думаю о том, как изменился с момента операции. Что сделал бы "старый" Чонгук, попроси Юнги время у него? Ответ очень прост: наплевал бы на это. Прошлый я ни за что не ушел бы из дома Юнги просто так; помня о том, насколько мне было хорошо с ним, я бы склонил его к близости, изламывая еще сильнее находящуюся в смятении душу, оставляя его после себя захлебываться слезами и гореть отвращением к самому себе. POV Юнги       Утром следующего дня я твердо решил, что хватит себя жалеть. Я давно уже не тот неуверенный в себе школьник, а взрослый мужчина. И пусть рассказ Чимина всколыхнул во мне эту самую неуверенность, плевать. Если Чонгук был со мной из-за сердца Хосока, рано или поздно чувства моего мужа потускнеют, и их заменят чувства самого Чонгука, а так как эти два человека являются абсолютными противоположностями, вряд ли он станет переживать обо мне. Однажды Чонгук уже пренебрег мной, так что должно измениться тогда, когда его мозги встанут на место окончательно?       И я вернулся к тому, чем спасался после смерти Хоби - завалил себя работой. Я стал приезжать в Центр ранним утром, когда кроме охраны там еще никого не было. Поначалу охранники косились на меня с подозрением, мол, что ему в такую рань не спится, но через пару дней привыкли и не обращали на меня внимания. Я переодевался в рабочий комбинезон, брал в руки кисти и отрывался от работы только тогда, когда в глазах начинало двоиться, руки отказывались подниматься, а ноги дрожали так, что еще чуть-чуть и можно легко свалиться со стремянки. Зато мои эскизы планомерно превращались в роспись на стенах, расцветали красками на безликой до этого поверхности, и я был бы удовлетворен, если бы не стена в лобби, эскиз для которой все еще был не готов.       Чонгук не звонил, не приезжал, никак не давал о себе знать, и я был благодарен. Да, именно так. Пусть я сам просил время, чтобы разобраться в себе, но разве Чон Чонгука когда-нибудь останавливали такие мелочи? Несмотря на мой игнор после больницы, он готов был часами дежурить возле моего дома, соблазнил меня прямо на парковке "Колизея", избил человека, а теперь - тишина. Все это только в очередной раз доказывает то, о чем и говорил Чимин: Чон не изменился.       Зато Тэхён обрывал телефон, но мне не хотелось ни с кем говорить, поэтому я просто извинился и, сославшись на занятость, написал, что перезвоню. Понимаю, что создавать вокруг себя вакуум, когда жизнь летит к чертям, неправильно, но и по-другому не могу. У меня остались мои кисти, краски и гребаная пустая стена в лобби. Когда я завершил роспись на других этажах и стоял перед ней, то сложившейся картинки в голове все еще не было. Я находился практически в отчаянии, никогда еще в моей голове не было так пусто, в моем воображении без конца рождались образы яркие или пастельные, но они сменяли друг друга, как слайды диафильма. Сейчас же - никакого представления о том, что должно быть здесь изображено, ни единой мысли. Этот рисунок станет первым, что увидят пациенты Центра, переступив его порог. Он должен мотивировать и вдохновлять, дарить надежду и... окрылять. Да! Я, все еще сомневаясь, смешал нужные мне оттенки, взял кисть и сделал первый мазок.       Пока я рисую, я свободен, не придавлен к земле тяжестью забот, ежедневной суетой, зачастую ненужными мыслями и неверными решениями. Пока в моих руках кисти, я осознаю, что в моей жизни действительно важно: важно любимое дело, важен мой дом, мое здоровье и покой. Пока я рисую, я обещаю себе, что обязательно поговорю с Чонгуком, потому что обрывать эти отношения вот так, молча и на эмоциях, нечестно, в первую очередь, по отношению к самому себе. Ведь не имело же раньше значения то, чье сердце бьется в его груди, потому что оно неизменно ускоряло свой ритм, когда я находился рядом. Я должен дать ему возможность сказать, а себе - услышать.       И еще. Важна память. Я никогда не забуду те годы, которые прожил с Хосоком, не забуду его улыбку, его голос, его нежность и страсть, любовь и заботу. Как бы мне не хотелось все вернуть, это невозможно, но память важна и я клянусь, что буду помнить и благодарить его каждый день за то, что, уходя, он вернул к жизни Чонгука. Поэтому я даю себе еще одно обещание: я обещаю, что непременно навещу Хосока. Мне известно, в каком именно колумбарии покоится его прах, поэтому первое, что я сделаю завтра - это поеду туда.       И когда мысленно я утвердился в своем решении, то будто в себя пришел. Я моргнул и понял, что ничерта не завтра я поеду к Хоби, а уже сегодня, потому что оказалось, что я рисовал всю ночь. За окнами розовел рассвет, окрашивая первыми лучами спящий город, а я даже не заметил, как пролетели часы, погруженный в свои мысли и работу. Взглянув на свое творение, я почувствовал, что в груди заныло, а глаза защипало от подступивших слез. На пустой до этого стене раскинулись крылья, я узнал бы это изображение из тысяч - они получились точь-в-точь, как на груди Чонгука, потому что этот мужчина ни на секунду не покидал мои мысли. "Мои" крылья слегка светлее и благодаря этому, не такие пугающие, но за то время, что мы были вместе, я привык и к татуировке Чонгука, ко всем, если честно. Мне нравилось разглядывать их, обводить пальцами, прикасаться губами, прикусывая иногда, чтобы в ту же секунду зализать место укуса. Я подавил всхлип, но щеки все равно стали мокрыми. Я скучаю, черт возьми!       Несмотря на бессонную ночь, я не ощущаю дрожь в конечностях или дикую сонливость, голова ясна, а мысли наконец-то приобрели удивительную четкость. Что ж, а это значит, что пришло время исполнять данные себе обещания. POV Чонгук Вечер боя. Народу — тьма. Женские визги смешиваются с мужскими криками в адовую какофонию, от чего моя голова готова взорваться. С каких пор меня бесит подобная атмосфера? Раньше она только еще больше заводила. Болельщики разделились на два лагеря и скандируют наши имена, деря глотки и стараясь перекричать друг друга, но это сложно, так как количество их примерно одинаковое что у меня, что у Ли Дэя. Бокс искушает, цепляет своей дикостью, заманивает в бескомпромиссно мужской мир и дразнит осознанием того, что ни один из тех, кто беснуется за канатами, никогда не будет этому миру принадлежать. Надо сказать, китаец основательно подготовился: судя по рельефу, он жил в качалке все то время, пока ждал нашей встречи. Когда я увидел его небольшую бритую голову над раздутым телом, усмехнулся даже - уж слишком мой соперник стал напоминать трансвестита в безвкусном и вульгарном, как у шлюхи, халате. В тот момент, когда рефери пригласил нас обоих в центр ринга, залитого ярким белым светом, я постарался отключиться от всего: от звуков, сотрясающих барабанные перепонки, от картинки, слайдами отпечатывающейся в мозгу - вот какая-то идиотка стянула футболку и размахивает ею над головой; двое сильно подвыпивших мужиков устроили потасовку, что даже охране пришлось вмешаться; вон там, на балконе второго этажа стоит Сокджин, даже отсюда вижу, насколько он бледен. А передо мной - мой давний и принципиальный противник, смотрящий с нескрываемой ненавистью и превосходством, в котором сам себя убедил. Уверен, это его и погубит, ведь нельзя недооценивать соперника! Это золотое правило как в спорте, так и в бизнесе. Оно же абсолютно стопроцентно срабатывает и в любви - соперника недооценивать нельзя, даже если этот соперник мертв.       Я закрываю глаза, готовый вступить в схватку, начинаю отсчитывать секунды до того, как впечатаю перчатку в эту самодовольную китайскую физиономию... три, два, один... Раздается сигнал, и мы с Ли Дэем начинаем молотить друг друга руками. Китаец немного выше, руки его чуть длиннее, и это было бы весомым преимуществом, будь на моем месте кто-то другой, я же не позволяю ему дотянуться до моей головы, куда он упорно метит, блокирую его удары, кружу вокруг него, как хищная птица, ожидая момента, когда он будет наиболее уязвим. Мне нужен всего один прямой удар, и Ли Дэй попрощается с мечтой победить меня. Но и он, оказывается, не все мозги еще расплавил стероидами: видя, что дотянуться до меня всерьез не выходит, он меняет тактику и теперь осыпает ударами мое тело. Мы оба в майках, поэтому моего рубца не видно, но то, как я морщусь под градом его джебов и хуков, не остается незамеченным. Китаец приободряется, нахальная ухмылка искажает его губы, он все чаще недопустимо сокращает расстояние между нами, чтобы помять мои бока, что даже рефери приходится разводить нас. Хотя я не остаюсь в долгу, и к концу первого раунда Ли Дэй отправляется на передышку почти ослепленный на левый глаз, так как моя перчатка все же достигла цели, пусть силы удара было недостаточно для нокаута, но этого хватило, чтобы заметно подпортить его мордашку.       Нужен момент, потому что сердце сбивается с ритма от боли. То, как мне не хватает воздуха знаю не только я, но видит и мой старый незаменимый тренер, как обычно стоящий за моим плечом и по-отечески промакивающий льющийся по телу пот полотенцем. "Эх, жаль не рассечение!" - с досадой шепчет он, потому как рассечение можно было бы признать техническим нокаутом. Уже объявляют второй раунд, а мое дыхание все еще не пришло в норму. Мы снова сходимся, мой противник словно озверевший молотит меня по корпусу, кажется, будто я слышу хруст ребер, но на самом деле это зубы скрипят, потому что я с силой сжимаю челюсти на капе, с неменьшим остервенением отвечая на атаки Ли Дэя. Похоже, китаец всерьез настроен убить меня, но я держусь на своей технике и чистом упрямстве. Это невероятно злит соперника, его перекошенное лицо говорит само за себя, он кидается на меня снова и снова и наконец совершает ошибку, которой я незамедлительно пользуюсь. Мощнейшим ударом, в который вложены мои последние силы, мое раскаяние за прошлые ошибки, злость, отчаяние и физическая боль, я вминаю перчатку в челюсть китайца, отправляя того на канвас. Зал взрывается ревом, поклонники Ли Дэя кричат его имя, рефери считает, а затем объявляет меня победителем, потому что мой противник не в состоянии встать. Но все это я осознаю как-то отдаленно, вижу, словно через многократно треснувшее стекло, потому что и мои силы покидают меня, в груди не просто жжет, а полыхает огонь, кажется, что сердце сейчас выпрыгнет из нее, воздуха не хватает, и от этого темнеет в глазах, а сознание будто погружают в слой ваты. Мне знакомо это ощущение, я уже умирал, и это не так уж больно. Гораздо менее болезненно, чем испытывать чувства...       ...Несмотря на то, что я никогда прежде не видел его, я точно знаю, кто воплотился передо мной. Он буквально соткался из света, собрался из фотонов в этом белом пространстве. Такое ощущение бывает, когда смотришь на себя в зеркало и точно знаешь, что это ты. Так же точно я знаю, что передо мной Чон Хосок. Что ж, надо признать, он хорош: высокий и стройный, с копной темно-русых волос и умными живыми глазами, которыми разглядывает меня с явным любопытством.       — Ну привет, — почти весело произносит Хосок.       — Черт, — тяну я. — Я умер?       — У меня мало времени, — Хосок игнорирует мой вопрос, — поэтому ты должен кое-что усвоить, Чонгук. Если бы я мог, то злился бы на тебя за то, как бездарно ты распорядился моим сердцем, не думал, что ты так скоро дашь мне возможность поговорить с тобой.       — Ты же сводил меня с ума видениями. Почему не явился лично, если у тебя есть, что сказать?       — Это все, — Хосок обводит руками белое пустое пространство, которое нас окружает, — не гребаный фейс тайм, поэтому заткнись и слушай! В моих силах обеспечить тебе пинок под зад до преисподней сию же секунду. И я сделал бы это с превеликим удовольствием.       — Для неспособного чувствовать в твоих словах многовато неприязни, — усмехаюсь я. — Что тебя останавливает?       — Так уж случилось, что ваши с Юнги души связаны, — услышав имя Юнги, я заставил себя сосредоточиться на словах моего донора. — Это как тонкая золотая нить, протянутая от твоей души к его. Я вижу ее, а еще миллионы таких же нитей, которые расчерчивают пространство, некоторые из них со временем крепнут, когда в них вплетаются нити детей, или даже любимых питомцев, некоторые - рвутся, ваша с Юнги связь мерцает, потому что ты в данный момент находишься буквально между жизнью и смертью. И так уж случилось, что ты единственный, от кого сейчас зависит его благополучие. Поэтому я даю тебе шанс исправить то, что однажды ты натворил...       — Ты знаешь? — кажется, в данной ситуации я должен был потерять способность удивляться, но я удивлен. — Юнги...       — Юнги здесь ни при чем, — перебил Хосок. — Когда я показывал свои воспоминания, то невольно видел и твои. Уж прости, — однако раскаяния в голосе ноль. — Я знаю, что ты не собирался бросать его. Знаю, что он нравился тебе. Поэтому, если хочешь, я буду спокоен, что рядом с ним ты, а ни кто-то другой. Я знаю, что ты искренен в своих чувствах к Юнги и сможешь защитить его.       — Ему что-то угрожает? Или кто-то?       — Я не знаю, Чонгук, но над Юнги нависла тень. Это смертельная опасность...       — Тогда возвращай меня поскорее! Чего ты ждешь? — я повысил голос, отчего Хосок скривился.       — Ты должен знать еще кое-что: ты был прав, сердце - это просто орган, его можно пересадить в грудь подходящего акцептора, но любовь трансплантировать нельзя. Все, что ты чувствуешь к Юнги - это только твое, Чонгук, — говоря это, Хосок подходит все ближе ко мне, пока между нами не остается расстояние вытянутой руки, он внимательно смотрит на меня, видимо, ожидая реакцию на его слова, но единственное, что я мог бы сказать, это поторопить. Неважно, чьи чувства живут во мне к Юнги, важно, чтобы я успел спасти его, уберечь от чего бы то ни было.       Хосок кивнул каким-то своим мыслям, улыбнулся и внезапно толкнул меня в грудь с такой силой, которую я никогда бы не заподозрил в его руках. Я потерял равновесие, но не упал, а полетел в этом белом пространстве, на какую-то долю секунды увидев, как его пересекает множество золотых нитей-связей, их так много, что рябит в глазах, от их мерцания хочется зажмуриться, что я и делаю. И когда веки смыкаются, я ощущаю, как мое тело врезается во что-то. Рефлекторно выгибаясь и делая глубокий вдох, я открываю глаза и обнаруживаю себя в уже знакомой больничной палате...