Акцептор

POV Юнги       Я переоделся и кое-как оттер краски с рук. Несмотря на охватившее меня нетерпение, я решил оставить машину возле Центра и вызвать такси, чтобы ненароком не уснуть за рулем. Успев задремать в теплом салоне авто до прибытия на место, в колумбарий я входил совершенно разбитым, меня потряхивало, но развернуться и уехать обратно сейчас - значит, струсить.       В конце концов, я не навещал Хосока ни разу — не мог собраться с силами, не мог представить себе, что вместо теплых объятий меня встретит безжизненное фото, пусть даже на нем он будет так же лучезарно улыбаться, как и всегда. Как в моих воспоминаниях...       Недалеко от входа в колумбарий я заметил круглосуточный цветочный киоск, потому что назвать это крошечное приземистое сооружение магазином, невозможно даже в мыслях. Войдя сначала туда, я обнаружил зевающего во весь рот продавца, явно разбуженного звоном колокольчика, висящего над дверью, искренне извинился, хотя уверен, спать, облокотившись головой о стол, судя по характерной помятости лица, совершенно неудобно. Оказалось, что на такой маленькой площади возможно разместить колоссальное количество цветов, они стоят в три яруса, перекрывая друг друга и соперничая между собой в красоте, так что заметить небольшие букетики среди этого буйства красок было бы проблематично, но я знаю, зачем пришел.       Когда мы переехали в наш дом, Хосок разбил небольшие клумбы на заднем дворе и высадил невысокие, невзрачные, на мой взгляд, голубые цветы. Незабудки. Я говорил тогда, что если он хочет сад, то можно найти ландшафтного дизайнера, и тот все устроит, зачем, мол, тратить время и силы на такие простецкие растения, ведь они тоже требуют ухода, а красивого вида не создают. Хосок на это лишь посмеивался и по доброму упрекал меня, что я вот художник, а истинную красоту разглядеть не сумел. И только со временем я понял, что Хосок эти цветы просто любит, не за красоту, не за тонкий, с легкой горчинкой, аромат, а вот просто любит, как-то безусловно что ли. Меня ведь он тоже любил безусловно, просто за то, что я есть, иное сложно представить, потому что, когда мы познакомились, я был далек от каких-либо стандартов, не обладал яркой внешностью, да и характер показывал по поводу и без. А Хосок разглядел меня, как и незабудки свои, что я бережно сжимаю сейчас в руке, сквозь все мои шипы пробился к сердцу, заставил раскрыться. Раньше я и в страшном сне представить не мог, что подарю цветы не ему, а возложу к урне с его прахом, а теперь это - моя реальность. Шаги даются с трудом, словно ноги налились свинцом. Если бы он меня бросил, растоптал мою любовь, то это было бы не так больно, ей-богу, я хотя бы знал, что с ним все в порядке, что он просто есть в этом мире.       В колумбарии пусто, стрелки часов едва перешагнули за восемь утра, и для посещений еще слишком рано. Немного поплутав, я подошел к урне Хосока и на мгновение замер, споткнувшись на ровном месте, ком застрял в горле, царапая и не давая сделать вдох. На большой глянцевой фотографии с такой неуместной черной лентой в уголке он солнечно улыбался, был такой яркий и живой. Я хорошо помню день, когда была сделана эта фотография, потому что сам ее делал, и этот снимок долгое время служил заглавным на его страницах в соцсетях.       Я с усилием протолкнул воздух в легкие и потер вмиг повлажневшие глаза. Как-то сразу задрожали ноги, будто отзываясь уставшему телу, что пришлось опереться раскрытой ладонью о стену.       — Привет, — поздоровался я, пытаясь улыбнуться. — Ты больше не приходишь, поэтому я сам решил навестить тебя. Прости, что не сделал этого раньше.       На полке возле фотографии лежала слегка увядшая веточка кремовых кустовых роз, значит, родственники Хосока навещают его, несмотря на то, что их общение было малоприятным из-за наших отношений. Примостив рядом свой букетик, я заметил еще кое-что, от чего на миг перехватило дыхание: за фотографией, чтобы не привлекать лишнего внимания, тускло поблескивая в неярком свете потолочных светильников, лежало кольцо, которое я смог бы узнать из тысячи, просто потому что такое же покоилось на моей груди, надетое на цепочку, с одной только разницей - на гладком ободке моего кольца изнутри было выгравировано имя Хосока, а на его - мое. Всхлип как-то сам собой вырвался из горла, разносясь эхом по пустому зданию, и благодарность к малознакомым людям, подарившим жизнь человеку, который наполнил смыслом мою, затопила сердце. Зная их отношение к нашей с Хосоком паре, можно было ожидать чего угодно, я думал, они выбросили его кольцо, но то, что оно бережно уложено рядом с его прахом, стало сюрпризом.       — Хоби, я… думал, что о многом расскажу тебе, но это так глупо, — срывающимся голосом продолжил я. — Я даже не знаю, услышишь ли ты меня вообще. Но вот в чем дело... Даже если там ничего нет, то это вовсе не значит, что ты просто бесследно исчез. Благодаря тебе второй шанс получил человек, который мне очень дорог. И мне стыдно, что я пришел, чтобы поговорить о Чонгуке, но уверен, ты бы понял меня. Ты всегда меня понимал.       Я протянул руку, чтобы коснуться фотографии, пальцы дрожали, но я дотронулся до изображения, обводя контур его лица, губ, задев родинку, провел по щеке, как обычно дарил ласку живому Хосоку, и слова как-то сами собой полились, я говорил и говорил, рассказывая о событиях последних месяцев, хвастаясь успехами в работе, сообщая, что хожу на группу, но вот об отношениях с Чонгуком подробно рассказывать не стал... Глупо, но было все же совестно. Хосок на фото улыбался, и я слабо улыбнулся ему в ответ, потому что казалось, будто из меня стержень вынули или выкачали воздух, настолько опустошенным я оказался после этого визита. Все, на что меня хватило, это снять с шеи цепочку, нанизать на нее кольцо Хосока рядом со своим и повесить на уголок простой деревянной рамки, обрамляющей его фотографию. Все так, как должно быть - эти украшения создавались как парные, в паре они и должны остаться. ***       Вчера я отказался пойти в кино с Сумином, даже не зная еще, что проторчу в Центре всю ночь, а сегодня у меня выходной и я собираюсь весь день проваляться дома, в теле от усталости болит, кажется, каждая кость. Может, вечером съезжу к морю, покормлю чаек, набросаю парочку скетчей. Это всегда успокаивало, а мне необходимо прийти в себя. Только я ввалился в прихожую — успел лишь сковырнуть кроссовки с ног, как тишину нарушил звонок в дверь. Странно… Рановато для визитов, да и все друзья и брат звонят, прежде чем прийти. Неужели... Нет, не может быть! Но глупое сердце уже пустилось вскачь, подпрыгивая до самой глотки вместе со мной, кинувшимся к двери. А в голове, обгоняя друг друга, рождались слова, которые я должен произнести и... Я распахнул дверь, чуть не вывалившись по инерции, и в первую секунду замер от разочарования, но вспомнив правила приличия, все же выдавил из себя слегка кривоватую улыбку. Кажется, мои чувства все-таки отразились в выражении лица, но Лим Сумин вида не подал, улыбаясь открыто и дружелюбно, как и всегда, и выпуская изо рта облачка пара при каждом выдохе. Его внешний вид заставил меня пошевелить мозгами, может, я про праздник какой забыл - уж слишком он торжественно одет для утра субботы. Непрактично, да. В такой-то холод и хмарь оббивать порог чужого дома в тонком пальто нараспашку, под которым белая рубашка и брюки, даже без шарфа... Сумин хорош собой и все это ему идет, но... Покрасневшие глаза с чуть припухшими веками дают понять, что спал Сумин мало, а, возможно, и совсем не спал. Какого черта? Какое-то чувство неправильности происходящего царапнуло по нервам, но я отмахнулся от него, все же этот парень всегда был ко мне с открытой душой. — Сумин-ши! Ого! — только и смог произнести я. — Что ты здесь делаешь? Я имею в виду… я так... Я растерялся. В руках Лим держал две коробки с пиццей, на его радостном лице отразилось замешательство, когда я начал говорить. — Я помешал тебе? Прости, Юнги, я просто хотел позавтракать с тобой, — как всегда вежливый и милый Сумин, но... – Мы давно не виделись, ты не приходишь на группу, - уверен, укоризна в его голосе мне не послышалась. - И вот я заказал пиццу. Это с халапеньо, твоя любимая, я запомнил. Он подмигнул мне, очаровав теплой улыбкой. Сумин определенно самый добрый парень из всех, кого я когда-либо встречал. Он был бы замечательным спутником жизни для своего любимого... Сумин не заслужил такой потери. Устыдившись кольнувшего в первое мгновение раздражения, я заставил себя засунуть его подальше и быть любезным. Он, в конце концов, имеет право хотя бы на нормальное объяснение и не заслуживает того, что я тупо динамлю его каждый раз, делая вид, что не замечаю намерений. — Ты знал, чем меня подкупить, — я потер руки, глядя на пиццу. — Заходи. Мы пересекли гостиную и расположились на кухне. Я кивком указал приятелю, где взять приборы, а сам колдовал над кофемашиной. — У тебя очень красивый дом, — произнес Сумин, когда молчание слегка затянулось. — Хосок спроектировал его. Все благодаря ему. Я сел за стол, Сумин как раз отделял кусочки от пиццы, стараясь чтобы они оставались идеально ровными треугольниками. Даже бесит такая аккуратность. Чонгук давно плюхнул бы пиццу на тарелку, а то и вовсе принялся бы есть ее руками из коробки. Так, стоп! Парень и мне, и себе положил вилку и нож, развернул салфетку, устраивая ее на коленях. Конечно, это все дело привычки, но для чего такие церемонии? — Не очень острый, — пожаловался он, когда мы приступили к пицце. — Можно поострее и побольше? Я встал и достал нож, которым обычно разделываю курицу, подал ему, а сам вернулся за чашкой кофе. Как бы не хотелось мне сейчас же глотнуть бодрящего напитка, я все же первую чашку подал гостю. По кухне разлился потрясающий аромат свежесваренного эспрессо. — Отлично, — мечтательно протянул Сумин. — Я говорю, пахнет отлично, — уточнил Лим, поймав мой вопросительный взгляд. И с чего я решил, что это он про нож? — Так какие у тебя планы на выходные? — Да особо никаких. А у тебя? — Я работал всю неделю, дико вымотался, но, знаешь, я соскучился по тебе, Юнги. На группу ты не ходишь, встретиться не хочешь... Сердце сжалось под его взглядом в очередном приступе какого-то дурного предчувствия. Я, конечно, обещал себе, что буду любезным, и Сумин впервые позволяет себе подобные реплики, но человек, очевидно, давит на чувство вины, а меня его слова лишь разозлили. Я нахмурился и уже открыл рот, чтобы ответить колкостью, но кофемашина издала сигнал, и я отвлекся, чтобы взять чашку, занять рот и не выставить себя грубияном. Происходит что-то странное: так некомфортно с ним мне не было никогда, обычно от Сумина я получал лишь поддержку и понимание, я надеялся, что и сегодня мы нормально поговорим, раз уж он пришел сам, я озвучу наконец, что должен был сказать давно: между мной и Сумином не может быть ничего, кроме дружбы. — А я, представь, как раз работал всю прошлую ночь, — оправдываться я не собирался, но надо было как-то сгладить ситуацию. — С вечера накатило вдохновение и только к утру отпустило, — глянув в окно, я увидел, как сын соседей играет на лужайке перед домом с их большой лохматой собакой. Пес извалялся в грязи, и мальчишке явно достанется за испачканную одежду. — И что же тебя так вдохновило? — услышал я прямо за спиной, почти подпрыгнул от неожиданности, и, конечно, расплескал горяченный эспрессо на руку. — Да твою ж мать! — заорал я, теряя самообладание, и кинулся к раковине, подставляя обожженную ладонь под холодную воду. — Какого хера, Сумин? Зачем так подкрадываться? Я не знаю, что в голове этого парня, но вправить мозги ему не помешает. Однако мой гость даже не дернулся, он абсолютно невозмутимо продолжал стоять на месте, только чуть облокотился бедром о столешницу, и смотрел, как я, шипя от боли, охлаждаю место ожога. — Прости, — просто сказал он, но ни его тон, ни вид не выражали ни грамма раскаяния. — Больно? Дай посмотреть, — попросил Сумин и протянул раскрытую ладонь. — Не стоит, — буркнул я. Руку наконец перестало нестерпимо жечь, я закрыл воду и развернулся к мужчине. — Не упрямься, Юнги, позволь взглянуть, я виноват, — все так же невозмутимо произнес Сумин, и я, поддавшись воспоминаниям о прошлом приятном общении, вложил свою руку в его. — Я же сказал, что соскучился, — продолжил он, поглаживая большим пальцем место ожога. Неприятно, — приехал, чтобы увидеть тебя, а ты сообщаешь, что всю ночь провел черт знает где. Ну вот и все, репутация Мистера Очарование, так планомерно поддерживаемая все время нашего знакомства, издохла в муках после одной лишь фразы. Мне бы выгнать его, вытолкать пинками... Я дернулся, уставившись мужчине в лицо, но пальцы Сумина крепко удерживали мою ладонь, при этом его ноготь впился в обожженное место, от чего я снова зашипел. До этого утра я был будто загипнотизирован его открытой улыбкой, сладкими речами, обезоружен тем, насколько искренне он оплакивал умершего возлюбленного... Но вот что за человек на самом деле этот Лим Сумин, мне не известно. И я сам впустил в свой дом того, кто пугает меня. — Ну что завис, м? Юнгииии? Думаешь, наверное, какую ложь скормить мне? Врешь ведь, что работал... — да он бредит... — Нет. Я думаю, что тебе пора, Сумин, — несмотря на внутренний трепет, голос звучит твердо. — Знаешь, а ведь у меня никого не было, после Тэмина... Я до сих пор верен ему… — я напрягся еще сильнее, потому что человек определенно перестал обращать внимание на мои слова. Еле заметным движением я качнулся назад, но отступать мне было некуда. — Просто, когда испытываю сильные чувства, то не хочу никого кроме. Понимаешь, о чем я? — Сумин протянул руку и заправил прядь мне за ухо, а затем резко сжал волосы, сократил расстояние между нами, придавив своим телом, и все так же удерживая за волосы, причиняя этим сильную боль, впился в мой рот жестким поцелуем. Это и поцелуем-то назвать можно с большой натяжкой, он вгрызся в мои губы зубами, терзая их так, что скоро я ощутил привкус собственной крови. Сирена внутри меня взвыла об опасности, в животе образовался шар, состоящий из отвращения и ужаса. Я шарахнулся назад, больно ударившись бедром о столешницу, и несмотря на то, что рисковал оставить клок волос в кулаке Сумина, старался отвернуться и тем самым разорвать мешающее вдохнуть прикосновение. Но не тут-то было. Сумин сам отпустил меня, но лишь для того, чтобы в следующую секунду ударить кулаком под дых. Воздух, которого и так было недостаточно, вышибло из легких, в глазах потемнело от недостатка кислорода и боли, меня согнуло пополам, и чтобы не завалиться под ноги этого ублюдка, я уцепился за стол, стараясь вернуть устойчивое положение. Рука шарила по гладкой поверхности, пока пальцы не наткнулись на оставленную там чашку с кофе, и я схватил ее, наплевав на то, что напиток в ней еще горячий, и почти не замахиваясь, ударил Сумина по голове. Керамика треснула, разваливаясь на части, раня мою ладонь осколками и обжигая остатками кофе, но эффект получился нужный. Сумин разжал руки и отступил, покачнувшись. Я выскользнул из ловушки и бросился вон из кухни, соображая, где оставил телефон, но резко затормозил в проеме, услышав хриплый, каркающий смех. Обернувшись, я увидел, что Сумин хохочет, как умалишенный, держась за рану на голове, из которой сочится кровь, пачкая его руки, лицо, шею и белоснежную рубашку. От этого зрелища собственная кровь застыла в жилах. Как можно было так ошибиться в человеке? Наконец он перестал хохотать и повернулся ко мне. Даже если я и собирался что-то сказать, то слова застряли в горле, да и не нужны здесь слова, не помогут. Его взгляд горел таким безумием, что меня обдало волной леденящего ужаса и отвращения, потому что безумие в этих глазах смешалось с поистине диким голодом. И надо быть идиотом, чтобы не понять, что главное блюдо здесь я.       Пошатнувшись, Сумин двинулся в мою сторону, а я, отмерев, сорвался с места и, схватив на ходу с комода телефон, взлетел по лестнице на второй этаж, поздно сообразив, что было бы лучше выбежать на улицу. Заперевшись в спальне и привалившись спиной к двери, я сполз на пол, переводя дыхание. Снизу послышался голос Сумина: — Ты очень красивый, Юнги, но глупый. Ты так похож на Тэмина, он тоже пытался лгать мне, но я таких, как вы, насквозь вижу! — голос приближался, и я понял, что мерзавец поднимается наверх. Адская паника, зародившись где-то в желудке, начала подниматься выше, вызывая тошноту и перекрывая доступ воздуху. Я с силой зажмурился и попытался сосредоточиться на телефоне в руках. Израненные и обожженные пальцы сами собой проделывали привычные движения: разблокировать, открыть контакты... Нужного номера давно не было ни во входящих, ни в исходящих и правильнее было бы позвонить в полицию, но разум почти отключился, потому что ублюдок Сумин был все ближе. — Я надеялся, что ты другой, Юнги - верный, послушный, а ты такой же, как и все. Ты просто шлюха! Думаешь, я не знаю, что тебя трахал тот полудохлый боксеришка?       Найдя наконец нужный контакт, я нажал на кнопку вызова, но механический голос сообщил, что абонент недоступен. Не веря ушам, набрал еще раз. Ничего... От отчаяния хотелось завыть. Именно сейчас, когда ты так нужен, Чонгук, до тебя не дозвониться!       — Но ведь ночью ты был не с ним, не так ли, Юнги? — судя по голосу, Сумин был уже наверху. Я услышал, как он открыл дверь в кабинет, и никого не обнаружив, двинулся дальше. — Вчера был бой, — бой? Я весь превратился в слух, — боюсь, твой любовник не пережил его...       Что? Что он только что сказал? У Чонгука был бой? Но ведь это невозможно! Не после такой операции. Нет. Нет. Нет. Это не может быть правдой. Но тогда где же он, почему телефон выключен?..       В горле запершило от подступивших слез и я со злостью потер глаза. Не время раскисать. Если бы действительно Чонгуку предстоял бой, я бы узнал. Так ведь? Мне бы сообщили... И тут я вспомнил, как мне звонил Тэхён. Господи, почему же я не снял трубку? Тело будто облили кипятком, нужно немедленно все выяснить, позвонить всем общим знакомым, чтобы удостовериться, что Сумин лжет, что Чонгук в порядке, но телефон, пиликнув напоследок, как назло, сел, а с той стороны хлопнула соседняя дверь в ванную. Каким-то шестым чувством я понимал, что Сумин говорит правду, ведь это легко проверить, а Чонгук на самом деле способен на все, он импульсивен и непредсказуем, а бокс - это его жизнь, поэтому он вполне мог выйти на ринг. Все эти мысли со скоростью звука пронеслись в моей голове, рождая внутри опустошение. Чонгук мог драться, и он мог умереть на ринге... Над головой дернулась ручка двери. — Выходи, Юнги, я знаю, что ты здесь, — слова Сумина камнем упали мне на грудь. — Тебе все равно некуда бежать, да и незачем. Я сам видел, как твой боксер упал. Кулем свалился под ноги своего противника, представляешь? Ты никому теперь не нужен, кроме меня. А я позабочусь о тебе. — Молчи… молчи, — шептал я, затыкая уши, но ядовитые слова Сумина все равно змеями заползали в сознание, отравляя. Каким бы поехавшим не был этот ублюдок, он определенно знает, что нужно сказать. Его слова о том, что Чонгук не пережил бой, запустили какой-то адский механизм в моей голове, от чего собственный инстинкт самосохранения практически выключился. Я могу думать только о том, что у меня больше никого нет на целом свете, и я чувствую себя преданным. Я один на один с психопатом и никто не придет на помощь, я потерял тех, кого любил, но виноват в этом лишь я один. Мне нужно было быть мягче, каждый гребаный раз нужно было быть мягче, только и всего! И что бы не сделал со мной Сумин, я заслужил это. От горя мой рассудок помутился, с большим трудом мне удалось подняться на ноги, далеко не с первого раза получилось открыть замок на двери. Когда она распахнулась, и наши глаза с Сумином встретились, я уже почти ничего не чувствовал. Я не почувствовал удара по лицу, не почувствовал боли от того, что моя голова влетела в дверной косяк. Как-то отстраненно я увидел в руке Сумина тот самый нож для курицы, и пожелал только, чтобы он поскорее пустил его в ход. POV Чонгук Мельтешащий медперсонал раздражает неимоверно, но я не позволяю себе срываться, хотя очень хочется. Чем меньше я буду привлекать внимания, тем скорее меня оставят в покое. Пусть берут свои анализы, получают данные со своих приборов и сваливают из моей палаты. Слова Хосока не идут из головы, я прокручиваю наш разговор в памяти, воспроизвожу каждый момент. Что это было? Вряд ли просто предсмертный бред, игра больного воображения... Хотя я действительно серьезно болен, заражен любовью без возможности исцелиться. Да я и не хочу. Чем станет моя жизнь без Юнги? Во что превращусь я? Снова становиться пустой оболочкой, злым, агрессивным, уничтожающим самого себя и каждого, кто рискнет приблизиться, я не хочу. Но злость во мне все же закипает. Я злюсь на то неведомое и опасное, что подстерегает Юнги. И я хочу уничтожить это, выдрать с корнем, чтобы не осталось ничего, что может навредить ему. Чем бы это не было. Или кем...       Адреналин поступает в кровь непрерывно, потому что я не могу не думать о том, что пока я тут валяюсь, обвешанный проводами, что-то угрожает Юнги, поэтому несмотря на то, что я почти умер в очередной раз, чувствую себя сносно.       Цепкий взгляд медсестры четко уловил мое беспокойство, из-за чего мне вкатили успокоительное, и как бы я не сопротивлялся, но уснул и проспал всю ночь даже без сновидений. Проснулся как от толчка, распахнул глаза и обнаружил, что за окном уже светло, насколько это возможно в хмурый непогожий день. Нет, так не пойдет. Хватит терять время, его и так потеряно слишком много. Я был таким идиотом, подозревая Юнги в том, что он считает меня недостойным сердца Хосока. Нужно было засунуть свою гордыню куда подальше и завоевывать мышонка снова и снова, каждый раз до тех пор, пока он жизни своей без меня не сможет представить. Почему такие правильные мысли зачастую приходят в голову слишком поздно?       И вот ради того, чтобы для нас с Юнги не наступило это самое "слишком поздно", я тихонько выбрался из палаты и, пользуясь тем, что в клинике началась пересменка, выскользнул из здания через пожарный выход. Заряда телефона хватило ровно на то, чтобы вызвать такси до "Колизея". Ожидая его на улице, за углом, чтобы не привлекать лишнего внимания, я успел продрогнуть до костей.       Да, несколько дней подряд мы с Юнги не общались, но это не значит, что я не знаю, что он буквально жил на работе. Сокджин держал меня в курсе все время, хотя, я не спрашивал, но, видимо, мой друг увидел что-то в моих глазах, поэтому, пересев из такси за руль своего автомобиля, первым делом я направился именно в Центр, несмотря на то, что сегодня выходной. Я еще не придумал, что скажу ему. Да и нужны ли будут слова? Вдруг он вообще не захочет меня слушать? Что я буду делать, если Юнги решит окончательно порвать со мной? Эти мысли ядовитым змеиным клубком свернулись под черепной коробкой, и каждая из них жалила, не хуже гадюки... ***       ...До дома Юнги я просто летел, гнал, вжимая педаль газа в пол, потому что слова тут действительно излишни. Я увидел то, что он нарисовал - крылья, те самые, которые я набил однажды, даже не придавая особого значения тому, что будет изображено на очередной татуировке. Я и подумать не мог, что этот рисунок будет иметь такой смысл, что через него Юнги сможет передать все, что у него на сердце.       Выйдя из машины возле его дома, замер, пережидая порыв ветра, который врезался в меня будто гоночный болид. Традиционная сезонная непогода переросла в настоящий шторм. Я, наверное, слишком повернут на Юнги, но в каждом завывании ветра слышу его имя. В глаза бросился незнакомый автомобиль, припаркованный на подъездной дорожке, в сердце острой иглой кольнула тревога и совсем чуть-чуть ревность. Хотел позвонить, но дверь оказалась приоткрыта. В гостиной было пусто и тихо, я прошел на кухню, стол накрыт на двоих... Не могу передать, каких усилий мне стоило не сойти с ума и не разнести сходу все к чертям собачьим! Вот, значит, как... Что ж... А потом я заметил осколки на полу и услышал наверху звук падающего тела.       Все, что последовало за этим, смазалось в одно сплошное разноцветное пятно. Я хорошо запомнил свое острое желание вывернуть все кишки тому ублюдку, которого увидел склоненным над распластанным телом Юнги с ножом в руках. Я увидел, как он отбирает у меня мой смысл жизни, и тело среагировало быстрее разума, рванувшись вперед. Прийти в себя меня заставил только запах крови, ее брызги были повсюду - на шторах, стенах и на изголовье той самой круглой кровати, которая приводила меня в ужас в видениях. Мои руки были в крови буквально по локоть, а тело, которое они искромсали, походило больше на кусок мяса.       Но в еще больший ужас меня привел вид не подающего признаков жизни Юнги. Я почувствовал, как разбивается мое сердце, и шел, ступая прямо по его осколкам, будто босиком, ощущая, как каждый из них впивается в мою плоть, раздирая ее на части. Кажется, я плакал, нет, рыдал, сжимая в руках тело Юни, потому что ослеп, оглох и онемел. Очевидно, все мои чувства были сосредоточены в том месте в груди, в котором сейчас зияла дыра размером с вселенную. Я ничего не чувствовал, даже боли, но повторял, как молитву:        — Я люблю тебя... люблю, люблю, люблю тебя, Юнги...       Отчаяние настолько затопило меня, что я не сразу ощутил, как зажатый в тисках моих рук, измазанный в крови неизвестного мне ублюдка Юнги, шевельнулся. Уткнувшись носом мне в шею, он выдохнул:       — Я надеялся на признание в более романтичной обстановке, но ради этого стоило почти умереть.