Слабая концентрация

      Вдох.       — Хорошо, я расскажу. Всё. Только не перебивай. Я прошу тебя. Ты ведь уже знаешь, что я родилась здесь, в Стиллуотере? Ну, можно сказать, что родилась не одна — у меня есть брат-близнец. Мы — двойняшки.       — Чт…       — Я же попросила! Потом задашь все свои вопросы. Ну… Вообще, мои родители не хотели детей и не были готовы к ним, так нас ещё и двое. Не знаю почему не решились на аборт. Отец заочно учился в Портленде и мечтал о карьере в большом городе, а мать… Не знаю, о чём она мечтала, но точно не о том, чтобы почти умереть, рожая нас. Помощи от бабушек-дедушек тоже не было, не знаю почему — я не спрашивала. И из-за этого всего отношения родителей к нам соответствовало ситуации — они постоянно пропадали на работе, чтобы обеспечить себя и двух детей хотя бы нормальной едой. Я их ни в чём не виню — просто так сложилось. К тому же у меня был Итер… Это мой брат. Знаешь, у меня к нему была просто щенячья любовь — он казался мне самым прекрасным человеком из всех. В принципе, так казалось всем — родители всегда акцентировали внимание на брате. «Какой молодец! Бегает быстрее всех в классе!» «Вау, Итер, ты уже умеешь читать по слогам!» «Итер, у тебя опять лучшие результаты по тесту!». Всё такое. Впрочем, так было на самом деле — он превосходил меня во всём, но я не обижалась. Как вообще можно обижаться на такого человека, как Итер? Так о чём это я… Это всё лирика и предыстория. Когда нам было восемь, отец утроился на работу в Нью-Йорке, и мы переехали. Не знаю, каким образом, но он за два года из обычного клерка стал сначала руководителем отдела, а потом уже вложился в свой бизнес. Этот бизнес — строительная компания, на удивление не прогорел, а стал приносить реально большой доход — можно сказать, что мы вытянули счастливый билет. Так, из маленькой квартирки на окраине мы переехали почти в центр. В любом случае, в десять лет я не особо разбиралась во всех этих тонкостях, просто радовалась большой гостиной с пушистым ковром. Правда, для меня стало ударом то, что с Итером у нас теперь были раздельные комнаты. Хотя я всё равно бегала к нему по ночам, и со временем родители смирились. Понимаешь… Мы всё делали вместе. Я как будто могла читать его мысли, а он мои. У нас даже был тайный язык, но я его уже не вспомню. Я просто не могла представить себя без него… К-хм, да. Так вот, новая работа отца поменяла многое — мы с братом стали ходить в престижную школу, обзавелись новомодными телефонами, одеждой. Но в то же время всё это было внешнее — в семье никаких особых перемен не произошло: родители всё также пропадали на работе, теперь, правда, они ещё ходили на всякие светские вечера и мероприятия, чтобы искать выгодных партнёров и всё такое. Прикинь, отец даже руку мэру Нью-Йорка жал! Ну, это не самая важная часть… Я всё так же до безумия любила брата, Итер всё так же был идеальным. Но потом… То есть у него всё же была одна неидеальность — аллергия на сладкое. Реакция иммунной системы на такие специфичные белковые вещества означала, что ни шоколада, ни конфет, ни булок ему нельзя было есть. Эта аллергия появилась внезапно из-за того, что мы однажды весь день смотрели телек и за раз съели четыре пачки «Мальтизерз» на двоих. У Итера тогда сильно отекло лицо, появились высыпания по всему телу — кошмар короче. Я не знаю почему, но у меня эта аллергия не проявилась. Мы же ебучие близнецы. Его таскали по врачам, меня таскали по врачам тоже, как живое доказательство того, что у брата просто не может быть никаких проблем со здоровьем. Но они были, и в итоге никто с этим ничего сделать не смог — запрет сладкого и строгая диета. На меня это, конечно же, не распространялось. Знаешь, ведь раньше в семье не было денег на такие излишества, как желейные червячки или типо того, поэтому… Мне стыдно сейчас вспоминать, но я смеялась над Итером, поедая конфеты у него на глазах, потому что чувствовала, что это единственное в чём я лучше него. Он сначала обижался, но потом смирился, и у меня снова не было никаких преимуществ. Это всё было очень по-детски, не знаю, нормальное ли это поведение для тринадцатилетки. Но со временем мне реально стало нравится сладкое — я могла съесть несколько пончиков за день, вообще не думая о последствиях. Тогда-то всё и пошло по пизде. Такими темпами, при росте около ста пятидесяти я весила килограммов м-м… Почти шестьдесят. Это пиздец. Но родители ничего не говорили. Может им было всё равно. Итер тоже ничего не говорил. Может боялся обидеть. А я сама как-то не особо придавала этому значения. Но один раз… Это был день рождение какого-то из наших, как я тогда думала, друзей. Мы с Итером стояли и поздравляли этого долбоёба, а он сказал моему брату специально так, чтобы я слышала: «Зачем ты привёл с собой эту жируху?» Знаешь, я сразу убежала домой и проплакала всю ночь. Помню, Итер тогда побежал за мной, стучался в комнату, сказал, что послал этого идиота. Но в тот момент мне казалось, что во всём виноват именно он, Итер. Такой весь из себя идеальный, спортивный, худой. На его фоне я всегда была хуже по всем параметрам, теперь стала ещё и сестричкой-жирухой, таскающейся за своим сердобольным братом, который из жалости не может ей отказать. В ту ночь я так и не открыла Итеру дверь, и это стало началом конца. С тех пор я больше никогда не бегала к нему спать, стала отказываться от прогулок с его друзьями, соглашаясь проводить время только наедине. Начался переходный возраст — все девочки в школе учились краситься и интересоваться парнями, а я бегала в столовку на каждой перемене. У меня появились просто дикие комплексы — я почти не смотрела в зеркало. И… Как же я любила Итера, но в то же время ненавидела его за аллергию, ненавидела его друзей, с которыми он стал проводить больше времени, чем со мной, ненавидела родителей, за их безразличие ко мне и деньги, которые сделали из меня толстуху. Но больше всех я ненавидела себя. Я бесконечно пыталась похудеть, но каждый раз в итоге сдавалась и опять заедала свои проблемы. Страшно вспоминать те времена — это было просто концентрированное отчаяние. Я никого не просила о помощи — вроде бы было стыдно. Но мне и не хотели помочь, потому что никто не видел в этом проблемы. Ну, толстая, и что, подумаешь. Но это было совсем не «ну и что». Когда мне и Итеру исполнилось пятнадцать, я со всем смирилась — на нашем дне рождении были только его друзья. Я тогда ушла с куском торта к себе в комнату. Давилась слезами из-за своей ничтожности, но всё равно ела его. В тот момент я думала, что хуже в моей жизни уже ничего быть не может. Оказалось, что нет. Через полгода после нашего дня рождения отец до банальности, как в фильмах, изменил матери с секретаршей. Мама застала их прямо у нас дома. Хах, ставлю ему ноль за конспирацию. Хотя может он этого и хотел — хотел, чтобы поймали. Не знаю. Тогда мама собрала вещи, не предупредив никого и оборвав все связи, улетела в Стиллуотер — там всё ещё был наш старый дом. Отчасти я понимаю, почему она так поступила. Я вечно рефлексировала и сидела в своей комнате, а Итер — по внешности он просто копия отца. Наверное, ей было тяжело видеть собственных детей. Знаешь, хотя я и не помню никакой особой любви между родителями или любви матери ко мне, но это просто добило меня. Так мы хотя бы создавали иллюзию семьи. Не знаю, что со мной тогда было, депрессия может, может я потеряла какие-либо ориентиры в жизни, но меня поглотила такая апатия, что я просто не могла заставить себя встать с кровати. К психологу меня, конечно же, никто не водил — брат и отец привыкли к моей аморфности и даже не заметили, что что-то изменилось. А что-то во мне действительно изменилось. Я перестала ходить в школу, которую до этого и так не часто посещала — странно, что меня не выгнали. Может Итер как-то меня прикрывал. Я могла часами смотреть в стену — я себя чувствовала не человеком, а какой-то куклой, которой необходимо иногда питаться и спать. Я была чужой в своей же семье, которая тогда была уже даже и не семьей, а так, сожителями. Отец нашёл себе женщину и где-то пропадал, оставляя нам деньги на проживание, а Итер часто оставался у своих друзей, видимо, чтобы не мозолить себе об меня глаза. Не помню сколько это продолжалось. Может месяца четыре, может полгода. Но знаешь, что самое забавное в этой ситуации? Именно эта апатия и спасла меня от ожирения. Я не всегда могла найти силы запихнуть в себя наспех сделанный бутерброд, состоящий из огурца и хлеба, что уж говорить о булках и конфетах. Моё, так скажем, экстремальное похудение заметил даже отец, который каким бы родителем ни был, не хотел, чтобы один из его детей откинулся. Он отправил меня на лето в какой-то пансионат в горах, где лечатся люди с расстройствами пищевого питания. Но у меня не было никаких пищевых расстройств, я на сто процентов была уверена, что это просто беды с башкой. Ну, в любом случае, спасибо ему за это. Там я узнала, что питаться нужно, вообще-то, строго три раза в день, а не когда приспичит. Именно там у меня ушла болезненная худоба, и снова не появилась болезненная полнота. Честно, то лето было хорошим. Но потом мне всё равно пришлось вернуться домой. К Итеру. За время своей апатии я как-то забыла о нём, а в момент своего восстановления старалась не думать о причинах, по которым я встретила свой шестнадцатый день рождение в одиночестве, смотря на горы. Я не знала, как относиться к брату — прошлое уже не вернуть — мы стали друг другу почти чужими людьми, а настоящее… В общем, когда я вернулась, он не предпринял никаких попыток общаться со мной — тогда я и поняла, что всё потеряно. И моя дикая любовь переросла в дикую неприязнь. Он казался мне корнем всех моих бед, но сейчас я, конечно, понимаю, что во всём виновата лишь я сама… Ну, мы просто игнорировали друг друга, но мне стало получше — я кое-как начала ходить в школу, смотреть аниме, играть в приставку, иногда даже гулять в одиночестве по Нью-Йорку. Наконец мама вышла на связь. Они с отцом как-то за спиной у нас оформили развод, она вернула себе девичью фамилию. Я ей, конечно же, ничего про свои рппэшные приключения не рассказала — она до сих пор не в курсе. Наверное, думает, что у меня прошёл «детский жирок». Знаешь, то время… Когда я поняла, что осталось полгода до моего семнадцатилетния, то почувствовала будто время уходит сквозь пальцы. Я практически весь свой подростковый возраст прострадала, просто создавая какую-то видимость жизни, и это навалилось на меня таким тяжёлым осознанием… Итер стал часто приводить своих друзей к нам домой. Видимо, привык к этому в моё летнее отсутствие. Меня это так раздражало, будто он намеренно проводит грань между нами: «Смотри, какая ты неудачница, не то что я. Зачем ты живёшь?» Конечно, он никогда бы так не сказал, то есть он потом сказал, но… В любом случае я чувствовала себя паршиво. Я хотела стать самодостаточной, чтобы больше ни в ком не нуждаться, но каждый раз видя Итера, просто чувствовала… Чувствовала, что у меня никогда не получится. В общем, так пролетело время до моего семнадцатилетия. Я думала, что меня ждёт ещё два таких же унылых года в старшей школе, когда я буду просто существовать и учиться, но этим летом, в конце июля, случилось кое-что. Отец был на очередном вечернем мероприятии, а меня мучала бессонница, поэтому я играла в приставку в гостиной. Итер вернулся поздно, видимо, с какой-то вечеринки или с гостей. Я даже не обратила внимание на него тогда — мы после пансионата говорили коротко и только по делу, типо кому вынести мусор и всё такое. Хотя у нас дома была горничная, так что и эти разговоры сводились к минимуму. Но он вдруг пришёл в гостиную, сел рядом на диван. Я не знала, что делать, что говорить — это была внештатная ситуация, понимаешь? Предложила ему пойти отоспаться, думая, что он пьяный, но он вполне трезвым голосом сказал: «Было бы лучше, если бы я был единственным ребёнком в семье». Как сейчас помню. Не знаю, был ли это алкоголь, или он действительно так думал. Хотя если даже он так думал, то нахуя мне об этом говорить? Мне самовыпилиться по его желанию? С чего вдруг вообще было это признание? В общем, мне тогда просто крышу снесло от этих слов, я пожелала ему скорейшей кончины и замахнулась, чтобы ударить. Он поймал мою руку и… Этот взгляд, будто Итер готов был меня убить. Как я ему вообще могла жизнь испортить? Как мешать, учитывая, что мы почти не общались? Зачем он это сказал? Ну… Ты, думаю, знаешь, что я не очень сильная и всё-такое, но в тот момент я уронила его на пол и сжала горло так, что он начал хрипеть. Мы с Итером подрались. Сильно. Разнесли всю гостиную — телевизор и, вроде, журнальный столик. Он не бил меня. В основном. Больше всего заламывал руки до синяков, прижимая щекой к полу, на котором валялись осколки. Это было очень унизительно, но я вывернулась и пнула его в лицо, так что норм. Я убежала тогда из дома, потому что мне было страшно, что Итер меня прирежет нафиг. Позвонила матери в час ночи, попросила приехать. Отец оплатил билеты, видимо, понимая, что так будет лучше для всех. Пока Итер был в школе, я быстро поскидывала вещи в рюкзак, запросила онлайн документы о переводе в другое учебное заведение и уехала в аэропорт. Вот так я и оказалась в Стиллуотере.       Эмбер, на ночёвке у которой они сидели, ошарашенно смотрела зрачками-точками на Люмин — Привер видела, как сильно они сжались, даже при слабом освещении лампы.       Маклагген до этого рассказа ела йогурт, но, слушая, так и застыла с ложкой на полпути ко рту.       Эмбер за всё время не проронила ни слова. Сейчас её глаза заблестели, она пыталась что-то сказать дрожащими губами.       Обычно Люмин решает свои проблемы бегством. Но от себя не убежишь.

***

      Выдох.       Пальцы отпускают натянутую тетиву. Край уха щекочет оперение. Стрела, с вибрацией прорывая воздух, летит к мишени. Сначала Аякс думает, что попал в цель, но приглядывается и понимает, что остриё воткнулось немного правее красного круга. Парень чертыхается, достаёт из чехла ещё одну стрелу.       — Ты задрал. Мы сидим здесь уже час, — позади слышится голос, — Не попал и не попал. Поплачь ещё.       Тарталья оборачивается и раздражённо смотрит на Скарамуша, вальяжно сидящего на трибунах школьного стадиона, где они уже действительно долго находятся. Парень выпускает последнее кольцо дыма изо рта и тушит сигарету о сиденье рядом, оставляя на синем пластике чёрный выжженный кружок.       — Сидишь здесь только ты. Я вообще тебя не звал, так что можешь съёбывать, — Тарталья, не прицеливаясь, натянул тетиву до предела и выстрелил в сторону мишени. Стрела пролетела мимо белого круга с разметкой, упав на траву, — Кайл, мать опять будет мозги трепать, что от меня сигаретами несёт. Не думаю, что «я просто рядом стоял», сработает ещё раз.       — Ну-ну, принцесса, скажи, кто тебя обидел? — Скарамуш поднялся с трибун, — Я кому угодно челюсть поломаю, только пойдём отсюда, — Кайл подошёл, поднял чехол для стрел с земли и всучил его Аяксу, — Всё, пиздуй.       Тарталья поплёлся к другому концу поля из коротко стриженного газона за стрелами. У Скарамуша как всегда были железные аргументы.       Парень действительно был расстроен. Из-за разговора с Люмин. Можно сказать, что она в очередной раз его обидела и именно ей Скарамуш должен был «челюсть поломать».       Всё закончилось неплохо — девушка вроде даже охотно дала свои контакты, поблагодарила ещё раз за помощь со справками и растворилась в темноте коридоров, но Тарталье до сих пор казалось, что Люмин делает это из вежливости, что всё не так. Будто он принуждал её к чему-то омерзительному. К общению с собой.       Аякс действительно не любил навязываться, немного эгоцентрично считая, что его сложно найти, легко потерять и невозможно забыть. С Люмин это не работало. Точнее работало, но у Тартальи после каждого разговора с ней оставалось дурацкое амбивалентное чувство незавершённости, как будто он неровно вырвал лист из тетради.       Сначала было просто забавно наблюдать за тем, как Привер гасится и краснеет рядом с ним — Тарталья просто не мог отказать себе в удовольствии помучать эту мямлю своим вниманием. Но каждый раз в ней как будто что-то ломалось в определённый момент, и Люмин начинала вести себя совершенно иначе: смотрела прямо, больше не боялась, открыто говорила, что думала. Аякса завораживали эти метаморфозы.       Поэтому он продолжал здороваться, улыбаться, интересоваться её здоровьем. Все эти душные попытки подружиться заканчивались молчаливой вежливостью или взрывами гнева и последующим раскаянием. Тарталья не понимал, что с ней не так.       Он отступил, ведь, как говорится, «не трогай — вонять не будет». Тарталья следовал этому принципу, пока Люмин сама не начала его трогать. «Может научишься обсуждать проблемы?» В общем, после сегодняшнего разговора около медпункта Аякс не знал, что и думать.       Тарталья вздохнул, направляясь с чехлом от стрел в руках по сырой траве обратно к Скарамушу, — голова раскалывалась. Парень достал телефон из заднего кармана джинс, чтобы посмотреть время: почти два часа — сегодня они действительно задержались дольше обычного. Взгляд на автомате прошёлся по новым уведомлениям.       «piper_libby: ээ… привет?»       «piper_libby: да, привет!       пишу первая, потому что не хочу, чтобы ты снова загонялся»       — Тарталья, давай резче, — раздражённый голос подошедшего Кайла, — И что это ты лыбишься, как дурак?       Обычно Аякс решает свои проблемы лицемерием и обманом. Но себя не обманешь.