i bet on losing dogs.

      стены однокомнатной квартирки антверпена рикошетят горечью размолвок прямо в них да за приоткрытую форточку где-то на кухне. на окраине в этих многоэтажках с голимыми панельными стенами и не такого повидали, конечно — едва ли не близнец нью-йорка в своей незамысловатости, честное слово, — но перед соседними дверьми неловко будет до одури, оправдания лишними не окажутся.       у них с борисом не принято как-то кричать друг на друга, если только в юности могли повздорить, и то ради шутки над чужим разбитым носом. но все обычно начинается с малого. от бостонского кресла-качалки из рук первых мастеров в нью-йорке и до губительных проявлений пере-заботы в недопонимании.       — поттер, вот богом клянусь, руку на сердце, честно, не жалко мне тебе этой поездки, — у бориса привычка дурная поминать господа всуе, божиться знатно, но какая кому разница; разве что, выглядит иногда до забавного смешно, — но я ж тебя знаю, ты же черта с два вернёшься с крышей на месте.       борис, конечно, прав: у тео дурная склонность к излишней тоске по прошлым явлениям боли, вспышкам перед глазами после короткого звонка некому д. в списке контактов и длительному затишью в поминальной ночи о маме. оттого они и не видали хоби уже второй год к ряду, а пиппа мимолетом заезжала на прошлое рождество — голова у тео смурная и богата на детализованность воспоминаний.       борис, конечно, прав. тео только признавать того не любит.       — говоришь так, будто я совсем ничего не соображаю и за себя не отвечаю, — накидывает мутно-зеленое полотно шарфа себе на шею, прячет концы где-то в тени пальто; злится, наверное, но сейчас этого не покажет, — я не ребенок, борис. и оберегать меня не стоит.       павликовский останавливается на невысказанной претензии с открытым ртом, — «да я же как лучше хочу, дурень», — но не находит в себе более ни сил, ни желания уж подавно.       — делай, что хочешь, — причитает как иной загруженный папашка, проводит ладонью по лицу, остывает.       порой спорить с тео — себе дороже. порой лучше вообще этого не делать.       в скважине какофонией гремит связка ключей.       — я позвоню, как приземлюсь.       борису хочется быть равнодушным, но четверть лунного облика над крышей и выкуренная пачка сигарет скажут, что он ждал до самого утра этого треклятого звонка.       возвращается тео с приевшейся мрачностью собственных глаз и незначимым обещанием о доставке кресла к их дверям через какие-то пару недель; что-то не срослось с перевозкой, но то была такая мутная чушь, что даже вслушиваться не было и единого желания. борис курит на парковке, подле входа в аэропорт, задумчиво чешет переносицу большим пальцем.       — ты хоть бы окна открывал, дышать нечем, — тео неуклюже сгибается по частям, оказывается на переднем пассажирском и захлопывает дверцу; бурчит неприветливо, в глаза не смотрит ни разу, что даже мелким толчком от обиды в сердце щемит.       борис приоткрывает окно, чтобы выкинуть догорающий бычок. больше никто слова ни сказал.       (в действительности борису хотелось бы знать, злится ли он по-прежнему или нет. ему жизненно необходимо было услышать, что все в этом декеровском нью-йорке прошло лучше некуда. ему хотелось знать, что тео просто поговорит с ним.)       ночью простыни недельной давности липнут к напряжённым спинам, воздух спертый, — окна закрыты, к полудню высыпал град, — и окружённый прелостью чужого дыхания.       — тише ты, тише, — спросонья голос сиплый, руки наощупь к чужой спине тянутся, жмут к себе по привычке давней: — я здесь, здесь...       казалось, что со времён вегасовских ночных кошмаров минула целая вечность. сердце падает в ноги, когда борис различает в общем шорохе сбитое дыхание поттера.       они молчат ещё минут семь, ни больше, потная кожа небрежно пристает к другой, борисовские пальцы путаются в чужих волосах, в его голове. тео учится дышать. борис чувствует, что в этот момент готов за него умереть.       и ненадобно было бы по столу рассыпать кофейную гущу да сидеть и голову ломать — борис все понимает, тео для него слишком прозрачен в своей наигранной закрытости. пальцами бережливо по плечам, холод колец серебристых тео успокаивает, медлительно и неспеша. что-то случилось в нью-йорке. борис утыкается носом в чужую макушку.       — ты был прав, — минули стадии отрицаний-торгов, декер признает поражение своего самонадеянного гения.       — в чем? — не дразнится, не до того ему сейчас было. из тео попросту слов истины иначе не выманишь: попросишь — так никогда рта своего не откроет.       чужие волосы щекочут подбородок, в темноте тео пытается отыскать борисов взгляд.       — я должен рассказать?       — если хочешь.       и он рассказал. борис — плохой спаситель, и корить себя за это хотелось бы до окончания чужой исповеди. тео все говорил и говорил, невзначай, без лишнего драматизма. борис чувствовал себя так, словно им снова по пятнадцать, и поттер открывает ему тайну вселенной — все самые худшие кошмары в головах его личных скелетов из шкафа.       тео учится показывать ему их снова.