Возможность дышать

18 января 1951 года. Вербания-Палланцу, Италия       Все это казалось Шелленбергу ужасно смешным: как легко готовы были его похоронить. Однако Штирлиц хмурился, постукивал по столу и глаза у него были, хоть и с искорками радости, но мертвые:       — Сколько вам еще осталось?       Шелленберг сделал вид, что не понимает, и показал свой полупустой бокал. Штирлиц пил коньяк, а Шелленберг — содовую с мартини, где мартини было едва ли столовая ложка. Штирлиц поминутно пытался взять себя в руки, но Шелленберга не провести: он встал, чтобы плотнее задернуть шторы, и заметил быстрый взгляд Штирлица, которым он смерил всю его фигуру. Такие «незаметные» взгляды он ловил на себе постоянно.       — Что говорят врачи? — настаивал Штирлиц.       Врачи говорили, что нужна скорейшая операция, но Шелленберг почему-то медлил, хотя знал, что это может стоить ему жизни. И похоже, слухи об этом уже разнеслись по Европе, а худоба и желтый цвет лица подтвердили их при встрече. Но уж кого не ожидал Шелленберг встретить на берегу Лаго-Маджоре, так это Штирлица. Он стал почти совсем седой, морщин прибавилось, но выглядит таким же крепким и спокойным. «Как, интересно, прошли эти послевоенные годы для него?» — размышлял Шелленберг.       — Лет двадцать, — лениво ответил Шелленберг, наблюдая за его реакцией, — Я, вероятнее всего, умру от этой болезни, но не прямо сейчас.       Сомнение. Радость. Облегчение. Больше радости. Сейчас обнимет. Обнял.       Шесть лет прошло, а в его широких бережных объятьях, как и прежде, все кажется несущественным. Знакомо пахнет табаком и шипром, и от одного этого утихают тревоги. И он так же прижимается губами к виску, и то ли шепчет что-то, то ли вздыхает… Они замерли. Шелленберг провел ладонями по колючему пиджаку Штирлица до лопаток и сжал его изо всех сил, чтобы обоим не вздохнуть.       — Зачем вы здесь? — полушепотом спросил он, проводя носом по мягкой коже за ухом.       — Чтобы убить Вальтера Шелленберга, — он непроизвольно отдернулся, но Штирлиц удержал за плечи.       «Нервы, — подумал Шелленберг. — Старею».       — Чего же вы ждете?       Штирлиц выпустил его из объятий и сунул в руку стакан:       — Нужно обсудить план с учетом новых данных, нет? Я предлагаю смерть во время операции. Это можно сделать в клинике Форнака в Турине.       — Я лечусь в Милане.       — В Милане у меня нет настолько надежного человека.       Шелленберг сел и покрутил в пальцах сигарету, искоса поглядывая на Штирлица. Они виделись последний раз в июне 1945 в Швеции, и Шелленберг до сих пор непозволительно мало знал о Штирлице. «Он пытается сыграть на аффектах, потому что факты, очевидно, будут против него,» — подумал Шелленберг.       — Я никуда не поеду с вами, Штирлиц, или как вас там, — сказал он.       Штирлиц вздохнул, прошелся по комнате, допивая свой коньяк, сел рядом, наклонился, взял руку Шелленберга обеими ладонями, посмотрел в глаза:       — Мои родители были русскими. В детстве я жил на Волге, потом в Петербурге, а потом в Швейцарии, — Шелленберг знал эту доверительную интонацию и то, как точно она на него действовала; прием был нечестный. — В Швейцарии с отцом, в политической эмиграции, мама тогда уже умерла…       Им было сложно противопоставить что-то друг другу: Штирлиц знал манеру быстрых вопросов Шелленберга не хуже, чем Шелленберг — его уловки.       — Как вас зовут? — перебил Шелленберг.       — На всех языках мира меня зовут Макс. Максим, Массимо… Но родился я под именем Всеволода Владимирова.       — Вс… Всесв… Да, произнести такое могут только чехи и русские, — фыркнул Шелленберг.       — Я работаю на советскую сторону с девятнадцатого года. В России у меня были жена и сын.       Шелленберг поднял брови:       — Когда вы виделись последний раз?       — С сыном осенью сорок четвертого, в Кракове. Первый и последний раз, — сколько горечи в голосе!       «Играет или нет?» — думал Шелленберг, не показывая заинтересованности, и продолжал быстро спрашивать:       — А с женой?       — В тридцать шестом в Берлине, — тут уже не горечь, а усталость. И тоска. Тоска, в которую превращается, отгорев, отчаяние.       — Как зовут сына? — Шелленберг некстати вспомнил своего мальчика: ему всего десять, а сын Штирлица уже мужчина, и оба все равно что сироты с таким отцами.       — Саня. Александр Максимович, — Штирлиц горько усмехнулся. — У меня есть фотография, — он достал бумажник и вытащил оттуда карточку.       О том, что у них с Сашенькой есть сын, Штирлиц узнал в 1941 году от работника советского торгпредства в Токио, где он встречался с Рихардом Зорге. Именно эта фотокарточка позволила ему узнать сына в Кракове, куда Саня был заброшен в составе советской разведывательно-диверсионной группы.       — Похож, — одобрительно сказал Шелленберг. — Можно даже принять за вас в молодости.       — Потому и ношу с собой, — сказал Штирлиц.       У него закончились сигареты, и Шелленберг протянул свои. Он провел пальцем по контуру лица на фотографии, потом посмотрел на Штирлица. Разница была едва уловима: часто с возрастом лицо становится шире, особенно в нижней части. Но не бывает, чтобы у не истощенного человека в молодости челюсть была более угловатая и широкая, чем в старости. Шелленберг хмыкнул и вернул снимок.       — И где он сейчас?       — Арестован и убит. И Сашенька… жена, тоже. Где — не знаю, — Штирлиц докурил сигарету в две затяжки и закурил новую.       «Если это правда, то на красных он больше работать не будет, — подумал Шелленбрег. — А что, если они его сломали?»       — Дайте руку, — потребовал он.       Пальцы и ногти были ровные, без следов переломов и пыток. Шелленберг вытащил запонку и неаккуратно задрал рукав сорочки и пиджака. Ни синяков, ни следов инъекций. Именно эти руки дарили ему утешение и забвение в последние месяцы войны — встретив взгляд Штирлица, он понял, что они думают об одном. В 1945 он попал к британцам: его почти не били, но пытали бессонницей.       — Могу раздеться, поищете следы на ногах и спине, — Штирлиц закатал второй рукав и продемонстрировал чистую и целую руку.       Штирлиц усмехнулся, и Шелленберг неожиданно подумал, что вовсе не против увидеть его раздетым.       — И что дальше? — спросил Шелленберг.       — Британская служба не выдала меня соотечественникам при условии, что я устраню вас. Потом, полагаю, устранят меня.       Шелленберг посмотрел на него прямо и заинтересованно:       — Вы сами предложили меня или вас заставили?       — Скажем так, выбора мне не предоставили, но это отвечало моим планам.       — Почему? — «Шесть лет, — думал он. — Все-таки это очень много. Что-то не складывается…»       — Есть такая поговорка — «Друг познается в беде», — сказал Штирлиц.       — Нет такой поговорки, Штирлиц, не выдумывайте, — отмахнулся Шелленберг и задумался.       — В Аргентине я нашел Мюллера и сдал им, его казнили, — сказал Штирлиц и налил еще коньяку. — Но вас… нас… хотят убрать тихо. И поэтому время есть.       «Видимо, они верят в его ненависть к бывшим шефам, — думал Шелленберг. — Или в его страх попасть к красным. И то, и то может оказаться правдой. Они хотят выдать его красным, а он, зная это, предпочитает, чтобы его устранили по завершении операции».       Шелленберг подошел к черному окну и смотрел на мигающие желтые огни на другой стороне озера.       «Но все это имело смысл, пока он думал, что я умираю. А я могу и не умереть. Операция это покажет уже через две недели».       — И у вас есть план? — оглянулся Шелленберг.       — Теперь мой план гораздо лучше начального, — улыбнулся Штирлиц.