i bet on losing dogs.

      — тебя плохо слышно, — связь, что в дальнем уголке квартиры в нью-йорке, что где-то на границе с данией, паршивая.       борис не особо складно шипит в телефонную трубку, мешая в хаотичности шумов обрывки собственных слов, но тео, кажется, понимает.       — со мной все нормально, — и выдыхает. не с тяжестью той, которая бы выдала повод для лишних переживаний, но и с лёгкостью не той, что дала бы место для покоя души.       тео просто устал. разумеется, он об этом не скажет.       — черт подери, а, — борис в своем мире. он бы и не услышал в любом случае.       — я скучаю.       над ухом монотонно шепчут шумы мобильной связи.       — твою мать. поттер, ты тут? меня слышно?       — сейчас да.       тео до его мыслей не достучаться. связь всего-то паршивая.       у бориса срочные встречи в полпервого ночи в глуши без фонарей иностранных городов, псевдо-занятость всепоглощающая и звонки деловые, длинной в пять минут. декер, впрочем, узнает в этом себя: мебель-мебель-мебель, встречи-встречи и одна простая неприязнь к людям зажиточным, прикрытая фальшью деловой. они никогда друг на друга злиться не думали, но обещались звонить хотя бы на пару секунд поздним вечером, подловить родной голос в трубке. этого было вполне достаточно для того, чтобы спокойно спать.       этого было крайне недостаточно, чтобы всецело любить.       (всецело прощать.)       — ну ниче, поттер. вот приеду, заживем! — павликовский говорит с особенным воодушевлением, предвкушает теплоту чужих объятий. и затягивается.       улыбка непрошеная вырисовывается на лице непроизвольно. тео полусонно усмехается. “да, это точно“.       — хочешь, свожу тебя в германию? шоколад там вкусный, тебе понравится.       тео смеётся; тео думает, что ехать в германию ради одного шоколада — та ещё глупость.       — ты не кисни там только, а то я за километры чувствую твою угрюмую физиономию.       — когда ты приедешь?       тишина. дыхание тяжёлое в трубке. вдох.       — пока не знаю, поттер, вот честно. хоть убей, понятия не имею.       павликовскому могло бы быть стыдно, если бы не чувство совсем иное. ему было жаль.       а тео бы если не бориса и видеть, то хотя бы частички мира, лоскутное небесное одеяло в осколках чужого взгляда; повидать лишь самую малость чужой жизни, пропустить через себя бриз ближнего океана, жгучей солью остающийся на языке. всего-то понять, что чувствует борис.       всего-то стать одним целым.       у бориса за спиной безустанный гул ближней автострады, рукава чернокрылого пальто прижало пыльным ветром в невнятный, мятый узор. и борис не имеет и малейшего понятия о том, что тео готов был бы в единое мгновение собрать чемодан, мелочный, чрезмерно лёгкий, да отправиться первым же рейсом хоть до самого конца сего мира. только если борис скажет, только если борис там будет.       на потёртых страницах календаря двадцать пятое число помечено цветом алым и издевательски ярким — выходной, недели их разлуки, длительность разговоров поздних и несуразных, преисполненных молчаливой горечью одиночества и сожаления. двадцать пять борисовых обещаний. двадцать пять бессонных ночей и двадцать пять потаённых обид от злобы на разлуку их вынужденную.       — будь осторожен только, — роняет зачем-то невнятно, отрывая взор от кухонных стен.       — само собой, поттер, — нервным жестом фильтр к губам, вдыхая: — ты не расстроился?       машет головой отрицательно, неловкий смешок небрежно слетает с губ. а знание алфавита никак не желает формироваться в слова.       (как же тяжело. если бы они друг друга видели...)       — все хорошо, — ложь мягкая и утешительная, но устраивает обоих.       тео хочется уметь прощать судьбу, отпускать от себя людей и попросту, без лишних слов, повесить трубку.       но он не прощает, не отпускает и по-прежнему приглушенно дышит в трубку в унисон с борисом. молчание на двоих делить всяко лучше горьких слез в полумраке одинокой ночи.       и словно бы невзначай борис обронит:       — не плачь.       вероятно, он плохой лжец.