i bet on losing dogs.

      тео в смурном тумане былого пьянства и грядущего беспамятства уходит, не попрощавшись. борису кажется, что, конечно, эту привычку он так бездумно и грубо позаимствовал у него самого.       после него — мятые рубашки, скомканные в изголовье постели, переполненные горьким пеплом гостиничные стаканы и глупая фотокарточка, искажённая восприятием пленки. без очков, с раскрасневшимися щеками, одной рукой к лицу в стремительной защите, другой — к объективу. тео здесь будто бы снова четырнадцать, и его губы, перекошенные смехом и наигранным, шутливым недовольством, хочется либо поцеловать, либо вновь приукрасить встречей с костяшками своих пальцев; несерьёзно и совершенно глупо, как бывает дерутся дети за какую-то мелочь.       борис никогда не знает, что хочет с ним сделать. тео совершенно знать не хочется.       голова гудит, накуренный воздух душит осторожно, на языке горечь чужих сердечных признаний, пропитанных кислотой и крепостью бурбона.       — ты только не оставляй, ладно? — шепчет тихо-тихо, откровенничает несуразно, как какая-нибудь девчонка из средней школы; от чужого дыхания несёт будущим перегаром.       — не оставлю, не бойся, — собственный звучный голос перенимает чужую манеру, горячим дыханием над декеровскими губами; борису не нужно вставлять одно пропущенное слово, он понимает.       — не хочу быть один.       «да я, знаешь ли, тоже».       борис никогда не оставит. да и не оставил бы. в другой точке планеты, в безудержном трипе от каких-то смешных таблеток с причудливым эффектом, в горе и, мать ее, радости, но не оставит.       тео наскоро надевает пальто и крадётся за порог ещё на заре несуществующего рассвета.       «что же ты делаешь?».       — не рассказывай, — горячечно заверяет тео в какой-то чрезмерной спешке; в трубке чужого телефона голоса случайных прохожих и визг колес автомобилей — «возле бара», понимает борис, — я знаю.       павликовский, конечно же, сознаёт, что это неправда. декер не помнит ни третьего бокала, ни того, как сам несколько неуверенно тянулся к чужим рукам-губам-коленям.       (черт, борис так сильно скучает по весу его смурной головы на собственных коленях.)       но тео каким-то образом чует. неладное, запретное, оскверненное. видимо, не стоило ему сдуру говорить о зыбких ночах в давно забытом вегасовском свете выглянувших звёзд. ни ложных воспоминаний, ни предрассудков.       — это ведь несерьёзно, ты сам понимаешь, — выпаливает быстрее, чем борис успевает вставить свои жалостливые пять копеек в этом проигрышном разговоре, — это... глупость.       — да, ты, наверное, прав.       борис думает, что не хочет оставаться один. не хочет оставаться наедине с этим потайным знанием и смазанной памятью былого при чужом осуждении и недоверии. тео, конечно, прав — это глупость, разумеется.       любовь в сущности своей не могла претендовать на рациональность поступков. она заставляет делать глупости.       — твою мать, — выругивается неумело, даже после стольких лет: едва ли слышно, как малолетний проказник; борис чертыхается, принимается гадать, что успело случиться, — уже светает...       и его грудную клетку разрывает горьким смехом, рвет на части собственное сердце, оставляя осколки догорать в лучах восходящего солнца. вот они, более существенные проблемы.       борис привык — бог дарует ему ощущение мнимого счастья и тут же забирает. он дарует ему декера с его пристрастием к спиртному, как к иному виду исцеления душевного, преподносит взгляд его искрящий и мутный, руки его морозные и грубоватые, и в миг кладет себе за пазуху. пробный товар, временное пользование. без шанса на обладание, возврат. оставляя ни с чем: только его горящая душа, исцарапанная ложными надеждами.       борис привык — это никогда не длится долго.